– А вообще-то вы храбрец, Фройнштаг. – Скорцени сказал именно так: «храбрец», в мужском роде. Лилия должна была воспринять это как высшую степень похвалы. – Хотя и достаточно безрассудны. Правда, безрассудство иногда тоже называют храбростью. В этом один из жестких парадоксов войны.

– Но бывает наоборот, – сухо проговорила унтерштурмфюрер, гулко отстукивая каблуками по переходу замка, – истинную храбрость беззастенчиво клеймят безрассудством. Вы и сами, помнится, сидя в машине…

– Бывает, что клеймят, не спорю.

– Кстати, о безрассудстве чаще всего говорят, когда речь заходит о штурмбаннфюрере Скорцени.

– Ну уж я-то слышу об этом впервые.

– Хотите, чтобы судачили в открытую, в вашем присутствии?

– Боже упаси.

– Так что я всего лишь пытаюсь подражать вам. Насколько это возможно, будучи женщиной.

Остановились у двери комнаты Отто. Она была приоткрыта.

Скорцени выжидающе посмотрел на Лилию. Он чертовски устал сегодня – что есть, то есть. Но если бы Фройнштаг решилась зайти…

Они, «супруги Штайнеры», находились здесь уже четвертые сутки. Однако до сих пор унтерштурмфюрер так ни разу и не переступила порог комнаты своего «супруга». К тому же упорно сдерживала попытки Скорцени проникнуть и в ее келью.

«Непорядок, – сказал себе однажды по этому поводу штурмбаннфюрер. – С собственной женой разобраться не в состоянии».

Скорцени глянул на Фройнштаг. Лицо ее напоминало довольно непривлекательный восковой слепок, в чертах которого не стоило искать проявления каких-либо чувств. Нет, он не отважится предложить Фройнштаг зайти. Хотя, при всей своей усталости, не отказал бы себе в удовольствии провести этот вечер в обществе женщины.

– Вы решились пригласить меня?

– Вас это пугает?

– Могли бы заметить, что вне операции я пытаюсь избегать какого-либо общения с вашими парнями.

– Заметил. Ценю.

– Вот этого-то я как раз и не заметила.

– Я еще могу простить заждавшимся своих женихов невестам из «Союза германских девушек». Но вы-то солдат, Фройнштаг.

Сказав это, Скорцени приоткрыл дверь еще шире. В комнату они заглянули вместе. Замерли. Переглянулись. В его постели, обхватив руками оголенные смуглые ноги, сидела какая-то девица. Она предстала перед ними в нижней рубашке и, похоже, что появление в проеме двери мирно воркующей парочки ничуть не смутило ее.

– Вас… прислал… Кардьяни? – чуть ли не заикаясь, поинтересовался Скорцени на немецком.

– Си, синьор.

На вид ей не более двадцати. По-лебяжьи изогнутая шея, как и очертания пухлых оголенных плеч, показались штурмбаннфюреру прекрасными. Теперь у него были все основания сожалеть, что он так опрометчиво задержал Лилию у своей двери.

– Он послал вас прямо в постель?

– Си, синьор.

– Вам здесь удобно?

– В общем-то… Хозяин приказал дождаться вас в постели. И ни в коем случае не уходить, – объяснила девушка на плохом немецком, в котором, однако, чувствовалось влияние какого-то диалекта.

– Ничего не поделаешь, Фройнштаг, – развел руками Скорцени, прикрывая дверь. – Я держался, сколько мог.

– Да уж… Вижу, что держались.

– Спокойной ночи, унтерштурмфюрер. Сегодня мы с вами прекрасно поработали.

– Не обольщайтесь: основная работа, – кивнула Лилия в сторону девицы, – вам еще только предстоит.

Фройнштаг бросила тяжелый, преисполненный презрения взгляд сначала на Скорцени, потом на девицу и, повернувшись, направилась в конец коридора, где находилась ее комната. Выбирая эту обитель, Лилия явно исповедовала принцип: лишь бы подальше от штурмбаннфюрера. У нее были для этого все основания.