Оставив шестиместный «мерседес» с охраной у подножия горы, Гитлер в сопровождении двух телохранителей прошел по тускло освещенному коридору-тоннелю к лифту.

Пробитая в могучей скале шахта, как и сама горная резиденция фюрера «Орлиное гнездо», до сих пор оставалась гордостью Бормана, под руководством которого в тридцатые годы тайно возводилось все это альпийское пристанище вождя. О чем рейхслейтер не раз самолюбиво напоминал Гитлеру.

Однако сейчас Бормана рядом с ним нет. За все годы войны это был первый визит Гитлера в Бергхоф без рейхслейтера. На бергхофский аэродром он прибыл всего два часа назад. Причем прибыл тайно, словно бежал из Берлина, бежал ото всех сразу – тех, кому он все еще нужен был и кто обожал его; и тех, кто давно охотился за ним, подсылая убийц; от друзей и недругов; от разуверившегося в нем генералитета и все еще молящихся на него газетчиков Геббельса.

Все окружение фюрера считало, что он бывал здесь необъяснимо редко. А ведь сколько сил затрачено на строительство этой ставки! Кое-кто даже позволял себе подтрунивать над Борманом, что все его инженерно-архитектурное чудо, возведенное на вершине горы Келштейн, давно отвергнуто Гитлером и останется памятником услужливой ненужности. На что Борман неизменно отвечал мстительным молчанием и таинственной глубокомысленной улыбкой.

Во-первых, он знал, что в «Орлином гнезде» фюрер бывал значительно чаще, чем об этом извещено окружению. Во-вторых, его поражало, что эти сующие нос не в свои дела недоумки, вроде Геринга и Йодля, так и не поняли: поднебесный замок создавался вовсе не для того, чтобы фюрер выслушивал там чье-то безмозглое лепетание по поводу очередных поражений на фронтах и доносы друг на друга. Только он, Борман, да начальник личной охраны группенфюрер СС Раттенхубер оставались в курсе того, что ни одно посещение «Бергхофа» не обходилось без тайного полуночного восхождения фюрера на вершину горы. Полуночного восхождения. Тайного!

Как всегда в таких случаях, миниатюрный замок на Келштейне вновь был очищен от охраны и прислуги и предстал перед фюрером поднебесной обителью владыки гор – таинственной и внеземной. При свете луны римские колонны, которыми была окаймлена галерея, венчавшая пышный подъезд, казались еще более внушительными, придавая «Орлиному гнезду» помпезную величественность храма. Открытая всем ветрам и лунам, терраса напоминала то ли взлетное поле секретного горного аэродрома, то ли посадочную площадку инопланетян, на которой вот-вот должен приземлиться очередной солнечный диск[20].

Остановившись у входа на террасу, фюрер прошелся ледяным взглядом по залитому лунным сиянием посадочному полю, и сопровождавшему его Раттенхуберу вдруг показалось, что вождь видит нечто такое, чего не может, не способен… чего просто-напросто не дано видеть ему.

– Когда-нибудь, Раттенхубер, мы возведем здесь Верховный арийский храм.

– Место избрано самим Провидением. Когда бы ни поднимался сюда – мороз по коже.

– Это будет храм нашей победы, – размышлял Гитлер уже наедине с собой. – Храм великого возрождения арийской расы. В сравнении с ним все храмы античности покажутся жалкими часовенками.

– Мне приходится сожалеть, что не смогу увидеть его, – негромко проговорил начальник личной охраны, оставаясь за пределами галереи.

