Мария Сардони проснулась оттого, что лицо ее припекали солнечные лучи. Приподнявшись на локте, она обвела комнату взглядом и с удивлением обнаружила, что лежит на полу, рядом с низенькой двуспальной кроватью. Часть одеяла укутывала ее ноги, другая часть оставалась на кровати, с которой она, по всей вероятности, свалилась часа два назад, даже не почувствовав этого.

– Где я, Господи? – вслух спросила она себя, не в состоянии припомнить, куда занесла ее нелегкая. Комната была довольно просторной и совершенно незнакомой.

– Эй, есть здесь кто-нибудь?! В этой чертовой келье?!

Ей никто не ответил. Зато она с омерзением определила, что дух из ее рта исходит такой, словно она дышала, сидя в винном погребе.

– Неужели опустошила весь тот графин, который внесла служанка-монахиня во время встречи с Паскуалиной? – покаянно взглянула Мария на икону с изображением другой кающейся – Марии Магдалины. Словно специально выставленной напротив похмельного ложа, в которое, поднявшись, она поспешно вернулась.

– Так есть кто-нибудь в этом Эдеме?! – воскликнула она еще раз, но, убедившись, что вряд ли удастся дозваться кого-нибудь, поднялась с постели и, пошатываясь, подошла к креслу, на котором было небрежно развешано ее одеяние.

Чувствовала она себя прескверно. Голова буквально разламывалась. Перед глазами все плыло. Пол пошатывался вместе с нею, словно при землетрясении в шесть баллов.

Еще не совсем одевшись, Мария заметила свисающий к перилам канатик и подергала его. Звука колокольчика она не услышала, однако не прошло и двух минут, как дверь отворилась и на пороге появилась служанка-монахиня. Возможно, та же, которая принесла вчера злополучный графин с вином.

«Уж не напоила ли меня Паскуалина, чтобы сделать более словоохотливой?» – закралось в ее душу омерзительное подозрение. К Паскуалине она относилась, как обычно относятся к доброй, чудаковатой, способной на самопожертвование простушке. Одобряя при этом ее жертвенную верность папе римскому, избранный ею полумонашеский-полусемейный способ сожительства и в то же время искренне, по-женски жалея ее. Уж кто-кто, а она, Мария Сардони, способна была оценить возможности Паскуалины, признавая, что эта женщина, с ее целеустремленностью и привлекательностью, достойна лучшей, и, прежде всего, мирской, светской жизни.

– Слушаю вас, княгиня Сардони, – напомнила о себе монахиня.

– Что, княгиня?! Кто вам сказал, что я княгиня?

– Что бы вы хотели на завтрак? – демонстративно не расслышала ее вопроса монахиня.

– Вы обратились ко мне, употребив аристократический титул. Кто вам назвал его? Сестра Паскуалина?

– Могу предложить немного вина, кофе и сладости, – вновь не обратила внимания на ее вопрос монахиня. Ей было уже далеко за тридцать. Смуглое, с запавшими щеками лицо, черные, горячечно полыхающие глаза религиозной фанатички… Во всяком случае Марии хотелось именно так определить тип этой женщины – «религиозная фанатичка».

– Несите, несите свое вино. Это вы обслуживали нас вчера?

– Ванная в конце коридора, направо. Пока я приготовлю все необходимое, успеете принять душ.

Мария осеклась на полуслове и вновь удивленно уставилась на монахиню. Только теперь во взгляде ее чувствовалось уважение к вышколенности монахини, которая вела себя так, словно была не от мира сего. А уж отвечала, как говорящая механическая кукла.

– Где сейчас сестра Паскуалина?

– В ванной вы найдете все, что необходимо, дабы освежить свой дух и свое тело. В этой ванной бывает только двое людей – папа и сестра Паскуалина, – все тем же черствым, монотонным голосом просвещала ее монахиня. Оказывается, завод куклы еще не кончился. Она продолжала служить.

– Прекратите этот свой иезуитский спектакль! – не сдержалась Сардони. – Извольте отвечать, когда вас спрашивают.

– Если у вас возникнут еще какие-либо просьбы – дерните за ручку колокольчика, – едва заметно склонила голову монахиня.

– Слушай, – с простодушием пьяного человека сказала себе Сардони, – может, она совершенно глухая?

Ее слова застигли монахиню у двери. Она остановилась, замерла, потом медленно оглянулась на Сардони.

– В таком случае вряд ли вам удалось бы вызвать меня этим звонком, княгиня Мария-Виктория Сардони, – такие чувства, как обида или раздражение, монахине, к счастью, были неведомы. Как и прочие пустоты человеческих отношений. Похоже, что обычные человеческие эмоции этому полусвятому существу вообще были чужды. Марии Сардони казалось, что она столкнулась с человеком из иного, нечеловеческого, мира.

«Своих служанок Паскуалина подбирает из привидений, – проворчала она, глядя на вежливо закрывшиеся за монахиней двери. – Но до конца принцип ее отбора тебе не понять. Знала бы эта монахиня, что меня уже сто лет никто не называл княгиней… Даже слышать этот титул чудно».

Сардони выглянула в зарешеченное ажурной паутинной решеткой окно. С неестественной яркостью зеленел газон. Голгофно вздымал ветви к небесам старый, нераспустившийся дуб. Через открытую форточку долетали брачные стенания птичьего дуэта.

«Если бы он тогда выстрелил… Если бы Квазимодо от СС нажал тогда на курок, ничего этого бы ты уже не видела и не слышала. Кого благодарить: Скорцени, Бога, судьбу, случай? Все равно «папесса» Паскуалина не поверит, что он способен сделать это из любви к тебе. Подозревает, что Отто подослал тебя в роли троянского коня. Пошли, княгиня Сардони, приводить в божеский вид дух и тело свое многогрешное».