– Господин штурмбаннфюрер, на траверзе – конвой союзников.

Скорцени и князь Боргезе вопрошающе переглянулись и с сожалением осмотрели заставленный едой и бутылками стол, словно предчувствовали, что им навсегда придется покинуть эту теплую каюту.

– Вам, унтерштурмфюрер Фройнштаг, пожалуй, лучше остаться здесь, – посоветовал Скорцени, снимая с вешалки свой кожаный плащ. – Вместе с графиней Стефанией.

– С каких это пор вы стали щадить мои нервы, штурмбаннфюрер? – незло, почти тронуто поинтересовалась Лилия, поднимаясь вслед за мужчинами.

Красавица Стефания продолжала сидеть, откинувшись на спинку кресла и молча наблюдая за выходом своих спутников на палубу, словно костюмер за выходом на сцену второстепенных артистов.

– Пытаюсь, Фройнштаг, пытаюсь…

Полковник Боргезе взял Стефанию с собой только потому, что Фройнштаг увязалась за Скорцени, и он, как истинный итальянец, чувствовал бы себя крайне неловко, если бы пришлось соревноваться в комплиментах единственной даме с самим «первым диверсантом рейха».

– Конвой внушительный? – обратился Скорцени к вахтенному офицеру. Он был единственный на этом итальянском крейсере, кто владел немецким, и командир корабля использовал его в качестве переводчика.

– Три транспортных корабля под прикрытием четырех легких военных.

– Они уже заметили нас?

– Не уверен. Пока что скрываемся за скалами и пеленой тумана. К тому же им трудно будет понять, кто мы. Вряд ли англичанам придет в голову, что сюда, почти к Тосканскому архипелагу, проник крейсер, оставшийся верным Муссолини.

– В Пьомбино следуют, – проворчал Боргезе. – Подкрепление для войск, рвущихся к Флоренции.

– Несчастная Италия, – сокрушенно покачала головой неожиданно появившаяся графиня Ломбези.

– Время причитаний кончилось, – сказал Скорцени. – Настало время действий нашего любимца смерти.

На корабле уже была объявлена тревога, и экипаж поспешно занимал свои места у орудий и торпедных аппаратов. В бинокль Скорцени видел, как конвой медленно приближается к темнеющему неподалеку островку, намереваясь обойти его у южной оконечности. На транспортах уже заметили их корабль, и одно из судов сопровождения начало отдаляться от строя, как бы прикрывая его и в то же время пытаясь выяснить намерения итальянца.

– Господин капитан первого ранга, – переводил вахтенный то, что доносилось из переговорного устройства, – англичанин запрашивает, кто мы. Что передать?

– Что мы подчиняемся правительству маршала Бадольо! – простуженно прокричал в ответ командир крейсера. – И что нам уже сообщили о прибытии их транспорта.

– Рискованное заявление, – объяснил вахтенный офицер специально для Скорцени. Но пусть томми поломают голову над тем, кто успел сообщить нам об этом.

Скорцени одобрительно кивнул и, приказав командиру двигаться к северной оконечности скалистого островка, поинтересовался, готов ли катер-торпеда со смертником.

– Я лично проверил: готов, – сразу же доложил невесть откуда появившийся адъютант Родль.

– Кому выпала честь? Райсу? – уточнил на всякий случай штурмбаннфюрер.

– Уже знакомому вам.

Скорцени вспомнилась тщедушная фигурка зенитчика из команды «Марине-коммандос-5», его плечики-крыльца, бледное бескровное лицо.

– Унтер-офицера ему присвоили, – поспешил заверить штурмбаннфюрера Родль, оставляя вслед за ним капитанский мостик. – Камикадзе счастлив.

Пепельно-серый вал тумана, зарождавшийся где-то в глубинах материка, на перевалах Апеннин, медленно накатывался на Тирренское море, вбирая в себя россыпь прибрежных скал и мелких островков и покрывая своим невзрачным шатром все пространство между полуостровом и Корсикой. Казалось, что и острова, и крейсер «Неаполь», и вражеский конвой – все медленно погружается в холодную, облаченную в едкую влажную пелену преисподнюю.

