Сознание медленно возвращалось. Сначала Сергею казалось, что он спит после пьянки и пребывает в состоянии жуткого похмелья. Потом сообразил, что давно уже не напивался до чёртиков. И, наконец, понял, что болела не только голова. Ломило всё тело. Ужасно саднил левый бок – определённо, по нему надавали сапогами.

Вспомнил обо всём лишь тогда, когда заскрипела дверь. Обожгло ледяной водой. Сергей открыл глаза. Тускло светила керосиновая лампа, подвешенная к скобе, вбитой в стену. Он лежал на холодном полу. Над ним стоял солдат с пустым ведром. Немецкий солдат. Ну да, фашист, настоящий, не киношный. Конечно же, Царское Село, сорок второй год, рукопись, Беляев. Он всё вспомнил. В общем, увидеть фашиста с пустым ведром – к неприятностям.

То, что на нём не было унтов, тёплой шапки, телогрейки и часов, было вполне предсказуемо. Солдатики обожают трофеи. А ещё они балдеют, когда пинают сапогами своих врагов. Тело ломило так, будто Сергея переехал каток.

– Aufstehen!⁵

Немецкого он не понимал и, кроме как «даст ист фантастиш», «шнель», «шайзен», «Хенде Хох» «Русиш швайн» и «Гитлер капут» ничего не знал. Однако быстро смекнул, чего от него добивается этот пухлый розовощёкий солдатик. Крутояров с трудом поднялся на колени и, держась за стену, как альпинист, вскарабкался выше. Ноги практически не держали, но он знал, что скоро придёт в себя – уж сколько его били и ломали, – на нём как на собаке. Все ушибы заживали в течение нескольких часов, лишь бы переломов не было.

– Vorwards!⁶ – солдат снял с петли лампу, подхватил ведро и толкнул пленника.

Сергей направился к раскрытой массивной двери и споткнулся о порог. Солдат ударил его пустым ведром по спине.

– Komm, komm, schneller!⁷

Солдат вёл его коридорами, широкими и когда-то роскошными, а теперь унылыми как сама смерть. Керосинка светила неровно и раскидывала во все стороны причудливые тени. А ведь он практически сразу узнал Александровский дворец. И был-то здесь всего один раз, да и то очень давно, но не узнать это место невозможно, оно навсегда остаётся в ячейках памяти. В окне виден двойной ряд могучих колонн. Крутояров замедлил шаг, глядя на них сквозь замёрзшие стёкла, но солдат снова подтолкнул его.

Навстречу им прошли два электрика, они разматывали катушку с кабелем и о чём-то переговаривались. Оба обвешены мотками изоленты, из карманов выглядывали отвёртки и пассатижи. Они быстро глянули на Сергея и продолжили заниматься своим делом. Его прошиб пот, когда в полуметре от него пронесли толстенный кабель, едва удержался, чтобы не шарахнуться от него как от анаконды. Страх перед электричеством был одним из его бзиков, и он с этим ничего не мог поделать.

Идти в носках, пусть даже и шерстяных, по ледяному полу удовольствие сомнительное, ноги окоченели. Впрочем, долго идти не пришлось. Вскоре он уже стоял перед столом, над которым качалась такая же «летучая мышь», как и в руках сопровождавшего солдата. В кабинете было светло, и зажигать керосинку не требовалось. Над столом, на стене висели часы с кукушкой и чётко тикая, шатался маятник, отмеряя вялое пространство времени. У противоположной стены стояло фортепиано, покрытое толстым слоем пыли – к нему давно никто не прикасался. На стуле под часами сидел офицер. Тот самый. Сейчас Крутой смог разглядеть его как следует. Гауптман был из интеллигентных, голубая кровь. Весь такой напомаженный, на носу очки в золотой оправе, в руке стек, которым он иногда похлопывал по сапогу, прохаживаясь по комнате. Всё как в фильмах. Почти всё. В фильмах ты сидишь, жрёшь попкорн и смотришь, как героя истязают злобные фашисты. А сейчас истязают тебя, и никто этого видеть не будет. Даже Бог, ведь нет никакого Бога. А если б и был, то ведь не допустил бы этого беспредела, что сейчас в городе творится.

Вид у офицера был куда лучше, чем в тот момент, когда он с выкатившимися глазами стоял перед Сергеем на коленях. Очечки опять же нацепил. Бить он вроде не собирался, видно, уже излил всю свою злость, пока его обидчик валялся на полу без сознания. Выпроводив солдата, он даже предложил пленнику сесть. Крутояров тяжело опустился на жёсткий стул. Он уже чувствовал себя лучше. На нём, и правда, заживало всё быстрей, чем на других людях. Всё, кроме переломов. «Ещё часика два, и я почти в себя приду», – подумал он.

Капитан на удивление чисто говорил по-русски. И был он крайне вежливым, что только подчёркивало его принадлежность к тайной полиции.

– Сигарету? – спросил он и положил на стол блестящую фольгой пачку сигарет.

На картоне была выбита надпись «Gülden Ring 10 Zigaretten». Немецкого Крутояров практически не знал, но «голден ринг», определённо, переводилось как золотое кольцо. Пачка открывалась наподобие портсигара, и вскоре он убедился, что сигареты, действительно, были с золотыми ободками. Правда, ободки эти ничего не обозначали, никаких фильтров. Обычные сигареты без фильтра. «Прима» с понтами.

Курить особо не хотелось, давно уже бросил и теперь мог месяцами даже не думать о куреве, хотя иногда хотелось посмолить. Но раз предлагают, то почему бы и не закурить. К тому же, халява. А тем более, перед смертью можно и покурить. Сергей подцепил ногтем сигаретку и вложил её в распухшие от побоев губы. Предупредительный капитан поднёс к сигарете массивную бензиновую зажигалку. Пленник машинально скользнул в механику, – зажигалка оказалась превосходной, работала как часы. Ровное синеватое пламя облизало кончик сигареты и погасло. Капитан посмотрел на зажигалку расширенными зрачками – он ведь не успел колёсико крутануть, она зажглась сама. Перевёл взгляд на русского, тот ухмыльнулся, насколько позволяли разбитые губы.

Сигарета на вкус оказалась как обычная трава. Сено, наверно, и то крепче.

– Как вы эту гадость курите? – спросил Крутояров, однако сигарету не затушил.

