– Господи боже мой! – воскликнул Томми, вернувшись домой в тот самый вечер. – У тебя ужасно усталый вид, Таппенс. Чем ты занималась? Ты выглядишь совершенно измученной.

– Я и вправду измучена, – сказала Таппенс. – Не знаю, смогу ли когда-нибудь прийти в себя. Просто ужас.

– Так что же ты делала? Неужели лазила по полкам в поисках еще каких-нибудь книг?

– Нет-нет, – сказала Таппенс. – Надоели мне эти книги до ужаса. Видеть их больше не могу.

– Так что же тогда? Чем ты занималась?

– Ты знаешь, что такое КДП?

– Нет, – сказал Томми. – По крайней мере… впрочем, да. Это что-то вроде… – Он нерешительно замолчал.

– Альберт знает, – сказала Таппенс. – Только этот дом не похож на все другие. Через минуту я все расскажу, только сначала тебе нужно выпить. Коктейль, виски – что хочешь. Я тоже с тобой выпью.

Она рассказала Томми обо всем, что произошло днем. Томми то и дело восклицал: «О господи!» – а потом сказал:

– Ну и влипла ты в историю, Таппенс. А хоть что-нибудь интересное, по крайней мере, было?

– Не знаю, – сказала Таппенс. – Когда полдюжины человек говорят одновременно и все разное, причем большинство вообще не умеют толком выразить свою мысль, то понять ничего невозможно. Впрочем, у меня возникли кое-какие идеи, я теперь знаю, что делать дальше.

– Что ты имеешь в виду?

– Здесь ходят разные легенды, связанные с тем, что в этих местах было что-то спрятано, что-то, связанное с войной девятьсот четырнадцатого года, а может быть, еще и до нее.

– Но мы ведь уже знаем об этом, верно? – сказал Томми. – Помнишь, нам об этом уже говорили.

– Да, конечно. Но здесь, в деревне, все еще ходят разные слухи. И у каждого свои собственные соображения, которые им внушили разные тетушки Мери или дядюшки Бены. А те слышали об этом от дядюшки Стефана, тетушки Руфи или бабушки такой-то. Так и передавались эти слухи из уст в уста на протяжении многих лет. Однако один из этих слухов может оказаться верным.

– И что же, этот верный просто затерялся среди всех остальных?

– Да, – сказала Таппенс, – словно иголка в стоге сена. Именно так.

– И как же ты собираешься найти эту иголку? Да еще в стоге сена?

– Я собираюсь выделить то, что считаю наиболее вероятным. Может быть, удастся найти кого-нибудь, кто сам что-то слышал. Мне придется изолировать этих людей от всех остальных, по крайней мере на время, чтобы узнать, что именно им рассказывали тетя Агата, тетя Бетти или дядя Джеймс. Потом обращусь к следующим, и, возможно, в конце концов что-нибудь да прояснится. Во всем этом, несомненно, что-то есть.

– Да, – сказал Томми. – Я тоже думаю, что должно быть, только неизвестно, что именно.

– Но мы ведь и стараемся выяснить, что это такое.

– Конечно, вот только прежде всего нужно определить, что именно мы ищем, а потом уже искать.

– Я не думаю, что это золотые слитки с испанского корабля, – сказала Таппенс, – или клад, спрятанный в пещерах контрабандистов.

– Может быть, какой-нибудь особенный французский коньяк? – с вожделением спросил Томми.

– Возможно, – отозвалась Таппенс, – однако это не совсем то, что мы ищем, верно?

– Не знаю, – сказал Томми. – Надеюсь, рано или поздно мы найдем то, что ищем. Во всяком случае, мне ужасно хотелось бы найти. Может быть, это письмо, адресованное кому-нибудь. Письмо, связанное с сексом, например, с помощью которого можно было лет шестьдесят тому назад кого-то шантажировать. Только не думаю, чтобы сейчас это имело какое-нибудь значение.

