Проводник вывел группу Курбатова на небольшую каменистую возвышенность и, махнув рукой в сторону заходящего солнца, простуженным голосом просипел:

– Там – Польша, – это были первые слова, которые крестьянин с изуродованной осколками левой рукой произнес после того, как два часа назад, по приказу одного из лесных командиров-оуновцев взялся провести их к польской границе. – Еще три часа быстрого хода – и вы у кордона.

– Где теперь линия фронта? – уточнил подполковник.

– Фронт сейчас повсюду, а кордон – вон он.

Проводник мрачно посмотрел вдаль, окинул диверсантов оценивающим взглядом, как бы задаваясь вопросом: а способны ли эти люди на трехчасовой переход, и, даже как следует не попрощавшись, тронулся в путь.

– Значит, к вечеру мы уже будем в Польше? – как бы между прочим уточнил Власевич, шедший в их цепочке замыкающим.

– Да. Только в Польше вас ненавидят еще больше, чем здесь, – ответил проводник, не оглядываясь. – Там все против вас, русских: и красные, и белые, и просто поляки… Не пройдете вы эту землю, сгинете.

Фон Тирбах выхватил пистолет, чтобы «поблагодарить» за напутствие, но фон Бергер придержал его за руку.

– В тылу – чем больше стреляешь, тем меньше живешь. Поверьте мне. Наш полк стоял неподалеку от этих мест. Это был гарнизон самоубийц. Его так и называли.

Проводник, очевидно, почувствовал, что кто-то схватился за оружие, оглянулся и насмешливо посмотрел на Курбатова и немцев.

– Там, в конце взгорья, над родничком, стоит пастушья колыба, – обратился он к Курбатову. – Советую передохнуть. Дальше идти по болотистому лесу. Так что лучше выйти на рассвете.

Колыба представляла собой некое подобие большого бревенчатого шалаша или довольно примитивной хижины с кострищем посередине. Устланные прошлогодним сеном лежаки не делали это пристанище более уютным, чем оно было задумано, однако простроченные автоматными очередями кругляши свидетельствовали, что испытание на пуленепробиваемость оно уже прошло, и кому-то наверняка пришлось держать здесь бой.

– Отсюда до линии фронта – километров сорок, не больше, – молвил Курбатов, развалившись на одном из трех лож у дальней стены, лицом к выходу. – И мы пройдем их хоть по Польше, хоть по Чехословакии.

– Однако нечего нам вмешиваться в их великопольские склоки, – проворчал фон Тирбах. – Этот мир должен существовать без нас. Хватит с нас Дона и Украины.

– Ждать придется недолго, – успокоил его Власевич. Он уселся у входа, лицом к заходящему солнцу, и принялся старательно чистить пистолет, хотя обычно занимался только карабином. Для поручика это было своего рода ритуалом перед новым переходом. – Мы даже представить себе не можем, как опротивели, просто осточертели этому миру.

– Если мы до сих пор удерживаемся в нем, то лишь по Божьей оплошности, – согласился барон.

– Возможно, это та оплошность, которую стоит исправить? Не задумывались, барон фон Тирбах?

– Странные речи вы произносите сегодня, Власевич, – насторожился Курбатов. Его одолевал сон. Ему требовалось хотя бы часа полтора-два отдыха.

Словно бы уловив его настроение, Власевич умолк, и в хижине воцарилось полусонное молчание. При этом само собой подразумевалось, что он, Власевич, находится сейчас на посту.

– Господин подполковник, я могу попросить вас на несколько слов? – вновь не удержался поручик через какое-то время.

Курбатов открыл глаза, еще с минуту молча смотрел на бревенчатый свод колыбы и, так ничего и не ответив, поднялся.

Они подошли к крутому краю плато и уселись на кончике большой каменной плиты, очень смахивающей на надгробную. Прямо перед ними, за небольшим холмистым хребтом, вдруг загрохотала орудийными раскатами передовая. А слева, на северо-западе, разгоралось багровое зарево пожара, и невозможно было установить, что там горит: лес, деревня, склад с горючим или же полыхает сама пресыщенная пожарами и снарядами земля, огненный вал которой медленно надвигался на их каменный островок.

– Не пойду я туда, господин подполковник. Нечего мне там делать. Ради чего? Скитаться по польским болотам? Надевать германскую форму, чтобы сражаться против русских?

