А тем временем в особом баре гестапо «Эдем» решалась судьба диверсионной операции, которая, независимо от того, осознавали ли в полной мере ее значение организаторы или нет, должна была потрясти воображение всего мира.

– По-моему, нам уже совершенно ясно, – ударял ребрами ладоней по углу стола Кальтенбруннер, – что операцию, получившую кодовое название «Большой прыжок», следует готовить раздельно. Абвер готовит свой вариант, СД – свой. Это значит, что должны быть созданы две группы, подготовка коммандос которых велась бы совершенно автономно и в режиме особой секретности. При этом коммандос не должны знать, с какой целью их готовят и в каком районе мира им придется действовать.

– Это особой проблемы не составляет, – заметил доселе молчавший генерал Хансен, полусонно глядя прямо перед собой. В ходе всей беседы с мрачного, по-крестьянски грубоватого лица генерала не сходил один и тот же запечатленный в мимику вопрос: «Какого черта нужно было тащиться сюда? Спокойно решили бы и без меня». – Секретность мы обеспечим.

– Однако, подготовив две группы, мы все равно предстанем перед необходимостью объединять их усилия, – как бы между прочим заметил Канарис. – В противном случае предстоит неприятный выбор: кому предоставить право первой диверсионной ночи.

– «Право первой диверсионной ночи», – улыбнулся Шелленберг. – Неплохо сказано.

– Предоставим решение этого вопроса фюреру и Гиммлеру, – осуждающе перебил его почти на полуслове Кальтенбруннер.

Канарис вежливо пожал плечами. Общение с грубоватым верзилой Кальтенбруннером давалось нелегко всем, но у подчеркнуто вежливого Канариса резкость начальника Главного управления имперской безопасности вызывала особую неприязнь. Уже хотя бы потому, что на их отношения накладывалась давнишняя неприязнь, господствовавшая между двумя соперничающими ведомствами.

– Одним из условий отбора коммандос должно послужить их знание русского и английского языков, – поспешил заполнить напряженную паузу Шелленберг.

– Несомненно.

– Это само собой разумеется, – дуэтом поддержали его Канарис и Кальтенбруннер.

И это согласие по банальнейшему вопросу породило у обоих сторон надежду, что в конце концов встреча завершится почетным перемирием.

– Фюрер потребовал, чтобы подготовка операции велась под его непосредственным руководством, – продолжил Кальтенбруннер на волне этой надежды. – Но поскольку параллельно будут готовиться две группы, то и информация должна поступать из двух источников.

– Естественно, – признал Канарис.

– А чтобы не допустить ненужного соперничества, – выдержал многозначительную паузу обергруппенфюрер, как бы говоря своим собеседникам: «Все мы прекрасно понимаем, о чем идет речь», – сразу же сообщу, что о действиях группы, готовящейся по моему ведомству, я буду информировать фюрера через Гиммлера. Вопрос уже согласован.

Это была святая неправда. Вопрос согласован не был. Однако Гиммлер, узнай он об этой вольности, вынужден был бы простить его. Поскольку и самому рейхсфюреру интересно было бы узнать, решится ли Канарис лично пробиваться к фюреру или же пожелает избрать в посредники кого-либо из высоких армейских чинов.

– Что касается меня, то обо всех наиболее важных этапах, как обычно, буду информировать фельдмаршала Кейтеля, – не придал значения этой «придворной интрижке» Канарис. – Кстати, подготовку коммандос группы СС вы можете проводить в тренировочном лагере абвера «Квенцуг». И последнее: нам следовало бы подумать о главном исполнителе этой операции. Который в нужное время мог бы возглавить лучшие силы обоих диверсионных отрядов.

– И кандидатура которого была бы одобрена фюрером, – добавил Шелленберг. – Мы должны быть готовыми к тому, что он потребует от нас назвать такого человека.

Кальтенбруннер и Канарис с любопытством взглянули на бригадефюрера. Взгляды их затянулись, поскольку затянулось и молчание шефа службы политической разведки. Понадобилось еще какое-то время, чтобы Шелленберг понял, что от него, оказывается, ждут имени. Что это он, как выясняется, должен бросить к ногам шефов двух суперведомств того жертвенного барана, которого они потом ритуально преподнесут Гитлеру.

– Вы хотите, чтобы я назвал имя диверсанта, господа? – прямо спросил он, понимая, что дальше тянуть с ответом просто неприлично.

– От вас этого никто не требовал, – сухо осадил его Кальтенбруннер. – Кандидатуру еще следует тщательно обсудить.

– Но думаю, что мы все же имеем в виду одного и того же человека, – задумчиво произнес Канарис. – Единственного, чью кандидатуру фюрер поддержит безоговорочно.

– Или же назовет ее сам, если этого не сделаем мы, – неожиданно согласился Кальтенбруннер.

Имя первого диверсанта империи и «самого страшного человека Европы», как называла его западная пресса, штурмбаннфюрера Отто Скорцени произнесено еще не было. Но каждый из присутствующих понимал: речь может идти только о нем.