«Человек-торпеда» уже был готов к своей первой и последней атаке. Черный, позаимствованный у подводников комбинезон, черный берет, черные перчатки, почерневшее от страха лицо смертника… Из боевой рубки, в которой Райс провел последние минуты, ожидая приказа, он вышел в сопровождении еще одного камикадзе и офицера-инструктора.

Рюмка шнапса, который офицер налил из небольшой фляги, была поднесена не столько для храбрости, сколько для того, чтобы напомнить немецкому камикадзе о чашечке саке, священной для его коллег с японского острова Формоза.

– Это моя атака, господин штурмбаннфюрер, – узнал Райс эсэсовца, который несколько дней назад инспектировал морскую базу и курсы смертников.

– Изберите один из транспортных кораблей, унтер-офицер, – сухо напутствовал его Скорцени, не желая подчеркивать, что речь идет об атаке камикадзе. – Мы пойдем наперерез конвою, а вы укроетесь за островком. Как только крейсер откроет огонь, отвлекая внимание кораблей прикрытия, на максимальной скорости направляйте катер на первый корабль конвоя.

– Есть, господин штурмбаннфюрер.

Корабль замедлил ход. Лебедка спустила на воду небольшой катер. Уже на трапе Фройнштаг окликнула смертника:

– Погодите, Райс!

Смертник вздрогнул от неожиданности, остановился и медленно взглянул на приближающуюся к нему женщину в эсэсовской форме. Очевидно, его больше всего поразило то, что он вообще видит здесь женщину. На корабль он взошел уже после того, как князь Боргезе, Скорцени и две женщины из их сопровождения засели в кают-компании, и даже не догадывался, что на борту есть хотя бы одна женщина.

– Фройнштаг! – окликнул Скорцени, пытаясь остановить девушку. – Унтерштурмфюрер, назад! – рявкнул он так, что крейсер должно было качнуть, словно от порыва цунами.

Но Фройнштаг все же приблизилась к Райсу, обхватила ладонями его лицо и поцеловала в щеку.

– Вы герой, унтер-офицер. Я поцеловала вас за ту, которая поцеловать уже не сможет.

– Я вам завидую, Райс! – крикнул толстячок-инструктор, живот которого вряд ли позволил бы ему втиснуться в узкую рубку катера. – За такую награду я готов занять ваше место!

Командир крейсера и Боргезе сдержанно улыбнулись. Графиня Ломбези, мало чем отличавшаяся в своем мундире морского офицера от мужчин, негромко захлопала в ладоши. И лишь провожавший Райса смертник, взятый на борт в качестве дублера на тот случай, если Райс вдруг струсит, стоял бледный и хвалил Господа за то, что жребий атаки выпал не ему.

– Прекратите этот спектакль! – зло прорычал Скорцени, свирепо осмотрев собравшуюся публику. – Командир, займите свое место! Как только катер приблизится к островку, открывайте огонь изо всех орудий и уходите в сторону Корсики.

– Спасибо, унтерштурмфюрер, – осипшим голосом проговорил камикадзе, – это было по-человечески трогательно.

Он торопливо занял свое место за рулем, и еще через несколько мгновений, взревев мотором, катер торпедой понесся к черной громадине скалы.

– Ваш поцелуй должен положить начало традиции моих коммандос, – пожал локоть Фройнштаг князь Боргезе, уводя ее назад, в чрево корабля. – Или, точнее, ритуала. Последний поцелуй итальянки.

– Вы хотели сказать: «Смертельный поцелуй итальянки», – невозмутимо поправила его Фройнштаг, благодушно посматривая на некстати рассвирепевшего Скорцени, ярость которого она приписывала его ревности. Хотя, прерывая ее сцену прощания, штурмбаннфюрер думал совершенно об ином – о том, как трудно выбирать между самоубийством и женской лаской.

* * *

Издали островок был похож на динозавра или гигантского морского змея. И первый корабль сопровождения не спеша выходил из-за него, словно вываливался из пасти этого чудовища.