– Я не против английского табака, – сказал офицер, усаживаясь за стол. – Но, согласитесь, курить табак, который производит противник, это некрасиво.

«А млеко-яйки у населения отнимать это красиво?» – подумал Сергей, вспомнил о помятых боках и озвучивать свои мысли не стал.

– Ну ладно, давайте перейдём к делу, – гестаповец открыл ящик стола и выложил пухлую кожаную папку. – Мы за вами давно охотились, с самого начала оккупации Царского Села.

– За мной? – опешил Крутой.

– Это ведь ваша работа?

На столе появились листовки. «Тайный фронт». «Та самая газета, которую распространял мальчишка, – проскочило в голове. – Если только я правильно соединил в голове свои мимолётные догадки».

– И ведь как хорошо написано, таким гладким слогом, будто на вас работает настоящий писатель.

Капитан взял один из листков, вытащил из нагрудного кармана кителя футляр и, раскрыв его, достал очки в позолоченной оправе. Надел их на переносицу, поправил.

– «Среди населения города много детей, – процитировал он. – Мы обязаны сохранить их, они будут восстанавливать страну после победы, они вернут городам утерянную красоту».

Отложив листовку, капитан посмотрел на Сергея поверх очков.

– Красиво сказано? Лично мне понравилось. И даже почему-то кажется, что я уже читал раньше нечто подобное. Не то стиль изложения, не то мысли. Что-то такое неуловимое, туманное в голове кружится.

– Вы очень хорошо говорите по-русски.

Офицер спрятал очки в футляр.

– Я учил ваш язык. Приезжал в Москву до войны, жил здесь некоторое время. Классику читал. Толстого, Достоевского. Мне даже немного жаль, что мы воюем именно с русскими, но что поделаешь, война. Я солдат.

– Книжки читать – это хорошо, – заметил Крутояров, затягиваясь сигаретой, – Но я не вижу связи. При чём здесь эта листовка?

– Ведь это ваша работа? – капитан подвинул листок по столешнице к собеседнику. – Мальчишка был распространителем, а вы или верстальщиком, или статьи писали.

Пленник усмехнулся и выпустил пару колец, глядя, как они медленно растворяются в воздухе.

– Нет. Я был бы только рад, если бы писать умел. Признаюсь, я даже письмо маме мучаю по полдня, а выходит: «Мама привет, у меня всё хорошо и погода стоит прекрасная».

– Значит, вы только распространитель? – продолжал настаивать гестаповец.

– А если я скажу, что просто мимо проходил? Ведь не поверите?

– Не поверю.

– Эти листки я впервые увидел только сейчас.

– А мальчишка?

– Не знаю. Просто смотрю – мальчик от солдат бежит, вот и решил помочь. Ведь детей сохранить надо. Для будущего.

– Ну ладно, похохмили и достаточно. Одну листовку нашли в вашем кармане. Где типография расположена?

Сергей вздохнул. Затушил сигарету. Протянул руку к пачке, раскрыл её, взял вторую. Капитан почти услужливо протянул зажигалку, и она опять зажглась без его помощи, вызвав возглас удивления.

– Как это у вас получается? – спросил офицер, вертя перед глазами зажигалку. – Ведь это вы сделали?

– Ну, это маленькое волшебство по сравнению с тем, что я умею, – ответил Крутояров и снова затянулся. Сигареты были очень слабыми даже для него, а ведь он бросил курить года два назад.

Капитан молча смотрел на него, словно надеялся увидеть в руке волшебную палочку.

– Это правда?

– Сколько сейчас времени, капитан? – спросил пленник и, скользнув в часы, вытолкнул сонную кукушку наружу.

Часы закуковали, капитан от неожиданности подскочил, Крутой улыбнулся и оставил кукушку в покое.

– Не бойтесь, это не бомба, а только часы. Кстати, капитан, а вы умеете на фортепиано играть?

Сергей «заглянул» в чрево инструмента и коснулся струн. Они нежно заныли. Ударил по одной, потом по другой, по третьей и потом медленно, на слух исполнил «Чижика-пыжика». При этом он постукивал пальцами по столу, и покачивался на стуле, изображая виртуоза-пианиста. Капитан смотрел на него почти с ужасом.

Однако офицер был калачиком тёртым. Если и удалось выбить его на время из колеи, то напугать не получилось.

– Вы дьявол! – сказал гестаповец и резким голосом позвал солдата. – И вы распространитель незаконной газеты! – добавил он, когда солдат вошёл в кабинет и встал за спиной Сергея.

– Ну, если бы я и впрямь был распространителем газеты, – сказал Крутояров, стараясь повернуться так, чтобы солдат был виден ему боковым зрением, – то навряд ли знал бы, где печатный станок стоит. Конспирация.

– Значит, молчать будете?

– Ну, я ж не молчу. Я говорю. И фокусы показываю.

– Хватит фокусов! – офицер кивнул солдату, и тот ударил пленника прикладом карабина в скулу. Крутояров упал вместе со стулом.

Сергей сел, прислонившись спиной к опрокинутому стулу. Из рассечённой скулы текла кровь, капая на пол. Кровь до пола не долетала. Исчезала. Он прикоснулся рукой к скуле, осмотрел мокрую покрасневшую ладонь. Оттер о паркетный пол. Кровь медленно растворила и исчезла. «Кровушка моя возвращается в светлое будущее», – подумал Сергей и рассмеялся.

Поднял голову и поглядел на солдата, который застыл перед ним с карабином в руках. Воин рейха стоял, широко расставив ноги, видимо символизируя незыблемость великой арийской расы.

– Чего вылупился? – зло спросил Сергей. – Кровь хотел мне пустить, сука? Отольётся вам каждая капля нашей крови! Может, тебе на пианино сыграть, сученыш?

Сергей скользнул в механике по струнам пианино, и какофонические звуки наполнили комнату.

– Я ведь ещё и покуковать могу! – Сергей снова вытолкал сонную кукушку из часов. Она что-то пару раз вякнула и, недовольная, убежала назад.

– Или даже пострелять за тебя! Мне ведь это тоже ничего не стоит!

Едва только Сергей скользнул в механике по узлам карабина, солдат уронил оружие и отступил на пару шагов. Тогда Сергей демонически, как ему того хотелось, а на деле просто по-лошадиному, заржал и проник в спусковой механизм карабина. Три выстрела с интервалом в полсекунды громыхнули неожиданно для него самого, и он замолчал. Солдат отпрыгнул от карабина, как от ядовитого паука, и прижался к стене. Капитан заорал что-то на немецком и, схватив со стола стек, ударил Сергея по лицу. Удар обжёг щеку.

