– Так вы уже пришли в себя, капитан?

– Пришел, – мрачно заверил подполковника Кульчицкий.

– Когда-нибудь это должно было наступить.

– Будь оно все проклято!

Они гребли обломками досок. При этом каждый стоял на одном колене, спиной друг к другу, а между ними стонал и скрежетал зубами раненый Радчук. Курбатов уже не раз молил Господа, чтобы он наконец потерял сознание, но Радчук упорно оставался по эту сторону жизни, словно за какие-то прегрешения Господь решил взять его к Себе вместе со всеми его физическими и душевными страданиями.

Река теперь казалась значительно шире, нежели это представлялось с того берега, и чем упорнее диверсанты гребли, тем черная полоса косогора, к которому они должны были причалить, чудилась все отдаленнее. Уже окончательно стемнело, и Курбатов настороженно прислушивался к тишине на том берегу, предчувствуя, что она вот-вот взорвется пальбой и яростью новой, теперь уже ночной схватки.

– Я струсил, господин подполковник. Только сейчас я по-настоящему понял это и уже никогда не смогу простить себе, – взволнованно каялся Кульчицкий.

– Не утешайте себя, это действительно была трусость, – безжалостно казнил его Курбатов. – Но только выслушивать ваши раскаивания я не собираюсь.

– Тогда выслушайте мою исповедь, – неожиданно прохрипел Радчук.

– Вашу, поручик? Прекратите, для вашей исповеди еще не время. Доберемся до ближайшей деревни, попытаемся найти фельдшера.

– А знаете, это прекрасно, что я умру на Дону. Казачьем Дону… Все они только об этом и мечтали – чтобы на Дону… «Колыбель Белого движения» и все такое прочее. Пели и плакали. Пили, плакали – и стрелялись, стрелялись…

– Кажется, бредит, – проворчал Кульчицкий. Чувствуя себя виноватым, он старался не поддерживать разговор ни с Курбатовым, ни с Радчуком.

– Пока нет, – возразил раненый. – Пока еще… Они там, в Югославии, действительно много… пили, плакали и стрелялись… собратья ваши, белые офицеры.

– Наши? – переспросил Курбатов, настораживаясь. – Вы разве не белый офицер?

– Но я завидовал даже тому, – не слышал его Радчук, – что они могли стреляться… как офицеры… Завидовал даже этому… Потому что они – офицеры. Они могут пить за Матушку-Россию, плакать и стреляться.

– Позвольте, так вы жили в Югославии? – спросил Курбатов, лишь бы поддержать разговор. – Мне сказали, что вы вроде бы прибыли из Персии.

– Так оно и было. В Маньчжурию – из Персии… Однако началось все там, в Югославии. Их там много было. В основном врангелевских. Случались еще кутеповцы. Те потверже были, не стрелялись, ждали своего часа.

– Вам лучше помолчать, тяжело ведь.

– Это исповедь, господин… подполковник. В исповеди можно… – Радчук закашлялся, и Курбатову показалось, что он захлебнулся собственной кровью. Однако и в этот раз штабс-капитан все же сумел вырваться из объятий смерти.

– …Они стрелялись, и я завидовал этому… Потому что офицеры…

– Что вы заладили, штабс-капитан? – кончилось терпение у Кульчицкого. – «Как офицеры, как белые…» Вы-то в конце концов кто, не белый офицер? Подосланы ЧК – так и скажите. Одной пулей больше – только и всего.

– В этом-то и состоит моя исповедь, – как бы облегченно вздохнул Радчук, признательный капитану за то, что задал вопрос, которого не догадался задать князь Курбатов. – Это они – белая кость… А я всего лишь цыган, полукровок. Отец – цыган, мать – кубанская казачка… Совсем мальчишкой был, играл на скрипке в оркестре… в ресторане для русских офицеров.

– Позвольте, так вы… не офицер? – не сумел скрыть своего презрительного недоверия Кульчицкий. Польский гонор всегда подводил его. Даже тогда, когда именно гонор должен был бы спасать от позора, как там, на левом берегу Дона.

– Нет, конечно, – что-то заклокотало в горле Радчука, но Курбатову трудно было поверить, что это смех. – Какой из меня, к черту, офицер? Цыган-полукровок. Цыганчук Гуцо…

– Кто? – нервно спросил Курбатов.

– Гуцо. Прозвище такое.

– Ах, Гуцо… Прозвище как прозвище, – неожиданно миролюбиво признал подполковник. – Но все же?..

