Прибыв в штаб Роммеля, фон Клюге быстро ознакомился с положением на фронте и, не вникая в детали прорыва, устроил взбучку штабистам, а также присутствовавшим командирам армий и некоторых дивизий. Генералитет фронта ответил ему мрачным молчанием. Генералитет, но не сам Роммель. Отпустив из элементарного чувства такта своих генералов, он теперь уж по-настоящему схлестнулся с новым командующим.

– Видите ли, в чем тут дело, фон Клюге. Я не против той взбучки, которую вы здесь устроили моим полевым генералам, – этому народцу накачки еще никогда не вредили. Но я не потерплю, чтобы вы пытались командовать мной, руководствуясь тем «бергхофским» стилем фюрера, которым успели заразиться в ставке, пребывая там на фюрерских харчах.

– Как вы смеете?! – опешил новый командующий, сраженный «фюрерскими харчами». Кроме всего прочего, он знал, сколь популярен «герой Африки» в любой офицерской компании и как прислушиваются к его суждениям. Сколько всяческих острот гуляют по штабам по воле этого любимца судьбы! – Как вы позволяете себе говорить со мной так?!

– А почему бы и нет? – уселся Роммель на краешек стола. – Почему бы нам не поговорить как фельдмаршал с фельдмаршалом? – напомнил ему о равности чинов и заслуг перед рейхом. – Причем сделать это сразу же, в первый день вашего вступления в должность.

– Что ж, – устало плюхнулся в кресло фон Клюге, побагровев от гнева и осознания той наглости, с какой Роммель осмеливается вести с ним разговор. – Допустим… Поговорим как фельдмаршал с фельдмаршалом. Только не думайте, что способны запугать меня сногсшибательными данными о численности танков, орудий и дивизий. Всей этой цифирью я владею не хуже вас.

– А я и не собираюсь вас разочаровывать в той цифири, которой вы овладели, отдыхая в «Бергхофе». Наоборот, предлагаю сейчас же, немедленно вылететь на фронт. И помотаться хотя бы по ближайшим тылам, если уж не по передовой. Мы сделаем это вместе. А потом вернемся и поговорим.

Несколько минут фон Клюге колебался, не зная, как отреагировать на предложение. Он уже твердо решил для себя, что потребует освободить Роммеля от командования группой армий «Б» во Франции, несмотря на то, что авторитет этого полководца довольно высок и его отстранение вызовет крайне негативную реакцию не только среди генералитета фронта, но и в штабе Верховного главнокомандования. Не зря же фюрер отважился только на то, чтобы отстранить от должности Рундштедта, в то время как прежде всего следовало отстранить «героя Африки».

Но для того, чтобы он, Клюге, имел право потребовать изгнания Роммеля, он обязан был прежде побывать вместе с ним на фронте. Чтобы потом не было недомолвок.

– Согласен, – наконец решился он. – Прикажите приготовить самолет командующего. Позволяю вам выступить в роли гида.

Два последующих дня оба фельдмаршала, помирившись между собой и с судьбой, колесили по дорогам Франции, переправляясь из штаба в штаб, с участка на участок. Несколько раз они сбивались с маршрута, оказываясь на передовой в самых гиблых местах, поскольку за то время, пока они добирались до указанного пункта, линия фронта резко изменялась. К тому же на исходе второго дня их самолет чуть было не сбили свои же зенитчики, а затем их «опель-адмирал» попал под перекрестный огонь противника, и только благодаря исключительному хладнокровию водителя они смогли спастись бегством в небольшом холмистом лесу, в котором пришлось просидеть несколько часов, пока их не прикрыл своим огнем случайно оказавшийся рядом сильно потрепанный в боях саперный батальон.

Возвращаясь на самолете назад, в Париж, фельдмаршалы угрюмо молчали. И только на аэродроме фон Клюге все же не вынес тяжести своего горделивого затворничества.

– Вы, Роммель, правильно сделали, заставив меня сразу же побывать на фронте, – усиленно шевелил он жилистыми челюстями, старательно пережевывая каждое слово. – Что ни говори, а оттуда, из «Бергхофа», ситуация видится совершенно по-иному, позор без всякого приличия.

– Все зависит от того, с какой «Горы»[35] смотреть, – поучительно согласился Роммель, однако заострять разговор не стал. Тем более что из штаба Фромма ему уже сообщили: фон Клюге тоже, в принципе, дал согласие на сотрудничество с валькиристами, а следовательно, через несколько дней, как только покушение на Гитлера будет осуществлено, они могут оказаться единомышленниками. Мало того, обязаны будут предстать перед англо-американцами таковыми. Иначе Монтгомери попросту не захочет иметь с ними дела.