Он никогда не поднимался туда вместе с фюрером. И лишь однажды решился постоять на ней вот в такую же ослепительно лунную, наполненную музыкой высших космических сфер ночь. В полном одиночестве. Втайне ото всех. Ему хотелось постигнуть те же чувства, которые обуревали здесь фюрера Великогерманского рейха, постичь суть той незримой связи, что соединяла его в минуты молитвенного созерцания с вершинами гор и поднебесьем. Когда-то, будучи еще полицейским ландсбергской тюрьмы, в которой отбывал свой срок путчист Адольф Гитлер, он точно так же пытался проникнуться мыслями, осенявшими будущего фюрера в его работе над рукописью бессмертной «Майн кампф». Со временем, когда эта книга стала общепризнанной библией национал-социализма, группенфюрер, по простоте своей душевной, не раз говорил себе: «А ведь ты находился в той же тюрьме. У той же камеры. И тебе никто не угрожал обысками… Однако книгу написал ефрейтор-путчист, а не ты, законопослушный полицейский».

– Неправда, Раттенхубер, вы еще успеете постоять перед Верховным арийским храмом на коленях. Впрочем, нет. Это будет храм, перед святынями которого никто не должен будет ни становиться на колени, ни падать ниц. Единственный храм, где от правоверного прихожанина потребуется не согбенная покорность судьбе, а гордая осанка и осознание собственного достоинства. Вот что это будет за храм, Раттенхубер!

– Он станет таким, каким пожелаете увидеть его, мой фюрер. Подчиняясь вашему приказу, я оставляю вас.

Фюрер согласно кивнул. Раттенхубер достиг тех уму не постижимых высот подчинения, когда во многих случаях ему не нужно было что-либо приказывать, он уже сам уверял верховного вождя в том, что тот приказал то, чего на самом деле еще не приказывал. Раттенхубер удалился, и вместе с ним развеялись последние напоминания о какой бы то ни было причастности горного замка ко всему остальному миру землян.

Оставшись в одиночестве, фюрер несколько минут стоял с закрытыми глазами. Он сосредоточивался. Доводил себя до той стадии самоуглубленности, когда его сознание начинало озаряться фантасмагорическими видениями некоего неземного бытия.

– Ты явился в этот мир только для того, чтобы вспахать его идеей сверхчеловека, – произнеся эти слова, фюрер внутренне напрягся. Они принадлежали не ему. Они были ниспосланы, медиумически нашептаны Высшими Силами. Он лишь повторяет то, что ему позволено воспринять. – И мир содрогнулся, когда ты восстал против него, против привычного миропорядка. А ты восстал. Да, восстал. Потому что смысл твоей жизни в том и заключается, чтобы очистить человечество от скверны мизерного бытия, от презренных недочеловеков. Звездное поле жизни должно быть подготовлено для того, чтобы на нем наконец смогли взойти ростки нового интеллекта, нового образа мышления, нового мира…

Фюрер открыл глаза и увидел перед собой озаренные лунным сиянием скалистые вершины Баварских Альп. Они пылали, словно кладбищенские свечи в ночь поминовения.

– Но я еще жив! – услышал великий пахарь Вселенной свой собственный голос. Он звучал уверенно и зычно. Поднебесье отражало его, подобно стоголосому куполу кафедрального собора. – Всю жизнь свою я прожил, решительно ничего не желая для себя лично. Моя жизнь, вся моя борьба подчинены одной-единственной цели – расово очистить германский народ. Возродить великую арийскую расу господ, способную воспринять и утвердить в этом подлунном мире новый порядок.

Гитлеру вдруг показалось, что луна как бы раздвоилась, и от нее отделилась сияющая полусфера. Она медленно приближалась к гряде вершин, пока не растворилась в ночной мгле далеких предгорий.

– Я сделал все, что велело мое великое предназначение. Я взорвал устоявшийся мир презренного торгашества и бюргерской пресыщенности! Наполовину очистил Европу от цыган и иудеев. Но теперь мне нужна ваша помощь! Германия оказалась обессиленной посреди разгневанного скопища варваров. Несметные орды набегают на границы рейха, подобно цунами. Вы слышите? Мы истекаем кровью, и силы наши уже на исходе! Они на исходе. И никакое напряжение воли германского народа не способно остановить эти орды, ибо несть им числа! Так вмешайтесь же!

Фюрер до рези в глазах всмотрелся в плоскую вершину соседней горы. Именно там появился солнечный диск в ту ночь, когда он впервые поднялся на еще недостроенную галерею, чтобы прочитать свою ночную нагорную проповедь.