Теперь берег был уже совсем рядом, однако Курбатов и Кульчицкий забыли о веслах, поднялись на ноги и, держа обломки досок, словно винтовки с примкнутыми штыками, которыми готовились прикончить раненого чужака, застыли над «лжеофицером-полукровком».

– Объяснитесь, поручик, – не сдержался Курбатов. – Скажите, что все слышанное нами – бред.

– Какой уж тут бред? Впрочем… А Радчуком был тот молоденький поручик, что квартировал у хорватки по соседству с нами. Я знал, что он застрелится, и ждал этого часа, ходил вслед за ним в лес, подсматривал, как он репетирует самоубийство, решается. Когда же это наконец произошло, я забрал его пистолет и документы, закопал тело и пробрался в Болгарию. Он тоже был смуглолицый. Мы немного похожи. А поручиком он стал уже в Югославии, так что сокурсников по офицерскому училищу в Маньчжурии у него быть не могло…

– Вот почему вы так сторонились офицерского общества, – задумчиво произнес Курбатов. – И от диверсионной школы отказывались, потому что боялись усиленной проверки контрразведки…

– Что ж тут непонятного? – согласился Радчук. – Боялся, конечно. Вот и вся моя исповедь, господин подполковник, вся моя… исповедь… Теперь судите, стреляйте…

Он тяжело, с болезненным выдохом, встрепенулся и затих. Курбатов подумал было, что лжеофицер скончался, но, наклонившись, понял, что это еще не смертный час.

* * *

В ту самую минуту, когда их плот уткнулся в прибрежную корягу, с противоположного берега донеслись звуки выстрелов, и стало ясно, что те двое истребителей, которые спаслись бегством, уже успели прибыть с подкреплением. Правда, судя по выстрелам, довольно жидковатым, всего человек пять-шесть. По тому, как неспешно огрызался карабин Власевича, Курбатов определил, что Черный Кардинал и фон Тирбах успели смастерить плот и находятся где-то посредине реки, чуть выше их по течению.

– Мы не сможем помочь им, князь, – раздосадованно молвил Кульчицкий.

– Если они уже на реке – уйдут.

– Я не стану утруждать вас, господа офицеры, – вновь ожил Радчук. Курбатов решил так и называть его, не мог же он признать, что человек, которого несет по прибрежному склону Дона, – не офицер, а всего лишь цыганчук Гуцо. – Вставьте мне в руку пистолет, Кульчицкий, окажите любезность. А еще лучше – пристрелите, как старую цыганскую лошадь.

– Это должны сделать вы сами, – внушающе посоветовал капитан, как только они остановились передохнуть, и вложил ему в ладонь его же пистолет.

Курбатов порывался остановить их обоих, но так и не решился. Прекрасно понимал: Радчука им уже не спасти, а с тяжелораненым далеко не уйдешь.

– Может быть, вместе с документами и кителем штабс-капитана Радчука я перенял и судьбу его, как думаете, подполковник?

– Вы ведь завидовали этой судьбе. Надеюсь, вы не убили этого страдальца-офицера.

– Упаси Господь.

– Все остальное, сколь бы тяжко оно ни было, вам простится.

Курбатов умолк и вновь прислушался к выстрелам, доносившимся с того берега Дона. В этот раз карабин Власевича молчал, и Курбатову очень хотелось верить, что Черный Кардинал всего лишь сменил его на самодельное весло. За время их похода князь привык, буквально привязался к этому человеку, потому плохо представлял себе группу маньчжурских легионеров без него.

– Так оно и произошло, – простонал цыганчук Гуцо, слушая уже только самого себя. – Так и произошло. Ведь надо же… Напиваясь, Радчук, тот, истинный, Богом сотворенный, всегда плакал и мечтал умереть на берегу Дона. Почему Дона – не знаю. Ведь родом-то был с Украины, откуда-то из Подолии. И вот меня, лже-Радчука, судьба, дьявол обвели вокруг всего мира, через Болгарию, Турцию, Персию, Китай… чтобы погубить на том самом… берегу Дона. Смертельная рулетка, как сказал бы Власевич.

– Послушайте, поручик, – задержал его руку с поднесенным к виску пистолетом Курбатов. – Слово офицера, что никто не узнает о том, что мы только что слышали от вас. Даже Тирбах и Власевич. Для всех нас, для всего белого офицерства вы погибли на Дону как офицер, штабс-капитан Радчук.

– Признателен, князь. Это по-офицерски. Просить не решился. Но по-божески, а значит, по-офицерски, – сухим щелчком спускового крючка поставил он точку на исповеди длиной в сумбурную, преисполненную лжи и опасностей жизнь лже-Радчука.