Ринувшись наперерез, «карманный» крейсер «Неаполь» на какое-то время открыл линкору свой борт, но лишь для того, чтобы ударить по нему и по первому транспортному судну изо всех орудий. Для англичан этот залп оказался полной неожиданностью. Решив, что их ждет засада за островом из нескольких кораблей, конвой начал замедлять ход, чтобы укрыться за скалистым хребтом «морского змея».

Но прежде чем подставить англичанам свою корму, «Неаполь» дал еще два залпа – и борт транспортного судна окутался дымом. Даже все еще не развеявшийся туман не мог скрыть от Скорцени, что почти вся палуба этого явно не боевого корабля буквально забита людьми.

«А что, достойный объект атаки, достойный…» – холодно оценил штурмбаннфюрер и, отыскав окулярами бинокля катер, проворчал:

– Ну какого черта ты тянешь? Атаковать, атаковать! – приказывал так, словно пытался мысленно воздействовать на смертника.

Ответный залп англичанина почти накрыл крейсер, однако снаряды легли по правому и левому бортам, и только один из них задел кормовую орудийную башню. Следующий залп омыл фонтанами взрывов корму, но преследовать «Неаполь» корабли охраны не решились.

Скорцени видел, как катер смертника выскочил из-за скалистого мыса, пронесся между взрывами снарядов, выпущенных крейсером, проскочил между кораблями охраны…

Еще через несколько секунд над морем вознесся огромный султан взрыва, напоминающий извержение подводного вулкана. Два менее сильных взрыва прозвучали уже как залп прощального салюта над могильной колыбелью морского камикадзе.

– Вот во что обходится нашим врагам жизнь одного храброго германца, князь, – поучительно молвил Скорцени, словно полковник Боргезе был противником этой атаки. – Самопожертвование одного германца да полцентнера взрывчатки – вот и все, что понадобилось, чтобы нанести англичанам такой урон, какой вряд ли сумели бы нанести в открытом бою две-три дивизии. Так мы и будем действовать впредь, любимцы смерти.

Вернувшись в кают-компанию, Скорцени увидел, что обе женщины уже сидят за столом и спокойно о чем-то переговариваются. О своей недавней «ревностной» ссоре они позабыли, залпы разъяренных врагов их не пугали, а то, что происходило несколько минут назад на палубе, – воспринимали как небольшое приключение. За стол они вернулись в таком настроении, словно поднимались на палубу поразмяться и подышать свежим воздухом.

– Это произошло? – спросила Лилия Фройнштаг, прервав беседу.

– С вашего благословения.

– Тот взрыв? Нет? Попадание снаряда?..

– Это был не взрыв, – мрачно возразил Скорцени. – «Жгучий поцелуй истинной германки» – так теперь будет именоваться вознесение на небеса любого камикадзе.

– Романтичная традиция, – согласилась Мария-Виктория.

Внимание Скорцени привлекла книжка, накрытая ладонью унтерштурмфюрера. Испросив разрешения, он взял ее в руки и увидел, что это томик стихов Петрарки на немецком.

– Вот уж не догадывался, что вы увлекаетесь поэзией, Фройнштаг.

– Я тоже не догадывалась, что, готовясь к своей гибельной атаке, унтер-офицер Райс каждую свободную минуту брал в руки томик этого великого итальянца.

Скорцени открыл книгу в том месте, где лежала самодельная закладка, сделанная из страницы школьной тетради.

«Не знаю мира и не веду войны, – прочел он подчеркнутые карандашом строчки, – пылаю между страхом и надеждой; оставаясь холодным, как лед, взлетаю под небеса и ползаю по земле. Хочу обнять весь мир, но все ускользает из моих рук…»

– «Хочу обнять весь мир, но все ускользает из моих рук», – задумчиво повторила Фройнштаг. – Меня вдруг осенила странная мысль: жизнь зарождается из взрыва страстей и взрывом страстей завершается.

Лилия вопросительно взглянула на штурмбаннфюрера.

– Никогда больше не допущу вас к подобным странствиям, Фройнштаг. Становитесь мыслителем. Это опасно! Видит Бог, ни в одной армии мира такое не поощряется.