– Кто фы такой, шорт фас фасми!!! – в истерике закричал капитан, забыв о чистом русском произношении.

– Я? – Крутояров поднялся на ноги, держась за стол. – Обычный русский парень, каких много! Такие, как мы, будут размахивать красными флагами в сожжённом Берлине.

Гестаповец сел на край стола. Выронил стек. Трясущейся рукой нащупал пачку, вынул сигарету. Взялся было за зажигалку, но отбросил её в сторону и достал из кармана штанов коробок спичек. Прикурил. Капитан был испуган, но держал себя в руках. И когда он заговорил, то в его голосе было больше металла, чем во всех танковых дивизиях Паулюса. Он снова заговорил на русском без акцента.

– Меня, кстати, зовут Харт. Ганс Харт. Многие называют меня жестоким Гансом. Думаю, вам понятно, что такое прозвище мне дали не только по фамилии. И даже если вы сможете напугать всю немецкую армию, мои нервы расшатать у вас не получится. К тому же, вы в наших руках. А от гестапо ещё никто и никогда не уходил. Даже со всеми фокусами ваша участь решена. Вы сами сделали выбор. Но я могу предложить вам сделку. Я понимаю, что на нашу сторону вас не переманить. А вы, вы понимаете, что, убив нескольких солдат рейха, подписали себе приговор? Но если расскажете всё о газете, о том, кто готовит материалы, кто печатает, если покажете, где прячут печатный станок, то смерть будет лёгкой и быстрой. Я даже разрешу вам выбрать – пуля или нож. Или вы предпочитаете яд?

Сергей стоял перед ним как нашкодивший ребёнок. Он был поражён, с какой лёгкостью капитан нашёл в себе силы и взял ситуацию под контроль.

– Да хоть на кол сажайте, – устало проговорил он, – я всё равно к газете отношения не имею.

– И на кол тоже посадим, всему своё время, – капитан Харт оторвался от стола и прошёлся по комнате. – Как говорится, устроим вам все тридцать три удовольствия.

Офицер взглянул на солдата, всё ещё жавшегося к стене и глядевшего на Крутоярова безумными глазами. Прикрикнул на него, и тот,с опаской подобрав карабин, бочком вышел в коридор.

– А если я покажу вам, где находится печатный станок? – спросил Крутой.

Глаза капитана Харта азартно заблестели.

– Буду честен. Жизнь я вам обещать не могу. Вас убьют. Но убьют быстро и небольно. Это война, здесь должен быть только один победитель и только один проигравший.

– Одно условие. Верните мои часы и одежду. И я покажу вам, где спрятан станок.

Капитан усмехнулся:

– А зачем они вам? Жить вам осталось недолго.

– Ну, часы мне просто дороги как память. А вот если вы не хотите, чтобы я околел раньше, чем покажу, где находится станок, то верните мои тёплые вещи.

– Разумно, – ответил Харт и снова кликнул солдата.

Через некоторое время Сергею вернули и унты, и бушлат, и даже часы. Воин, принёсший вещи, был очень недоволен – видно, что отрывает от сердца, мародёр чёртов.

Теперь оставалось только надеяться на то, что ему удастся сквозануть от них. По крайней мере, сейчас они его убивать не собираются, и пока типографию не нашли, то возможно, он будет жить. Именно поэтому решил пока не переубеждать капитана. Хочет тот думать, что русский – книгопечатник, ну, и пусть себе думает. А вот убежать от них будет не просто. Фашисты только в старых военных фильмах все сплошь идиоты. Нет, они не дураки. А уж офицер гестапо и вовсе умный человек, хоть и сволочь. Такого просто так, на дурика не проведёшь. Скорее, сам тебя обует, как лоха.

– Значит, решили выбрать лёгкую смерть? – спросил гестаповец.

Крутояров молча кивнул и опустил голову. Он прислушался к своему телу. Вроде начинал отходить. Не в идеальной форме, конечно, но двигаться свободно уже сможет. Да и кости не так болят, как совсем недавно. А вот с «механикой» снова беда. Опять перенервничал, и чувства заглохли. Теперь он даже зажигалкой щёлкнуть не сможет.

– Поехали? – спросил Харт и протянул пленнику блестящую пачку – Сигарету?

– Нет, спасибо. Накурился. Не знаю, как вы вообще такую гадость курите.

– В Германии с сигаретами туго, – заметил офицер. – Антитабачная кампания. Так что приходится курить то, что есть. «Не он её, а она жрёт его».

Сергей непонимающе посмотрел на Харта, но тот махнул рукой на дальнюю стену, где висел плакат, изображающий огромную зубастую сигарету, пожирающую курильщика. На нём было написано:

«Nicht or sie… sie frißt ihn».

Крутояров вспомнил, что Гитлер, будучи некурящим, решил сделать здоровым и весь народ. Наверно, поэтому немецкие сигареты и сейчас многие называют морской травой. Хотя Горбачёв, вон, с пьянством боролся, боролся, сухой закон вводил, а русская водка как была самым лучшим из крепких напитков, так и осталась.

Капитан поднялся, подошёл к стене, где на вешалке висел офицерский бушлат, совсем не для русской зимы. Зато под него Харт надевал ещё кучу тряпья и минуту спустя стал похож на кочан капусты. Крутой мысленно усмехнулся, вспоминая фотографии немецких солдат во время лютых морозов. Этакие замороженные цуцики, они казались смешными. Но, несмотря на это, ведь именно они полмира поставили в неудобную позу и всю Европу имели как хотели, а той, видно, было очень даже фантастиш, если почти никто не сопротивлялся, кроме горстки партизан.

– Одевайтесь, поедем. И ещё раз повторяю – если вы попытаетесь меня обмануть, то умирать будете долго. И вам будет очень неприятно смотреть, как ваши кишки пожирает собака.