– Согласна с тобой. Но все-таки рано или поздно у нас появится определенная идея. Как ты думаешь, Томми, удастся нам чего-нибудь добиться?

– Не знаю, – сказал Томми. – Вот мне сегодня удалось получить кое-какую помощь.

– Да что ты! Какую же именно?

– Связанную с переписью.

– С чем?

– С переписью. В то время производилась перепись. Я записал, какой именно это был год. Так вот, в то время в этом доме у Паркинсонов жило довольно много разных людей.

– Каким образом тебе удалось это выяснить?

– С помощью разных методов расследования и благодаря моей мисс Коллодон.

– Я начинаю тебя ревновать к этой мисс Коллодон.

– Это ты зря. Она ужасно энергична, постоянно меня распекает, к тому же она отнюдь не красавица.

– И все равно, – сказала Таппенс. – Так какое же отношение имеет перепись к нашим делам?

– Вот слушай. Когда Александр утверждал: «Это сделал один из нас», это могло означать, что этот «кто-то» гостил в то время в доме и, следовательно, должен был быть включен в перепись. Имя каждого человека, который находился в доме в момент переписи и провел там хотя бы одну ночь, заносилось в бланки переписи. И если получить доступ к данным переписи – у меня-то нет такой возможности, но я знаком с людьми, которые такой возможностью обладают, – то получить нужные данные вполне возможно.

– Ну что же, – сказала Таппенс, – должна признать, что тебя иногда посещают удачные идеи. Ради бога, давай что-нибудь поедим, а то у меня уже нет никаких сил. Можешь себе представить, что это такое – слушать противные голоса шестнадцати человек, говорящих одновременно.

Альберт приготовил вполне приличный ужин. Стряпал он далеко не всегда одинаково, но сегодня его посетило вдохновение – оно реализовалось в том, что он назвал сырным пудингом, тогда как Таппенс и Томми скорее склонялись к мнению, что это было сырное суфле. Альберт сурово выговорил им за отклонение от правильной номенклатуры.

– Сырное суфле выглядит совершенно иначе, – сказал он, – там гораздо больше взбитых белков, чем в этом пудинге.

– Неважно, – сказала Таппенс, – все равно очень вкусно, как бы оно ни называлось – сырным пудингом или сырным суфле.

И Таппенс и Томми были слишком поглощены едой, чтобы углубляться в обсуждение планов дальнейших действий. Однако после того, как оба они выпили чашечку-другую крепкого кофе, Таппенс откинулась в кресле, удовлетворенно вздохнула и проговорила:

– Ну, теперь я, кажется, пришла в себя. Видимо, ты не особенно утруждал себя мытьем перед обедом, Томми?

– У меня не было времени. А кроме того, никогда нельзя сказать, что придет тебе в голову. Ты в любой момент можешь послать меня в эту «книжную комнату», велишь взгромоздиться на лестницу и лазить по пыльным полкам.

– Ну, я не стала бы поступать с тобой так жестоко, – возразила Таппенс. – Подожди минутку, давай сообразим, что у нас получается.

– У нас получается или у тебя?

– По сути, конечно, у меня, – сказала Таппенс. – Ведь мне известны только мои дела, не так ли? Ты знаешь про свое, а я – про свое, да и то только приблизительно.

– Приблизительно-приблизительно, – сказал Томми.

– Передай мне, пожалуйста, мою сумочку, впрочем, я, кажется, оставила ее в столовой.

– Обычно так и бывает, однако на сей раз ты ее там не оставила. Сумочка на полу возле твоего кресла, нет, с другой стороны.

Таппенс подняла сумочку с пола.

– Прелестный был подарок, – сказала она. – Похоже, настоящая крокодиловая кожа. Вот только мало в нее помещается, трудно бывает запихнуть все, что нужно.

– А потом достать то, что нужно, – заметил Томми.

Таппенс как раз пыталась это сделать.