Но сейчас там ничего особенного не происходило. Лунное сияние заливало вершину льдом небытия. И ничто, решительно ничто не свидетельствовало о том, что ему удалось вступить хоть в какой-то контакт с Высшими Посвященными.

– Вмешайтесь же! – голос фюрера сорвался на самой высокой ноте и по-старчески взволнованно задрожал. – Чего вы ждете?! Когда армии варваров пройдутся по нам волной всемирного потопа?! Когда мы погибнем, и вместе с нами погибнет вся та империя ариев, вся идеология, весь тот дух нового миропорядка, который с таким трудом удалось привить миллионам германцев?! Но кто тогда придет нам на смену?! Ожиревшие английские буржуа? Обезумевшие в своем пролетарском атеизме и вырождающиеся в азиатском кровосмешении русские коммунисты?!

Огромный метеорит прочертил небо, перечеркивая условную границу, что отделяла по Баварским Альпам Австрию от Германии, и угас в той стороне, где должен находиться Мюнхен.

Волна холодного, пронизывающего ветра сошла с вершин горного массива и могучим потоком прошлась по «Орлиному гнезду», по его «тайному жрецу», по самой судьбе рушащегося рейха.

– Так что же я должен сделать, чтобы вы наконец услышали меня? – прошептал Гитлер, вздымая к небу и потрясая истерически сжатыми кулаками. – Что я должен предпринять, чтобы вы поняли: в земной истории неизбежно наступают дни, когда спасти новую цивилизацию, сохранить нацеленный, выверенный нами ход ее развития способно только ваше вмешательство. Только ваше… вмешательство!

Окаймленные лунными коронами вершины гор содрогнулись и затрепетали, словно свечи на ночном ветру.

Какая-то божественная сила всколыхнула Альпы, и Гитлер ощутил, как скала под ним качнулась и медленно поплыла, уходя из-под ног, как уходит из-под ног потерпевших крушение палуба опрокидывающегося корабля.

Судорожно ухватившись за ограждавший террасу низенький барьер, как хватаются за фальшборт, фюрер пытался устоять на ногах, но они уже не подчинялись его воле. Как не подчинялись теперь его воле эти горы, небесные сферы, солнечные диски…

– Что с вами, мой фюрер? – бросился к нему Раттенхубер. Все это время он, затаившись, стоял в одной из ниш неподалеку, слушая своего шефа, но так, чтобы ничего лишнего при этом не слышать.

– Они содрогнулись.

– Кто содрогнулся?

– Горы. Разве вы не ощутили этого?

– Нет, мой фюрер, – не решился солгать Раттенхубер.

– Это знак. Высшие силы услышали меня. Они не могли не услышать, Раттенхубер.

– Обязаны были, мой фюрер! – по-солдатски отчеканил начальник личной охраны. – Если только они вообще способны кого-либо услышать.

– Вы не должны сомневаться в этом, Раттенхубер! – Как своевременно появился здесь этот генерал СС! Как он, Гитлер, нуждался сейчас в ком-то, кто был бы свидетелем всего того, что здесь происходит!

– Я давно отучил себя от этой глупой привычки – сомневаться, когда речь идет о вас, мой фюрер, и рейхе. Сомнения – жалкий удел трусов и мерзавцев.

– Этого нельзя было не ощутить… Келштейн всколыхнулась от подножия до вершины. Весь горный массив всколыхнулся так, словно кто-то вздохнул под ним могучей неземной грудью.

– Словно проснулся император Барбаросса, – несмело подсказал ему группенфюрер. – Как и должен проснуться по священным заповедям этого края.

– И пусть никто, ни один лекарь, не смеет уверять, что это был приступ горной болезни, как меня уже не раз уверяли. Горокружение вечных Альп и головокружение смертного фюрера – далеко не одно и то же.