Сергей сунул ноги в унты. Накинул бушлат, застегнулся, надел шапку. Сначала решил сказать, что станок находится на Конюшенной улице, но потом подумал, что в этом случае не получится пробиться к дому Беляева – ведь немцы там на каждом углу поставят своих солдат. Нет, лучше высадиться где-нибудь в стороне, но не очень далеко от Конюшенной. А вообще идея воспользоваться гестаповцами в качестве извозчиков ему определённо нравилась. Главное, суметь вовремя сквозануть. Но, понятно, что на него будет направлен ствол не одного шмайсера. Убежать, да ещё остаться при этом целым – тут нужно будет проявить всё своё искусство. Сергей, не привлекая к себе особого внимания, мысленно ощупал руки-ноги и понял, что он почти в норме – кости целы, ушибы незначительные. Да к тому же на нём как на собаке, всегда это говорил.

– Авто подано, – сказал капитан Харт и толкнул Крутоярова стволом «вальтера».

Теперь в пистолете снова полный магазин. Вывернуть, что ли, руку офицеру, отнять пистолет? Удар локтем, три выстрела, и ты снова на свободе. Ну уж нет, пусть сначала довезут. Зря, что ли, он здесь оказался? Раз они его так отмутузили, пусть отрабатывают.

Его вывели на утоптанный снег перед Александровским дворцом. На улице, выпуская клубы дыма и пара, стоял «Хорьх» с брезентовым тентом. Тот, который он видел на Сапёрной улице и что нагнал их с Ванькой на Павловском шоссе. Знать бы ещё, где сейчас пацан. Корпус машины был побит и поцарапан – видно, что «Хорьх» побывал не в одной переделке, и становилось понятно, что гестаповцы без дела не сидели. Тайная полиция, что тут скажешь.

Где-то за углом здания рокотал двигатель. Шум всё нарастал, и нарастал, и вскоре за двойным рядом колонн показалось горбатое чудище. Это был «Панцер 1», один из самых неудачливых немецких лёгких танков, которому сначала навешали во время войны в Испании, потом он «отличился» в Австрии, когда на дорогах было оставлено очень много этих ненадёжных машин и, наконец, в СССР первые «Панцеры» щёлкали чуть ли не из рогаток. Уже к началу сорок первого их оставалось единицы, и этот наверняка можно назвать раритетом.

Танк подъехал к колоннаде, лихо развернулся и остановился, чуть подрагивая в такт работающему бензиновому двигателю. Открылся люк, из него показалась голова в пилотке, поверх которой небрежно сидели огромные наушники. Он что-то прокричал и махнул рукой.

«Значит, с эскортом поедем», – решил Сергей, разглядывая два куцых пулемётных ствола, торчащих из заострённой части башни. Машина была небольшого размера и казался игрушкой, да ещё эти куценькие пулемётики – в целом, машина страха не вызывала. Скорее, насмешку. Хотя, смейся или не смейся, а этот пулемётик угробил немало народу за свой век. И в то же время показалась заманчивой идея прокатиться на танкетке. То есть, забраться внутрь, кокнуть танкистов и преспокойненько добраться до цели. Там всего-то два человека, он с ними за шесть секунд справится.

Крутоярова подтолкнули к «Хорьху», стоявшему у парадного входа. Вот ведь честь оказали, авто подогнали. «И даже два», – подумал он, мечтательно разглядывая «Панцер».

Очередной тычок едва не сбил с ног. Пленник послушно направился к автомобилю, понимая, что сейчас лучше их не нервировать. В автомобиле сидит водитель, невдалеке стоит «Панцер», из которого торчит голова с наушниками, и пулемёт башни смотрит прямо на Сергея, а за его спиной двое солдат, у одного из них шмайсер, а второй подталкивает прикладом винтовки системы «Маузера». И ещё этот капитан Харт со своим «вальтером». В общем, оружия больше чем нужно, чтобы кокнуть одного человека. А у него, как назло снова перестала работать «механика». Теперь пройдёт не менее часа, прежде чем нервы угомонятся и можно будет попробовать снова. Да и то неизвестно, успокоятся нервишки или нет, в такой-то обстановке.

Его посадили на заднее сиденье «Хорьха» меж двух солдат. Впереди водитель и капитан. Просто так отсюда не удрать, тут нужно что-нибудь экстравагантное придумать, чтобы самого себя удивить можно было. Попроситься пописать – этот номер здесь не пройдёт. Эх, жаль, в такой момент никаких мыслей, да и «механика» в полной отключке.

Рыкнув, танк дёрнулся и, взмётывая снег гусеницами, двинулся с места. Ушастая голова исчезла внутри и больше не показывалась, люк захлопнулся. «Хорьх» осторожно тронулся следом, медленно, даже слишком медленно. Но потом, будто осмелел, набрал скорость и обогнал горбатое бронированное чудище. На выезде из ворот автомобиль уже уверенно шёл впереди. Сзади громыхал этот гусеничный броневик, иногда взрыкивая двигателем и нещадно коптя небо выхлопом.

– Куда? – спросил капитан Харт, повернувшись к Сергею всем корпусом. – Где станок? – и особенно чётко, размеренно добавил: – Говорите правду!

Крутояров помедлил с ответом, будто вспоминая местонахождение подпольной типографии. «Вспоминать», когда не знаешь, намного труднее, если просто не помнишь. К тому же, он пока ещё не готов вот так взять и выбраться отсюда. Поэтому немцев нужно повозить по городу, а потом уже подвести поближе к Конюшенной. Ну, а там и ноги в руки. Вот только сначала надо придумать, как это сделать. Как бы ему самому чего не сделали. Так что сразу сворачивать на Малую, или там тогда её звали, Революционную, не резон.

– На Дворцовую сворачивай, – сказал он.

Капитан посмотрел на него непонимающе.

– Налево, – кивнул Сергей, и капитан показал водителю рукой, куда следует повернуть.

«Хорьх» качнулся, скрипнул рессорами и вывернул на Дворцовую улицу. Впрочем, тогда она тоже иначе называлась. У неё вообще была куча названий, пока не получила имя какого-то погибшего авиатора.

Машина уверенно шла по заснеженной улице. Сквозь разрывы в облаках блеснуло солнце и забегало зайчиками по блестящему чёрному капоту. Сзади тарахтел траками этот чертов трактор. В том месте, где Дворцовая улица изгибается дугой, автомобиль снизил скорость, чтобы следовавший за ним «Панцер» не отставал. Оба пулемёта были направлены прямо на «Хорьх» и не дай Бог там сидит нервный стрелок. 7,62 не такой уж крупный калибр, но чтобы прошить эту жестянку насквозь вместе со всеми пассажирами – достаточно. Крутой поёжился при мысли, что будет, если танк наедет на кочку и…

– Сейчас куда? – прервал его мысли капитан.