– Дорогие сумочки тем и отличаются, что из них трудно что-либо достать, – сказала она, тяжело дыша от усилий. – Самые удобные – это те, в которых держишь шитье. Их можно набить до отказа, а потом еще встряхнуть, как встряхиваешь пудинг, и снова есть место. Вот! Кажется, нашла.

– Что же это такое? Похоже на счета из прачечной.

– Нет, это просто записная книжечка. Я записывала в ней белье для прачечной и еще свои к ним претензии – порванные наволочки и все такое прочее. А потом решила, что она пригодится и для другого, ведь там использовано только три или четыре странички. Видишь, я записала сюда то, что мы услышали. В основном это, конечно, ерунда, не имеет никакого значения. Но перепись, кстати сказать, я сюда тоже записала – когда ты в первый раз о ней упомянул. Тогда я не знала, какой от нее может быть прок. Но на всякий случай записала.

– Отлично, – сказал Томми.

– А еще я записала туда миссис Хендерсон и еще одну особу, которую зовут Додо.

– А кто такая миссис Хендерсон?

– Ты, наверное, не помнишь, и нет нужды к этому возвращаться, но это было два имени, которые назвала эта… как ее? Ну, старая миссис Гриффин. А потом еще была какая-то записка. Что-то насчет Оксфорда и Кембриджа. А еще я кое-что нашла в старых книгах.

– Что там такое насчет Оксфорда и Кембриджа? Имеется в виду студент?

– Я не уверена, что там фигурировал студент. Кажется, речь шла о пари, заключенном во время лодочных гонок.

– Это более вероятно, – заметил Томми. – Не очень-то это нам поможет.

– Ну, не скажи. Итак, существует некая миссис Хендерсон и еще кто-то, кто живет в «Эпл-Три-Лодж», а еще в одной книжке наверху я нашла грязный листок бумаги. Не помню, что это была за книга – то ли «Катриона», то ли «Тени трона».

– Это о Французской революции. Я читал, когда был мальчишкой.

– Непонятно, даст это нам что-нибудь или нет, но на всякий случай я записала.

– Что же это такое?

– Похоже, три слова, написанные карандашом. Грин, г-р-и-н, потом хен, х-е-н, и последнее – Ло, обрати внимание, с большой буквы.

– Попробуем догадаться. Грин – это про Чеширского кота, который вечно улыбался[16]; хен – из другой сказки, помнишь, была такая про курочку Хенни-Пенни. А вот Ло…

– Да, – сказала Таппенс, – с этим Ло мы прочно застряли.

– «Ло» – это все равно что «чу», «прислушайся», – сказал Томми. – Никакого смысла.

Таппенс быстро заговорила:

– Миссис Хенли, «Эпл-Три-Лодж», я еще с ней не говорила, она сейчас в «Медоусайд». Итак, что мы имеем? Миссис Гриффин, Оксфорд и Кембридж; пари на лодочных гонках, перепись, Чеширский кот, Хенни-Пенни – какая-то сказка, в которой эта курочка куда-то отправляется, вроде даже сказка Андерсена, – и, наконец, это Ло. Может, это какое-то предостережение? Да, наверное, это именно так. Имеется в виду либо Оксфорд и Кембридж, либо лодочные гонки, либо пари.

– А мне кажется, что мы просто глупы, ничего не понимаем. Однако под этой кучей ерунды может в конце концов обнаружиться жемчужина великой ценности. Точно так же, как среди кучи старых книг, которые валялись наверху, мы обнаружили одну-единственную нужную.

– Оксфорд и Кембридж, – задумчиво проговорила Таппенс. – Это мне что-то напоминает. Никак не могу припомнить.

– Матильда?

– Нет, не Матильда, но…

– «Верная любовь»? – предположил Томми. Он широко улыбнулся. – Где ты, верная любовь?