– Пусть только посмеют, – метнул взгляд в потускневшие облака Раттенхубер и тотчас же вынужден был придержать фюрера за плечи. Еще немного, и тот упал бы прямо на барьер, который, несмотря на все его, Раттенхубера, страхи и предупреждения, оставался непростительно низким.

Почти с минуту он поддерживал обмякшее тело Гитлера, обхватив его за талию и не зная, как поступить: то ли звать кого-то на помощь, то ли попросту взвалить фюрера на плечи и унести в первую попавшуюся комнату. Ветер утих.

Вершина Келштейна, как и все горы вокруг, спала мертвым каменным сном вечности, порождая легенды своей таинственностью и умервщляя их суровой безучастностью.

– Вы правы, Раттенхубер, – неожиданно ожил фюрер, встряхнувшись так, словно только что вынырнул из глубины. Он выпрямился и, освободившись от рук телохранителя, удивленно и подозрительно взглянул на него.

– Я всего лишь… – сдавленно произнес Раттенхубер, привыкший к тому, что в разговоре с фюрером ему часто приходится объяснять, ничего не объясняя.

– Это дал знать о себе оживший дух Фридриха Барбароссы. Вдохновлявший нас на поход против России и теперь пришедший к нам на помощь. Легенды никогда не бывают просто легендами. Оживая в слове, они затем оживают в духе.

– Что несомненно, – важно подтвердил Раттенхубер, ощущая, как холод мистических предчувствий постепенно проникает и под его довольно-таки бесчувственную, не подверженную никаким страхам и предвидениям шкуру.

На всякий случай он все же настороженно, по-волчьи осмотрелся. Почти могильная горная ночь, в которой каждая вершина, каждая ветка – призрак. Пусть даже еще не оживший в слове и духе.

Раттенхуберу захотелось поскорее уйти с этой галереи, забиться в какое-то убежище, уползти в логово и замереть.

Гитлер тем временем вновь судорожно ухватился за барьер. Его раскачивало и мутило, как юнгу в девятибалльный шторм.

– Они услышали меня, Раттенхубер, – изнеможденно молвил он, поникая головой.

– Они еще не раз услышат вас. А пока что… Выполняю ваш приказ: доставить в зал, чтобы вы могли отдохнуть у камина, мой фюрер. Разреженный горный воздух, знаете ли…

Головокружение от высоты и разреженности воздуха в «Орлином гнезде» было единственной слабостью фюрера, о которой окружению не просто разрешалось, а положено было знать. Именно ею объяснялось официально нежелание Гитлера сколь-нибудь часто посещать эту горную ставку. Распускал же слух об этой слабости сам Раттенхубер. Причем весьма охотно. «Выполняя ваш приказ, мой фюрер…»

* * *

Отлежавшись в течение нескольких минут на старинном, с вычурной резной спинкой диване, Гитлер осторожно приподнялся и осмотрел комнатушку, причем сделал это с такой настороженностью, словно очнулся в незнакомом ему доме. Небольшой столик. Вазон на окне. Три венских кресла. Портрет… Чей это? Фридриха Барбароссы?! Как же давно он не заглядывал в эту конурку, очень напоминающую келью или исповедальню. Готическая строгость единственного окна. Распятие – хотя он всегда неодобрительно относился к каким бы то ни было церковным символам, которыми пытались заполнить все духовное пространство его ставок церковнопослушные коменданты и горничные.

Поднявшись с дивана, фюрер прислушался к равновесию земли под ногами, как прислушивается моряк, давно не сходивший на сушу. Нет, горокружение прекратилось. Но оно, несомненно, было. Он ощущал его.

Гитлер приблизился к Барбароссе, предстающему с полотна во всей своей императорской гордыне, и молитвенно всмотрелся в глаза. Они продолжали оставаться надменно-холодными, взгляд их неуловимо ускользал от фюрера, как ускользает от ничтожного просителя взгляд высокопоставленного чиновника, предпочитающего в упор не замечать кого бы то ни было вокруг.

– Но ведь мне удалось вызвать дух Барбароссы, – едва слышно, оправдываясь, пробормотал фюрер. – Это произошло. Был вещий знак гор.