– Прямо! – ответил пленник, глянув на дорогу и «вытаскивая» из памяти карту города.

– Куда ещё прямо? – в голосе офицера сквозила злость.

Сергей посмотрел на дорогу. Они подъезжали к Египетским воротам. Две огромные тумбы, испещрённые барельефами на тему египетской культуры, считались границей города. Дальше – Петербургское шоссе. Египетские ворота выглядели ужасно – часть барельефов отколота, чугунная ограда перекошена. И в таком состоянии – египетская сила! – они пробудут ещё много лет, пока в начале восьмидесятых их не отреставрируют.

– Направо теперь, – нашёлся Крутояров, увидев поворот, – на Октябрьский бульвар. Типография там.

В голове мелькали планы, один за другим. Стукнуть водителя? Ну да, и сразу получить от обоих солдат. А потом ещё и капитан Харт рукояткой «вальтера» добавит. И после, как обещал, он устроит ему медленную и дастистфантастическую смерть.

«Хорьх» наклонился на один борт, как катер на реке, и свернул, не доезжая до Египетских ворот. «Панцер», как привязанный, прогромыхал следом. Драться с тремя вооружёнными людьми в тесноте кабины, да ещё под прицелом двух пулемётов – это было бы безумием. Сергей знал это. Но понимал он и то, что у него просто нет другого выхода. Или драться, или погибнуть. Надо только выгадать момент.

Поднялся сильный ветер, и по дорогам понеслись змейки позёмок. Мороз усилился, и в машине стало совсем холодно.

Немцы о чём-то переговаривались между собой, но он не улавливал смысла. Судя по интонациям, они ругали русскую зиму. И это было Сергею только на руку – пленник понимал, что пока он сидит в тесной кабине, у него нет ни одного шанса. И если он предложит им пройтись, то они не откажутся выйти наружу и размяться. А там он попытается сбежать. При некоторой доле удачи должно получиться. Если не пристрелят, конечно. Чёрт, как же человек слаб. Пуля между лопаток – и всё. Такая маленькая пуля – и нет такого большого человека. Целого мира нет. Одна обойма – и нет нескольких миров. Вселенной.

– Далеко? – спросил капитан Харт.

– Нет, не очень, – Крутояров помолчал, прокручивая в голове карту. – Октябрьский бульвар. Не доезжая до вокзала.

Гауптман подышал на пальцы.

– Зачем тогда крюк дали? Вы что-то затеяли? Сбежать надумали?

– От пули не убежишь, – Сергей кивнул на солдата с винтовкой между колен.

– А не будет пули, – пообещал гестаповец. – Если попытаетесь убежать, то пули не будет. Зато будет очень много боли. Вам захочется потерять сознание, но сделать этого не дадут. Пожелаете поскорее умереть, но смерть, как девушка на свиданье, опоздает.

Крутой содрогнулся. Он понимал, что если не удастся уйти, то всё это ему придётся пережить. Уж пытать фашисты умеют. Понял, что они его почти и не били, а лишь немного помутузили. Наверняка капитан Харт сразу решил, что он причастен к отпечатке листовок и может показать, где находится станок. Иначе уже давно бы всё, что можно, переломали.

Он снова попытался «расшатать» механику. Не вышло. Не хотело чувство оживать. Если и не оживёт, то придётся действовать без поддержки механики.

– Зачем в мы ехали другую сторону? – повторил свой вопрос капитан. – Через город было бы ближе. Почему через окраину?

– Я дорогу через город не знаю, – соврал Сергей. – А та, по которой повёл вас, я её хорошо знаю. Ездил по ней. Много раз ездил.

Капитан Харт вроде бы успокоился. Поверил? Навряд ли. Офицер тайной полиции не верит никому.

– Значит, у вокзала? – спросил он.

– Нет, – ответил хрононавт. – Не доезжая до поворота на привокзальную площадь. Там дом стоит. Справа.

Сергей знал, что там везде дома стоят, и особо выдумывать не приходилось. Главное, заставить их выйти из машины. Он предложит показать станок. В подвале, конечно, где же ещё подпольщикам работать. Покажет дом. Они выйдут и выведут его. Ну, а там всё в его руках. И в ногах.

Крутояров ещё раз крутанул в памяти карту. Точно! Там поворот на вокзал – фашисты решат, что он драпанул в сторону привокзальной площади. А он уйдёт на Конюшенную.

Вот так-то! Надурил гестаповцев! Покатался на их авто по всему городу! Было бы шиком, если бы они его к дому писателя подвезли, но так рисковать всё же не стоит.

Настроение приподнялось. Крутой воспрянул духом. Ещё бы! Ведь скоро рукопись будет у него. И ему не пришлось больше рисковать ребёнком. Более того, он всё-таки спас тогда Ваньку от гестаповцев. От этой мысли в душе становилось чуточку теплее.

Сергей готовился. Нужно сделать всё так, чтобы не придраться. Как на экзамене. Только здесь троек не ставят. Или он, или его. Либо у него есть всё – рукопись эта чёртова, деньги, квартирка, либо совсем ничего, пустота. Ну, хоть пацана спас, и то хлеб.

В голове уже практически сложился план действий. Остановить машину и показать на один из домов. Главное, выйти наружу. А там в жбан солдату, в пах капитану и – даст ист фантстиш – ноги, ноги, и ещё раз ноги, как говорил гражданин Филиппидес.

Когда «Хорьх» проехал Конюшенную улицу, Крутояров сказал:

– Вот здесь.

Капитан повернулся к нему:

– Где?

– Справа дом. Полукруглый. Вот этот, который мы проехали.

Харт что-то гортанно выкрикнул водителю, и тот резко затормозил. Автомобиль занесло на укатанном снегу и едва не вышвырнуло за обочину. Мотор заглох, и одному солдату пришлось выйти и крутить ручку-стартер. Вот где бы моментом воспользоваться, но Крутой не решился. Не время. И не место.

Танк подкатил, громыхая траками, и остановился в отдалении. Крышка люка открылась, оттуда показалась голова в пилотке. Танкист что-то заорал, но его никто не услышал. Второй солдат подбежал к нему и стал объяснять ситуацию.

Машина завелась, солдат запрыгнул в салон и, отогревая пальцы дыханием, что-то быстро забормотал. Водитель тихо ругнулся и, развернув «Хорьх», поехал в обратном направлении. Когда проезжали стоявший на обочине «Панцер», в машину, хлопнув дверью, влез второй солдат, больно ударив пленника прикладом винтовки по колену.