– Перестань смеяться, дурачок. Нужно еще разобраться с этой последней головоломкой. Грин-хен-Ло. Ничего не приходит в голову. И все-таки… Что-то у меня забрезжило. Вот!

– Интересно, что означает это «вот»?

– Ах, Томми, у меня появилась идея. Конечно же!

– Что именно?

– Ло, – сказала Таппенс. – Ло. Меня навела на мысль твоя улыбка, совсем как у Чеширского кота. Улыбка, усмешка, грин, хен, а потом Ло. За этим непременно что-то кроется.

– О чем ты говоришь, никак не пойму.

– Лодочные гонки между Оксфордом и Кембриджем.

– Почему, собственно, эти слова грин-хен-Ло навели тебя на мысль о лодочных гонках между Оксфордом и Кембриджем?

– Даю три попытки.

– Сдаюсь сразу, потому что никак не понимаю, какой во всем этом смысл.

– А вот и есть смысл.

– Лодочные гонки?

– Нет, к самим гонкам это не имеет никакого отношения. Только цвет. Я имею в виду цвета.

– Да что ты хочешь этим сказать, Таппенс?

– Грин-хен-Ло. Мы неправильно это прочли. Нужно читать наоборот.

– Как наоборот? Ол, потом н-е-х? Никакого смысла не получается, даже если прибавить к этому н-и-р-г.

– Нет, надо брать слова целиком и читать их в обратном порядке. Так, как делал это Александр в той первой книге, которую мы обнаружили. «Ло-хен-грин».

Томми нахмурился.

– Все еще непонятно? – спросила Таппенс. – Подумай, на что это похоже. Конечно же, на «Лоэнгрин». Лебедь. Опера Вагнера, ты же знаешь.

– Но какое отношение все это имеет к лебедям?

– А вот имеет. Лебеди из фарфора, которых мы с тобой нашли. Помнишь? Скамеечки для сада. Один был синий, а другой – голубой. Помнишь, что сказал тогда старый Айзек? «Вот этот – Оксфорд, а тот – Кембридж».

– И один из них мы разбили, кажется, это был Оксфорд.

– Верно. Но Кембридж все еще цел. Голубой. Неужели ты не понимаешь? Лоэнгрин. Что-то было спрятано в одном из этих лебедей. Томми, следующее, что нужно сделать, – это пойти и посмотреть на этот Кембридж. На голубой. Он ведь все еще стоит в КК. Пойдем сегодня?

– Что, в одиннадцать часов вечера? Нет, сегодня не пойдем.

– Значит, пойдем завтра. Тебе завтра не нужно в Лондон?

– Нет.

– Значит, отправимся завтра и посмотрим.

– Просто не знаю, что делать с огородом, – сказал Альберт. – Я там немножко покопался, но ведь я ничего не понимаю в овощах. Кстати, вас ожидает какой-то мальчик, мадам.

– Ах, мальчик, – сказала Таппенс. – Этот рыжий?

– Нет, другой, беленький, тот, у которого грива до самых плеч. Имя у него еще такое глупое. Похожее на отель. Знаете, есть такой – «Роял Кларенс». Вот так его и кличут – Кларенс.

– Но он ведь просто Кларенс, а не Роял Кларенс.

– Верно, – согласился Альберт. – Он ожидает у парадной двери. Говорит, что может вам помочь, мадам.

– Понятно. Насколько я понимаю, он иногда помогал старику Айзеку.

Таппенс нашла Кларенса сидящим в плетеном кресле на веранде – или на лоджии, если угодно так ее называть. Он, по всей видимости, завтракал картофельными чипсами, а в левой руке у него была плитка шоколада.

– Доброе утро, миссис, – сказал Кларенс. – Пришел спросить, не нужно ли помочь.

– Ну конечно, нам всегда нужна помощь в саду и огороде. Ты, как мне кажется, работал одно время помощником старого Айзека.