– Сейчас мы тоже сражаемся не против немцев.

– Когда сражаемся мы, русские с русскими, это одно. Это наша, гражданская, война. Но возвращаться сюда в германском мундире… После всего, что пришлось увидеть в России и на Украине…

– Мудрствование, поручик, мудрствование. Вы – диверсант, черт возьми. Вы знали, ради чего мы идем в Германию. Знали, на что идете.

– Теперь я бы не стал утверждать, что действительно представлял себе, на что иду. Наоборот, мне кажется, что из Маньчжурии я уходил совершенно иным человеком.

– Извините, Власевич, я этого не заметил. До сих пор вы сражались, как все. Только храбрее и яростнее остальных. Если изменения следует видеть в вашем диверсионном лихачестве, тогда я пожалуй, соглашусь…

Над плато пронеслись три звена бомбардировщиков. Натужный гул их моторов сотрясал лесистые окрестности, вызывая конвульсивное содрогание не только воздуха, но и земной тверди.

– Вы правы, нам не следовало предаваться мудрствованию, – угрюмо согласился Власевич. – Тем не менее нам обоим ясно, что там, за пределами Руси, для меня земли нет.

– А здесь она у вас есть?

Власевич недобро скосил на командира глаза и прохрипел что-то среднее между стоном и проклятием.

– Понятно. Прекратим этот бессмысленный спор. Я понимаю вас так, что вы отказываетесь следовать с группой и вообще выполнять мои приказы.

– Можно истолковать и так, – пожал плечами Власевич.

– Что же вы в таком случае намерены предпринять дальше? Возвращаетесь в Россию?

В этот раз молчание поручика было особенно тягостным и угрюмым. Власевич скрашивал его лишь тем, что вертел в руке пистолет – почищенный, заряженный…

– Пока не решил, – едва слышно проговорил он.

– Но все же? Возвращаетесь в Россию, остаетесь на Украине, попытаетесь пробиться назад в Маньчжурию?.. Что-то же должно последовать.

– Пока что постиг своим скудным умом только одно: идти в Германию не могу.

– Надеюсь, вы понимаете, что я не стану разоружать вас и гнать в Польшу под дулами автоматов? Уже хотя бы потому, что никогда не прибегаю к подобным методам.

– Благодарю, князь. Именно это я и рассчитывал услышать от вас. Рад, что имел честь служить под вашим командованием. Говорю это искренне.

Курбатов закурил – что случалось с ним крайне редко – и, отойдя к хижине, спросил:

– Разве что присоединитесь к националистам?.. Вы ведь, кажется, тоже украинец.

– Славянин, скажем так… Даже если бы националисты и признали меня, я бы умер среди них от тоски.

– Сомневаюсь. Что ж, ладно: до утра у нас еще есть время. Так что прощаться пока не будем.

– Уходить следует по-английски, не прощаясь. Это по-моему.

– Через два часа вас сменит фон Тирбах. И не вздумайте прибегать к последнему аргументу разуверившихся. Последнее это дело.

Курбатов докурил, вернулся в хижину и лег. Тирбах и Бергер уже спали, но подполковник еще минут двадцать ворочался, прислушиваясь к тому, что происходило за стенами хижины. Ему казалось, что до тех пор, пока он не спит, Власевич попросту не осмелится прибегнуть к «последнему совету» своего браунинга.

И оказался прав. Не прошло и пяти минут с той поры, когда он погрузился в чуткую дрему загнанного зверя, как вынужден был подхватиться от выстрела.

– Что случилось? – уже стоял посреди хижины растерянный фон Тирбах. – Кто палил?

Фон Бергер вопросов не задавал. Молча скатился на пол и, уложив автомат на полуобгоревшее бревно, приготовился к бою.

Но Курбатов как-то сразу сообразил, что до боя дело не дойдет. Выглянув из хижины, он увидел, что поручик Власевич лежит на краю плато, уткнувшись лицом в ту же каменную плиту, на которой оставил его. Он лежал, повернувшись лицом на восток, словно хотел подняться, чтобы идти в Россию, но споткнулся.

– Нет, поручик, – мрачно изрек Курбатов, обращаясь к фон Тирбаху, осматривавшему самоубийцу, – пистолет всегда был плохим советчиком. Оружие хорошо в бою, но совершенно не годится в собеседники.