– Этот дом? – капитан Харт показал стволом «вальтера» на угловой дом, стоявший сразу на обеих улицах.

– Да. Там. В подвале. Типография. Я сейчас покажу.

Трёхэтажный дом стоял на углу улицы, как пришибленный. Стёкла побиты, кое где окна заколочены досками, но большинство проёмов чернели пустотой. Дом казался нежилым, но в какой-то момент Сергей заметил, как в черноте оконного проёма мелькнула детская голова. Неужели Ванька? Да нет, это просто ребёнок, который здесь живёт. Если можно назвать жизнью подобное существование. Возможно, он там один, родители его умерли от голода, и он тоже скоро умрёт.

Железная машина за кормой «Хорьха» тяжело развернулась и медленно, как черепаха, двинулась следом. Автомобиль остановился, скрипнув тормозами.

– Kommen Sie aus dem Auto!⁸ – сказал капитан Харт и повторил по-русски: – Выходите!

Сначала вылез солдат с винтовкой, потом вытолкали Сергея. А на улице хорошо, подумалось ему. Морозно, солнышко светит. В такой день и умирать не хочется. Сейчас бы на рыбалку зимнюю. Чайку из термоса горяченького попить, и сидеть, философски глазеть в лунку. Но нет. Сейчас не до философского созерцания. Сейчас кому-то станет даст ист фантастиш.

– Ведите. Где находится станок? Показывайте! – голос капитана Харта стал скрипучим, как несмазанная стальная дверь.

«Панцер» подкатил и остановился у самого дома. Башня его развернулась, и стволы пулемётов взяли на мушку выходящего из машины русского. Ого! Нет, не проведёшь! Здесь фрицев мочить не будем. Нужно уйти из поля зрения пулемётчика. Куда? В подвал, конечно. А где здесь вход? С обратной стороны, естественно! Или с торца. В общем, там, где Сергей окажется вне прицела пулемёта. «Если старший брат не будет следить за мной, то с тремя фашистами я уж как-нибудь справлюсь», – подумал Крутояров.

– Вход в подвал с той стороны.

– Пойдём! – капитан вылез из машины последним.

Он махнул рукой, и танк, скрежетнув траками, чуть приблизился. Башня медленно повернулась, ствол пулемёта качнулся.

Сергей шагал вторым. Впереди медленно двигался солдат, державший винтовку наперевес, будто в атаку шёл. В спину Сергея то и дело тыкался ствол шмайсера. Не больно, но это держало в постоянном напряжении, напоминая о бренности тела. Последним скрипел сапогами по снегу офицер-гестаповец. И где-то на периферии сознания крутил башней «Панцер». Краем глаза Крутой заметил, как капитан поднял руку, после чего траки заскрежетали, и он снова тронулся с места. «Значит, всё же придётся действовать под прицелом. Или сразу, как только повернём за угол. Или уже спуститься в подвал придётся. Ладно, действуем по обстоятельствам!»

Стоило завернуть за угол, снова заскрипели стальные гусеницы. Действовать нужно здесь и сейчас.

– А вот и подвал, – громко сказал Сергей и, резко подпрыгнув, саданул солдату ногой между лопаток. Тот, брякнув винтовкой, уткнулся лицом в наст.

Повернувшись, хронотурист побежал к подъезду. За спиной клацнул затвор шмайсера.

– Nicht schießen!⁹ – диким голосом заорал капитан и одним ударом сбил солдата с ног.

Крутояров добежал до стены и, прыгнув на неё, пробежался по вертикали, (привет паркуру), оттолкнулся и кувыркнулся через голову. Капитан, бросившийся было за ним, резко остановился. Он успел только проследить за тем, как беглец пролетел над ним подобно акробату.

Сергей приземлился на ноги за спиной Харта и резко ударил локтем по плечу. Гестаповец глухо охнул и медленно осел. «Вот теперь, если убежать не удастся, меня точно на лоскуты порежут», – подумал Крутой.

Добивать офицера времени не было, да и не любил он добивать людей, не представляющих никакой угрозы. Лишь толкнул офицера, и тот хлопнулся носом в снег.

Развернулся, отпихнул ногой шмайсер от солдата, и собрался бежать. Но второй оклемался и поднял карабин. Глухо грохнул выстрел. Пуля попала в левый бок и обожгла раскалённым угольком.

Крутояров упал на колени. Перед глазами стоял красный туман. Боль ещё не пришла, и шоковое состояние помогло ему собраться с силами. Под руку попал пистолет Харта. Сергей вскинул «вальтер» и нажал на спусковой крючок. Солдат выпустил из рук карабин и упал. Снег под ним покраснел и начал плавиться.

Поднялся на ноги. Бегло осмотрел себя – в бушлате дыра, рана или сквозная, или просто задело. Хорошо, хоть пуля в теле не застряла. Почувствовал, как намокла рубашка под свитером. Кровь – это хреново. Услышал лязг гусениц и бросился бежать. Хотя – бежать – это сильно сказано. Бежать он уже не мог. А если в ближайшее время не остановить кровь, то и идти не сможет. Но для того, чтобы заняться раной, нужно найти безопасное место. А сейчас в Пушкине таких мест, наверно, не осталось.

Танк уже сворачивал с Конюшенной, протискиваясь в узкий проезд между домами. Пулемёты молчали, но могли в любой момент затараторить, и Сергей понимал это, с трудом перебираясь через сугроб. Лишь бы не заметили. Лишь бы не увидели. Лишь бы…

Раздались глухие выстрелы. Фонтанчики снега заплясали вокруг, и беглец, нырнув с головой в снег, пополз в сторону. Не попали. Слава Богу, промазали.

Снег, где он полз, плавился от пролитой крови, однако кровь сразу исчезала, улетая в будущее. Сергей осторожно поднял голову. И сразу щепками разлетелась замёрзшая кора липы, раскинувшей ветки над ним. Одна ветвь, срезанная короткой очередью, упала и больно ударила по щеке. Хорошо, хоть в больной бок не стукнула.

Крутояров снова нырнул, как заправский пловец, и проделал туннель в другую сторону. Пулемёт всё такал, но стрелок уже не долбил как попало, а методично обстреливал всё пространство. Если патронам несть числа, то рано или поздно его достанут.