– Не то чтобы работал постоянно, а так, иногда помогал ему. Я не слишком много понимаю в этих делах. Да и он, похоже, не слишком много знал. А разговаривали мы много, он все рассказывал про старые времена, как тогда было все прекрасно. Говорил, например, что был старшим садовником у мистера Болинго. Знаете, у того самого, что жил дальше по реке. Огромный дом у него был. Теперь там школа. Так вот, уверял, что служил там старшим садовником. Только бабка моя, бывало, говорила, что ни одному его слову верить нельзя.

– Ладно, неважно, – сказала Таппенс. – Мне просто хотелось достать кое-что из этой так называемой оранжерейки.

– Вы говорите про тот сарай, что со стеклянными стенами? Этот КК?

– Совершенно верно, – подтвердила Таппенс. – Так ты, оказывается, даже знаешь ее название?

– Да его завсегда так называли. Все это знали. Говорили, что это на японском языке. Не знаю только, верно это или нет.

– Ну пошли, – сказала Таппенс. – Пойдем туда.

Отправились целой процессией: Томми, Таппенс и пес Ганнибал, а в арьергарде следовал Альберт, который оставил не мытую после завтрака посуду ради более интересного занятия. Ганнибал был совершенно счастлив. Досконально исследовав по дороге все заманчивые запахи, он присоединился к ним у дверей КК, продолжая заинтересованно принюхиваться.

– Привет, Ганнибал, – сказала Таппенс. – Ты хочешь нам помочь? Расскажи нам что-нибудь.

– Что это за собака? – спросил Кларенс. – Кто-то говорил, что таких собак держат потому, что они охотятся на крыс. Это верно?

– Да, совершенно верно, – подтвердил Томми. – Это манчестерский терьер, черно-коричневый, старинная английская порода.

Ганнибал, понимая, что говорят о нем, вилял всем своим телом и с необычайной энергией постукивал хвостиком. Потом уселся на землю и огляделся по сторонам.

– Он, наверное, кусается? – спросил Кларенс. – Все так говорят.

– Это настоящая сторожевая собака, – сказала Таппенс. – Он меня охраняет.

– Совершенно верно, когда меня нет дома, он тебя опекает, – подтвердил Томми.

– Почтальон говорит, что он его чуть было не укусил дня четыре назад.

– Все собаки ненавидят почтальонов, – сказала Таппенс. – Ты не знаешь, где ключ от КК?

– Знаю, – ответил Кларенс. – Он висит там, в сарае. В том месте, где свалены цветочные горшки.

Он побежал к сараю и вскоре вернулся с заржавелым ключом, который теперь был хорошо смазан.

– Это Айзек, верно, его смазал, – сказал он.

– Ну да, раньше замок трудно бывало открыть.

Дверь открыли.

Кембридж, фарфоровая скамеечка, вокруг ножки которой обвился лебедь, выглядел весьма импозантно. Очевидно, Айзек отмыл его и отполировал, собираясь перенести на веранду, где можно посидеть в хорошую погоду.

– А еще должен быть синий, – сказал Кларенс. – Айзек, бывало, говорил: Оксфорд и Кембридж.

– Правда?

– Ну да. Синий – это Оксфорд, а голубой – Кембридж. Ну конечно, ведь это Оксфорд разбили, верно?

– Да, ведь именно Оксфорд проиграл в гонках!

– Кстати сказать, что-то приключилось с этой лошадкой, да? Там, в КК, кто-то хозяйничал.

– Да.

– Смешное какое имя – Матильда, верно?

– Согласна, – сказала Таппенс. – Ей пришлось сделать операцию.

Кларенсу это показалось очень забавным. Он от души рассмеялся.

– Тетке Эдит, это моя двоюродная бабка, тоже пришлось делать операцию, – сказал он. – Вырезали ей кусок нутра, но потом она поправилась.

Тон у него был слегка разочарованный.