Ему показалось, что на тонких, масленых губах императора заиграла ироническая ухмылка. Из тех, которыми его не раз удостаивали в дни юности и потом, когда он еще только начинал свое восхождение к вершинам национал-социалистической идеи, вершинам власти.

– Но это действительно произошло, – вновь пробормотал фюрер, уже ощущая, что все тело его, всю душу охватывает разгоравшаяся где-то в глубинах сознания ярость. – Я во многом сумел убедить этот мир. Многим сумел потрясти его. Только в одном все еще остаюсь непонятым и непризнанным – в способности постигать силу вечного духа, мудрость Высших Посвященных, в способности вступать в контакт с Учителями из Вселенной. И это несправедливо. Совершенно несправедливо…

Какие-то из этих слов он произносил вслух, какие-то про себя. Фюрер – он, великий фюрер великой Германии – чувствовал себя обиженным и уязвленным, как развенчанный хамовито настроенной толпой уличный иллюзионист.

– Я просил вашего заступничества, император… – с покаянной горечью признался он, опять устремляя взор на презрительно ухмыляющийся лик Барбароссы. – Возможно, в этом проявилась моя минутная слабость. Но ведь существует легенда. Существует та особая аура, которой пронизано все пространство горного массива, сознание местного люда, вся поднебесность народного духа – верящего вам и заклинающего вас.

Откуда-то из глубины гор вновь донесся приглушенный гул, словно что-то очень тяжелое перемещали по усыпанному гравием склону. Гитлер подошел к выключателю, погасил свет и опять, теперь уже в темноте, присмотрелся к портрету императора. Он мягко фосфоресцировал при свете угасающей луны – безжизненный, бессловесный, бездушный.

«Все это бред! – вдруг взыграла в сознании Гитлера давнишняя идолоненависть, которую во времена своего фюрерства он успел основательно подрастерять. – Никаких духов! Никаких легенд! Никаких великих и всемогущих мертвецов! Мертвец – он и есть мертвец. Величие – в живых и за живыми. Есть только ты, вождь. И народ – отчаявшийся, уставший, который следует за тобой через пустыню несовершенства и варварства…»

– Раттенхубер!

– Здесь, мой фюрер! – вбежав в зал, начальник личной охраны мгновенно сориентировался в темноте и нащупал выключатель.

– Нам пора возвращаться, Раттенхубер.

– Так точно, мой фюрер. Пора. Скоро рассвет.

– Мы спускаемся с вершин, словно духи, которым положено перевоплощаться в людей и прочих тварей незадолго до того, как наступает рассвет.

– На Восточном фронте летчиц, которые пилотируют ночные бомбардировщики, называют «ночными ведьмами». Фанерные бомбардировщики русских. Пилот рассказывал…

Раттенхубер всегда отличался тем, что любая попытка его вклиниться в разговор или добавить что-либо к сказанному собеседником, как правило, оказывалась неуместной.

– Кто это? – взглядом указал фюрер на портрет императора. Русские «ночные ведьмы» его не интересовали.

– Кто-то из германских маршалов.

– Император Барбаросса.

Раттенхубер с грустной миной на лице осмотрел работу старинного мастера и пожал плечами.

– Император так император.

– Уберите его.

Раттенхубер все с той же грустной миной взглянул на Барбароссу, на фюрера и вновь на Барбароссу.

– Прямо сейчас?

– Я сказал: убрать его!

Группенфюрер дотянулся до края портрета и изо всей силы рванул вниз. Как только портрет оказался у него в руках, он сдул с него невидимый налет пыли и улыбнулся почти такой же улыбкой, какой еще недавно улыбался с портрета сам император.

– Выполняя приказ, мой фюрер, велю повесить здесь ваш портрет. Сделанный фотографом. Прекрасный портрет, я видел. «Орлиное гнездо» должно знать только одного императора: который возвел его и восславил. И никаких псалмопений, как любит выражаться в таких случаях Отто Скорцени.