К пулемётным выстрелам подключились и очереди щмайсера. Ну да, не добил ведь того солдата. И капитана в живых оставил. В следующий раз нужно будет обязательно прикончить. Хотя очень надеялся, что обойдётся без следующего раза.

Попытался «включить» механику – фиг! Даже не почувствовал никакого присутствия. Перегорело чувство, как некстати перегорело!

Танк остановился во внутреннем дворе и продолжал простреливать снеговую площадку, в которой барахтался беглец. Сергей то выныривал, то снова окунался в снег, слабея с каждой секундой. Он был похож на пловца, борющегося со штормом на море, его голова то показывалась на поверхности, то исчезала. Постепенно переползал на край двора, изредка огрызаясь выстрелами из «вальтера».

Снежная целина закончилась, Крутой пробил туннель в последнем сугробе, за которым утоптанная тропинка вела к трёхэтажному дому. Если сделать рывок, то можно успеть спрятаться за стеной. Но за то время, пока он будет бежать по простреливаемой площадке, его могут преспокойненько хлопнуть. Хотя здесь его хлопнут точно, а там ещё можно спастись. Вот только передвигаться с этой чёртовой раной весьма тяжело.

Пулемёт затакал снова, и вокруг головы взорвались фонтанчики снежной пыли, обдав лицо колючими иглами. «Вот гады, – подумал Сергей, – пристрелялись». Оставаться здесь больше нельзя, бежать нужно. А как бежать-то? Бочина-то ужас как болит. Пули в ней нет, но ощущение такое, что там целый снаряд раскалённый. Чёрт, а ведь рану перевязать надо!

Следующая очередь едва не чирканула в плечо, и он решился. Поднялся во весь рост, пару раз шмальнул в солдата из «вальтера», и рванул. Ну, не во весь рост, и не рванул. Скрючившись, как при остром аппендиците, и держась одной рукой за кровоточащий бок, поплёлся через пустое пространство. Хотя казалось, что всё вокруг мелькает так, будто он несётся со скоростью «формулы один». И возле ног взвиваются бурунчики то спереди, то сзади, и гулко стучат оба танковых пулемёта. Шмайсер затих, солдат менял магазин. Крутояров вытянул руку с «вальтером» и наугад шарахнул в стрелка. Не попал. Да и не надеялся попасть. Время бы выиграть.

Когда солдат заменил магазин и полоснул очередью, взрывая снежные буруны, Сергей уже доковылял до здания, за углом которого и спрятался. Вернее, упал в снег. Снова встал. Опять упал и ещё раз поднялся на колени. И в этот миг ощутил, что его словно неведомая сила поднимает вверх. Пытается поднять. Будто он левитацией овладел, но летать ещё не научился толком. Хотя какая с него может быть левитация? Тут, наоборот, с каждой пулей притяжение Земли становится всё сильнее и сильнее, и скоро никакая левитация не поможет.

Крутояров поднял голову. Над ним кто-то стоял. Он направил на человека пистолет и чуть было не нажал на спусковой крючок, но вовремя сообразил, что это женщина. Вернее, бабка. Старуха. Слабая женщина, которая тщетно пыталась оторвать его от земли, напрягая все свои силёнки.

– Вставай, милок. Я не утяну тебя, тяжёлый ты.

Опираясь на старушку, он поднялся на ноги.

– Уйди, бабуль, тебе-то чего под пули лезть? – прохрипел, помогая бабушке как мог, но сил почти не осталось.

– А мне уж всё равно, а тебе жить ещё, – голос у неё был скрипучим, похожим больше на мужской, чем на женский. – Родину защищать. Пойдём!

Сзади, за углом дома ожил шмайсер и заскрежетал траками «Панцер».

– Пошли-пошли! Скорее, скорее, ножками, милок, ножками.

Да уж какое там ножками. Сергей буквально повис на тощей, оголодавшей старухе. Ноги почти не слушались, их будто и не было – они болтались как две бесчувственные сосиски.

– Бабуль, беги ты отсюда! – со стоном проговорил он. – Сейчас обоих прихлопнут.

– Не боись, милок, – сказала бабка на удивление уверенным голосом. – Не прихлопнут, не мухи мы.

Сзади послышался крик солдата, и Крутой, развернувшись, всё продолжая опираться на старушку, поднял «вальтер». Нажал на спусковой крючок, но оступился, и пуля ушла в «молоко». Старушка не удержала его, и Сергей шлёпнулся лицом вниз, уронив пистолет. Снеговая перина мягко обняла его. «Всё, – пронеслось в голове. – Не подняться!»

Раздалась хлёсткая автоматная очередь. Очень короткая. Даже какая-то слишком короткая, оборвавшаяся на полутакте. Крутояров с трудом поднял голову и сквозь залепленные снегом ресницы разглядел старушку. Она стояла рядом на коленях и обеими руками сжимала рукоятку пистолета. А в десятке метров от них покачивался солдат. Ствол автомата торчал из сугроба и смотрел в стылое небо. Воин Рейха держался руками за грудь, будто измазанную малиновым сиропом. Секунду спустя он рухнул на спину.

Пистолет был явно тяжёлым для слабых старушечьих рук. Она разжала пальцы, и оружие выскользнуло из её кулачков.

– А теперь побежали, милок.

Грохот гусеничных траков приближался, и уходить нужно было немедленно. Куда угодно, лишь бы убежать. Откуда-то снова взялись силы, будто кто-то заменил энерджайзер. Сергей подобрал пистолет, повертел его в руке и бросил – патронов в нём не оставалось, а таскать с собой незаряженное оружие – только лохов пугать. Заковылял в сторону улицы, видневшейся в просвете меж домами. Осталось всего ничего – перевязать рану и найти рукопись. Старушка шла рядом, поддерживая его за локоть. Хотя кто кого должен поддерживать? Кто кого должен через улицы переводить?

А танк стучал траками. И уже где-то близко. И стоит ему завернуть за угол… Две мишени… Всего лишь одна очередь. Сергей спиной ощущал близость «Панцера», именно спиной, и даже не спиной а тем местом, что чуть пониже, потому что механика работать наотрез отказывалась.

Бабка потянула его на узкую тропинку, протоптанную в глубоком снегу. Он доверился старухе – она-то здесь все ходы-выходы знает. И она повела его какими-то странными ходами, через сугробы, сквозь замёрзший кустарник, тренькающий сосульками.

