Окончательно посадив катер на мель, поросшую кустарником, диверсанты замаскировали его со стороны озера и со стороны суши, и устроили себе трехдневный отдых.

От лесного хуторка, некогда подступавшего к северной оконечности озера, остались лишь пепелища. Из села по ту сторону реки рыбаки сюда тоже не наведывались, да, очевидно, мало осталось их в повоенной деревне, этих самых рыбаков. Поэтому диверсанты действительно чувствовали себя, как на курорте. В каютах по ночам было тепло и настолько уютно, что это казалось неправдоподобным. А днем светило по-полесски нежаркое ослепительное солнце, и вода уже была достаточно теплой, чтобы можно было устраивать купания. Да и запасов продуктов, перенесенных на катер с баржи, тоже пока что хватало.

Кто-то из экипажа катера был заядлым рыбаком, и теперь обе его удочки были пущены в дело. Рыбы в этом озерце водилось столько, что ею можно было накормить половину семеновской армии.

– Нет, князь, – уверял Курбатова поручик Власевич, к счастью для остальных, обнаруживший неслыханные познания и талант в кулинарии. – Мы никуда не уйдем отсюда. Мы окажемся последними идиотами, если позволим себе оставить эти райские кущи, вновь ударяясь в бессмысленные цыганские бега.

– И так потеряпи несколько дней, – охлаждал его романтические страсти барон фон Тирбах. – Откажись мы от этих блужданий по водам, давно были бы в Карпатах. В горах прорываться через линию фронта всегда легче.

И только капитан Бергер оставался невозмутимым. Вечно полусонное, исхудалое лицо его продолжало хранить на себе печать великомученичества; укоренившаяся в нем психология лагерника напоминала о величайшей из лагерных мудростей: «Не высовываться», – а то, что для остальных диверсантов казалось тяготами «цыганских бегов», для него все еще оставалось сладостью свободы.

Кроме того, у Курбатова создавалось впечатление, что не очень-то этот капитан вермахта стремился поскорее оказаться по ту сторону фронта. И не только потому, что не спешил на передовую. Просто что-то подсказывало ему, что офицер вермахта, умудрившийся попасть в лагерь военнопленных, с такой же неотвратимостью может попасть затем в лагерь гестапо. Ибо пойди докажи…

Однако их библейский спор относительно того, оставаться ли в раю или же предаваться бренным тяготам блудных сынов отечества, был решен совершенно неожиданным, хотя и естественным образом. Выглянув поутру на покрытую росой палубу, Курбатов услышал приглушенные голоса. В эту ночь он решил не выставлять охраны, чтобы дать возможность своим легионерам основательно отдохнуть перед дорогой, и теперь опасался, что рядом с катером, за холмом, устроена засада.

Едва он успел разбудить остальных диверсантов, как прогремели первые выстрелы, и пули начали испытывать на прочность бронь корабельной обшивки.

«То ли понятия не имеют, как подступиться к кораблю, то ли стремятся выманить из металлического чрева на палубу, а затем на берег, – прикинул Курбатов, залегая рядом с пулеметной башней, в которой устроился фон Тирбах. Тем временем Власевич уже подполз к орудийному щитку на носу, а фон Бергер засел у входа в машинное отделение. – Только бы не пустили в ход гранаты».

– Москали, сдавайтесь! – послышался крик неокрепшей юношеской глотки. – Все равно вам отсюда не уйти!

– Эй, москалюги, выходи, отвоевались!

– Что они там кричат, Власевич? – не понял Курбатов. – Что такое «москали»?

– Сейчас узнаем, – спокойно ответил Власевич, не оглядываясь.

Он выстрелил на голос, и мальчишеский, почти детский вопль раненого подтвердил его репутацию лучшего стрелка диверсионной школы Русского фашистского союза. В ту же минуту фон Тирбах прошелся по кустарнику и холму из крупнокалиберного пулемета, буквально выкашивая кусты и тонкие деревца. А Курбатов, приподнявшись, с силой метнул в сторону холма лимонку.