Уже в штабе Роммель вновь вспомнил о том, что фон Клюге тоже валькирист, и примирительно предложил:

– Теперь мы должны потребовать от фюрера абсолютной свободы действий. Только тогда сможем полагаться на своих солдат и свой опыт. А от его Верховного штаба – реальных подкреплений.

– Уверен, что ни того, ни другого мы не получим.

– Я уверен в этом не меньше вас. Но мы должны требовать свободы действий.

– Требовать чего-либо от фюрера бессмысленно. И крайне опасно. Особенно если учесть, что и назойливых просьб он тоже не терпит.

– А чем мы рискуем сейчас? – Роммелю вспомнилось, с каким облегчением вздохнул предшественник фон Клюге фельдмаршал фон Рундштедт в кабинете фюрера, когда узнал, что груз нормандского позора отныне переложен на плечи других. – Боитесь, что фюрер отстранит вас от командования, еще, по существу, не дав принять дела?

– Иногда мне кажется, Роммель, что я уже давным-давно ничего не боюсь. Вообще ничего. Срабатывает лишь элементарный инстинкт самосохранения. Но ведь инстинкт есть инстинкт, позор без всякого приличия.

– В таком случае у меня просьба. Сейчас я составлю телеграмму фюреру. В которой выскажу ему все, что считаю необходимым. Она, конечно же, уйдет с вашего благословения, но за моей подписью. Исключительно из уважения к вашему инстинкту. Авось хоть какую-то пользу извлечь из нее нам все же удастся.

– Телеграмм за вашей подписью – сколько угодно, – довольно легкомысленно согласился фон Клюге, чувствуя крайнюю усталость, вызванную не только их фронтовыми похождениями. Самое время было на часик-другой прилечь, как это он всегда делал у себя на Восточном, в группе армий «Центр».

«Мой фюрер, положение значительно серьезнее, чем вы можете себе представить, – быстро набросал Роммель текст небольшой телеграммы. – Наша неравная борьба с врагами рейха приближается к своему естественному завершению. – А немного поразмыслив, решился добавить: – Прошу вас, фюрер, незамедлительно сделать выводы из обстановки на фронте вторжения и предпринять все возможное для спасения не только армии, но и рейха. Фельдмаршал Роммель».

Приняв из его рук этот текст, начальник штаба генерал Шпейдель внимательно прочел написанное и огорченно взглянул на командующего. Он слишком любил Роммеля, чтобы спокойно встретить падение своего кумира.

– Но ведь вы же понимаете, что тех выводов, которые имеете в виду вы, фюрер никогда не сделает. Уже хотя бы потому, что не готов сделать их.

– Вы хотели выразиться точнее, генерал, – не способен. Ни командовать, ни управлять страной, ни решиться на переговоры.

– Не мне судить, но факты говорят о том, что, пожалуй, в какой-то степени вы правы.

– Так вот, генерал, если и в этот раз фюрер не извлечет для себя никаких уроков и не сделает должных выводов, то нам не останется ничего иного, как действовать[36]. Причем очень решительно, – оглянулся он на задремавшего фон Клюге. В ответ командующий фронтом с трудом сдвинул с места свои тяжеловесные челюсти и прожевал нечто нечленораздельное, что можно было истолковать и как согласие, и как протест. – Причем действовать самым решительным образом, – завершил свою мысль Роммель. – Не во имя фюрера, во имя Германии.

– Клятвы… – иронично вздохнул умудренный жизнью и штабными интригами фон Клюге, явно намекая на то, что отлично понимает, о чем идет речь. – Все клятвы, заверения и снова клятвы… Кар-бо-на-рии, позор без всякого приличия.

Через несколько дней самолет, из которого фельдмаршал Роммель на бреющем полете пытался осмотреть линию фронта, был обстрелян. Пилот с огромным трудом сумел посадить подбитую машину, и тяжелораненого фельдмаршала доставили в армейский госпиталь.

Злые языки поговаривали, что обстреляли самолет командующего свои же, эсэсовцы. И что гибель опального фельдмаршала в бою, над линией фронта, вместе с самолетом, вполне устраивала бы всех – и фюрера, и фон Клюге, и даже самого Роммеля. Кто мог знать, что «герою Африки» суждена иная участь и что развязка все равно наступит очень скоро, но будет более драматичной.