Скрежет гусениц становился всё громче и громче. Старушка тянула Крутоярова куда-то, и он плёлся за ней, чувствуя, что с каждой секундой ему становится всё хуже и хуже. Голова кружилась, ноги и руки налились свинцом. Язык во рту стал как рашпиль и царапал нёбо, а в ушах стоял рёв реактивной турбины.

В глазах помутнело, и он практически вывалился из действительности. Ему казалось, что его ведут за руку по каким-то коридорам, что они то опускаются в мрачные казематы, то поднимаются по лестнице высоко над городом. А потом навалилась тьма.

– А крови-то сколько! – услышал Сергей голос старушки и открыл глаза.

– Забинтовать надо, бабуль, – тихо сказал он.

Осмотрелся. Стало понятно, что эта одна из ям-бомбоубежищ, в которых вначале войны люди прятались при авианалетах. Узкая щель, две лавки вдоль земляных стен. Человек десять залезет, и всё – час пик в трамвае. На стене висит керосинка и слабо светит, вполсилы. И даже вентиляция есть, поэтому они ещё не задохнулись.

Он разглядел лицо старухи, похожее на карту Марса – каналы-морщины, кратеры-оспины. Глубокие складки у рта.

– Бинтов у нас давно не осталось, – она покачала головой. – Столько крови было, бинтов на всех не хватает. Тряпкой сейчас замотаю. А уж о лекарствах и не мечтай.

– Кровь, главное остановить, – почти шёпотом сказал Крутой.

– Сейчас остановим.

Старушка разорвала в клочья какую-то брошенную не то блузку, не то рубашку и, связав лоскутки, стала бинтовать Сергея. Пока она с ним возилась, он вырезал из воротника две шприц-ампулы (и как это фрицы их не заметили?) и, сняв колпачки, вкатил себе содержимое одной. Прислушавшись к ощущениям, сделал второй укол. Буквально через минуту он был полон сил и снова готов на подвиги. Понимал, что применение амфетамина в лошадиных дозах приведёт к преждевременной старости, да и кони раньше обычного двинет, но уж точно не сейчас.

– Мне уже лучше, бабуль, – сказал, осматривая повязку из ветоши. – И кровь почти не идёт. Умная кровь перестала покидать дурную голову.

Поднялся и упёрся шапкой в потолок.

– Мне идти надо, бабушка. Сколько времени прошло? – он посмотрел на часы. – Три часа. Неплохо я здесь повалялся.

– Немцы ушли уже. Они не знают про это убежище. Мы здесь партизан осенью прятали, пока они не ушли к нашим. Даже и не знаю, где они сейчас.

«Нет их, – подумал Сергей. – Не дошли они до наших, всех перебили». Но промолчал. Он читал о пушкинском партизанском отряде. При попытке перейти линию фронта их всех положили ещё осенью сорок первого.

Ещё раз осмотрев повязку, стал одеваться. Боль отпустила. Афметамин сделал своё дело. Теперь некоторое время он будет бегать как заведённый, а потом просто свалится от усталости. Но это произойдёт уже в его времени. Вот будет смешно, если упадёт раньше. С рукописью под мышкой. Гестапо найдёт способ поднять его на ноги на парочку минут, чтобы снова уложить. И укладывать они его будут с особым азартом, припоминая «даст ист фантастиш» и другие его шалости.

– Нужно идти.

– Рано тебе ещё, милок. Ты ведь идти-то не сможешь. Отлежаться надо, а если немцы не найдут, то и пойдёшь куда тебе надобно. А я тебе помогу, помогу. Ты ведь защитник наш.

«Да уж, защитник», – мрачно подумал Крутояров, поправляя свитер и застёгивая бушлат. Ему стало стыдно перед этой отважной старушкой. Она ради него жизнью рисковала, а он только ради денег. На мгновение его пронзило отвращение к самому себе. Но лишь на мгновение. Деньги не пахнут, а уж тяжёлые деньги и подавно.

– Спасибо. Пойду я.

– Да как же…

– Да нормально всё будет. Меня теперь убить не так-то просто.

– А откуда ты взялся-то милок? Ведь партизаны ушли, солдаты ушли. Нет здесь никого. Ведь не с энтим же, не с парашютом прыгал?

Крутой тактично промолчал. Пусть уж бабка поверит, что он диверсант, чем узнает правду. Да и не поверит она. Ей легче в демона поверить, чем в машину времени. Да и не только ей.

–Откуда ты, милок? С Москвы?

Он кивнул и не соврал. С Москвы он.

– А что там наши думают? Когда война закончится?

Сергей решил сказать правду.

– Долгой война будет. Ещё три с половиной года. Но Берлин мы возьмём. Наш Берлин будет.

– Ох, не дожить мне. Но победим, и радует.

Крутояров поднялся, прислушался к своему телу. Боль отступила, необычайный заряд бодрости прямо-таки пульсировал в каждой клеточке. Казалось, ещё чуть-чуть – и он станет молниями швыряться как Зевс-громовержец.

– Пойду я, бабуль. Победа будет за нами, но нескоро. В мае сорок пятого года, весной.

Старушка смотрела на него как на икону. Глаза её слезились – то ли от холода, то ли она плакала. Она подошла к Сергею и обняла его. Руки у неё были худые, сама она – невесомой, как пушинка.

– Давай, милок, дойди до Берлина! Ах, как, наверно, весна сорок пятого года прекрасна будет!

Сергей тоже обнял старушку и почувствовал, что она совсем костлявая. Такая же худющая, как Ванька. В душе заворочалось странное чувство. Будто что-то новое рождалось, словно в нём просыпался другой человек. Совсем другой. И ему показалось, что этот, другой, намного лучше его прежнего. Добрее. Совестливее. Но в то же время понимал, что жить такому будет ой как трудно. Невозможно доброму человеку прожить жизнь. Не выживет он.

«Нельзя мне быть таким, – подумал Крутой и осторожно отнял от себя старушечьи руки. – Надо оставаться самим собой. Таким, каким всегда был. Циничным. Злым. Иначе не выжить».

Лицо его стало жёстким, и он прошёл к земляным ступеням, ведущим наверх. Остановился. Обернулся.

– Спасибо, бабуля, за помощь. Имя ваше я спрашивать не буду. Если меня поймают, то и выдать не смогу, раз не знаю.

Старушка часто закивала. По щекам её текли слёзы.