По выстрелам, последовавшим в ответ, Курбатов определил, что нападающих осталось двое и теперь они метнулись в разные стороны косы, у основания которой засел их «сто седьмой».

– Сдавайтесь, большевики, все равно сейчас подойдет подкрепление и всем вам конец!

– Стоп, прекратить стрельбу! – предупредил своих легионеров Курбатов. – По-моему, эти люди принимают нас за большевиков.

– Точно, – отозвался поручик Тирбах.

– Тогда вопрос: кто они? – продолжил мысль командира Власевич.

Однако первым нашелся капитан фон Бергер.

– Не стрелять! – решительно скомандовал он по-немецки. – Здесь германские солдаты! Здесь нет большевиков, не стрелять!

– Слухай, там нимци! – донеслось из-за холма.

– Брешут. Откуда им взяться здесь, да к тому же на катере?

– Еще один выстрел, и вы будете расстреляны! – вновь ошарашил их своим немецким беглый пленный. – Здесь капитан вермахта фон Бергер. Я представляю на Украине немецкое командование! Кто вы – националисты?!

– Да, националисты! – ответил один из нападавших по-немецки.

– Ну и накаркали вы, Курбатов! – удивился Власевич. – Действительно националисты.

– Бандеровцы? – спросил фон Бергер.

– Нет, батька Бульба!

– У них здесь что, до сих пор батьки гуляют, а, Власевич? А ты уверял меня, что Гражданская в этих краях давно закончилась.

– Вместе со мной – белогвардейские офицеры! – продолжал вести переговоры фон Бергер. – Они тоже против большевиков! Пусть один из вас подойдет к катеру. Слово офицера, мы гарантируем ему жизнь.

– Пусть один из вас подойдет к нам! – вновь последовал ответ на ломаном немецком.

Бергер помолчал, выжидая решения командира группы.

– Фон Тирбах, у вас нет желания пообщаться? – поинтересовался Курбатов. – По-моему, вы вполне сойдете за немецкого офицера.

– Могут раскусить, что я русский немец, и решить, что это подвох, будто меня выпустили в виде приманки.

– Тогда я пойду, – вызвался капитан. – Если они действительно националисты, стрелять в немецкого офицера вряд ли решатся. По крайней мере сейчас, когда мы и они, по существу, оказались союзниками.

– А раньше не были? – не понял Власевич.

– Раньше они нападали на наши посты и колонны не реже, чем на русские.

– Оказывается, у вас здесь были свои забавы, – великодушно подытожил обмен воспоминаниями Курбатов. – Благословляем, капитан фон Бергер. Постарайтесь держаться поубедительнее.

– Не забудьте, капитан, что мне обещано по кружке пива в каждом из пивных подвальчиков вашего Брауншвайса[54].

– Я утоплю вас в пиве, – мечтательно произнес капитан, не слишком-то храбро выходя из своего укрытия. – Если только меня сегодня же не погрузят в это лесное болото.

С палубы он действительно спускался не слишком храбро, тем не менее во время переговоров вел себя настолько самоуверенно, что у националистов не осталось ни малейшего сомнения в том, что перед ними немецкий офицер. Самым убедительным аргументом послужило то, что в момент, когда парнишка, сопровождавший представителя Центрального штаба ОУН и выступавший, очевидно, в роли проводника, попытался взять его в заложники на время, пока Орест, как звали представителя, будет беседовать с остальными диверсантами, фон Бергер, не задумываясь, съездил ему по физиономии, а когда тот упал, презрительно назвал русской свиньей и, перешагнув через него, спокойно направился назад к катеру.

– Подождите, господин капитан! – остановил его Орест. – Вся наша стычка – глупое недоразумение. Мы оказались здесь случайно, идем на Волынь. Так что сейчас все прояснится.

– На катере есть немного оружия. Все оно – ваше, – снисходительно принял этот жест примирения капитан вермахта.