– Мне кажется, невозможно забраться внутрь этой штуки, – сказала Таппенс.

– Нужно, верно, просто его разбить, так же как тот, синий.

– Да, другого способа нет, ведь правда? Глядите-ка, у него наверху какая-то щель. И форма странная, изогнутая, похоже на букву «S». В нее даже можно что-то просунуть, как в почтовый ящик.

– Да, – согласился Томми. – Действительно. Интересная мысль, Кларенс, очень интересная.

Кларенс приосанился, довольный тем, что его похвалили.

– Скамейку ведь можно развинтить, – сказал он.

– Развинтить? Неужели можно? – удивилась Таппенс. – Кто тебе это сказал?

– Айзек. Я часто видел, как он это делает. Переворачиваешь ее вверх ногами и начинаешь отвинчивать верхушку. Иногда, когда туго идет, приходится капнуть масла в эти щели, и, когда масло пройдет куда надо, крутить делается легче.

– Вот как?

– Легче всего, когда перевернешь скамейку вверх ногами.

– Похоже, что здесь все нужно переворачивать вверх ногами, – заметила Таппенс. – При операции с Матильдой ее тоже пришлось перевернуть.

Кембридж какое-то время отчаянно сопротивлялся, но потом фарфоровая крышка начала поддаваться, крутиться, и вскоре им удалось ее снять.

– Похоже, там только один мусор, – сказал Кларенс.

Ганнибал тут же принялся помогать. Он любил принимать участие во всем, что происходило вокруг. Он был уверен, что без его лап и носа не может быть успешно завершено ни одно дело. Правда, действовал в основном его нос. Он сунул его внутрь, потом заворчал, отступил на несколько дюймов и сел на задние лапы.

– Что-то ему не понравилось, – сказала Таппенс и посмотрела внутрь на какой-то довольно противный мусор.

– А-а, я понимаю, в чем дело! – воскликнул Кларенс.

– Что такое?

– Он поцарапался. Там, кажется, гвоздь, а на нем что-то висит. А может, и не гвоздь, а что-то другое. Но что-то есть. Ай!

– Гав! Гав! – сочувственно тявкнул Ганнибал.

– На гвозде определенно что-то висит. Да, поймал. Нет, соскочило. Вот теперь крепко; кажется, вытащил.

В руке у Кларенса был сверток, обернутый темной парусиной.

Ганнибал подошел и уселся возле ног Таппенс. Он сердито ворчал.

– В чем дело, Ганнибал? – спросила его хозяйка.

Ганнибал заворчал снова. Таппенс нагнулась, погладила его по голове и по ушам.

– Что случилось, Ганнибал? – еще раз спросила Таппенс. – Ты хотел, чтобы выиграл Оксфорд, когда выяснилось, что побеждает Кембридж? Помнишь, – обратилась она к Томми, – как мы предложили ему посмотреть гонки по телевизору?

– Да, – сказал Томми, – под конец он очень рассердился и начал лаять, так что мы ничего уже не слышали, ничего не могли разобрать.

– Но зрение нам еще не изменило, мы способны кое-что видеть, – сказала Таппенс. – Это уже нечто. Однако, если ты помнишь, ему не понравилось, что выиграл Кембридж.

– Вполне понятно, – сказал Томми. – Он ведь воспитывался в Оксфордском собачьем университете.

Ганнибал поднялся со своего места у ног Таппенс и переместился к Томми, одобрительно виляя хвостом.

– Какие же он там изучал дисциплины? – со смехом спросила Таппенс. – Альберт весьма неосторожно дал ему однажды целую кость от бараньей ноги. Сначала я обнаружила ее под подушкой в гостиной, потом выгнала его из дому в сад и закрыла дверь. Выглянув в окно, я увидела, что он направился к грядке с гладиолусами и аккуратненько закопал ее там. Он, как ты знаешь, очень бережливо относится к косточкам. Никогда не пытается сразу же их съесть. Всегда закапывает их, приберегает на черный день.

– А потом снова их откапывает? – спросил Кларенс, внося свою лепту в беседу о собачьих привычках.

– Мне кажется, что да, – сказала Таппенс. – Иногда они уже такие старые, что лучше бы он их оставил в покое и не трогал.

– Наш пес не любит собачье печенье, – сообщил Кларенс.

– Оставляет его, наверное, в миске, – предположила Таппенс. – Предпочитает мясо?

– Зато он любит бисквиты, такая уж у нас собачка, – сказал Кларенс.

Ганнибал обнюхал трофей, только что извлеченный из внутренностей Кембриджа, а потом вдруг обернулся и залаял.

– Посмотри, нет ли кого за дверью, – попросила Таппенс. – Это может быть садовник. Кто-то мне недавно говорил – кажется, это была миссис Херринг, – что у нее есть один знакомый старик, который в свое время был садовником, причем очень хорошим, а теперь ищет работу.

Томми открыл дверь и выглянул наружу.

– Никого нет, – сказал он.

Ганнибал, который все это время сердито ворчал, снова громко залаял.

– Ему кажется, что кто-то прячется на той поляне, где пампасная трава, – сказал Томми. – Возможно, этот кто-то выкапывает косточку, которую он там спрятал. А может, там кролик. Ганнибал ужасно глупо себя ведет, когда дело касается кроликов. Нужно без конца его науськивать, прежде чем он за ним погонится. Верно, испытывает к ним симпатию. Зато любит гоняться за голубями и крупными птицами. К счастью, до сих пор ни одну не поймал.

В это время Ганнибал вынюхивал что-то в траве, сначала с ворчанием, а потом с громким лаем. Он то и дело оборачивался и поглядывал на Томми.

– Там, наверное, кошка, – предположил Томми. – Ты же знаешь, что с ним делается, когда ему кажется, что где-то поблизости кошка. А здесь иногда бродят целых две кошки – громадный черный котище и маленькая кошечка. Мы зовем ее Кити-киска.

– Это та самая, которая постоянно залезает в дом, – сказала Таппенс. – Она способна проникнуть через любую щель. Замолчи наконец, Ганнибал. Поди сюда.

Ганнибал услышал и повернул голову. Всем своим видом он изображал высшую степень свирепости. Он посмотрел на Таппенс, потом отошел немного назад и снова бешено залаял, устремив все свое внимание на участок густой высокой травы.

– Что-то ему там не нравится, – сказал Томми. – Куси, Ганнибал.

Ганнибал встряхнулся, повертел головой, посмотрел на Томми, потом на Таппенс и бросился в атаку на пампасную траву.

Вдруг раздался резкий звук – два негромких хлопка.

– Господи боже! – воскликнула Таппенс. – Кто-то, верно, стреляет кроликов.

– Иди назад! Назад в КК, Таппенс! – крикнул Томми.

Что-то пронеслось у него возле уха. Ганнибал, теперь уже в полной уверенности, что дело нечисто, с громким лаем мчался вокруг поляны. Томми бежал вслед за ним.

– Он за кем-то гонится! – крикнул Томми. – Бежит вниз с горы. Мчится как сумасшедший.

– Что же это… кто же это такой? – спросила Таппенс.

– С тобой все в порядке, Таппенс?

– Нет, не совсем, – отозвалась она. – Что-то… что-то такое ударило меня вот сюда, пониже плеча. Это было… что это было?

– Кто-то в нас стрелял. Он прятался в пампасной траве.

– Он наблюдал за тем, что мы делаем, – сказала Таппенс. – Как ты считаешь, потому и стреляли?

– Я так думаю, это ирландцы, – высказал предположение Кларенс. – ИРА. Они хотели устроить взрыв.

– Не думаю, чтобы наш дом имел какое-то политическое значение, – сказала Таппенс.

– Идемте в дом, – сказал Томми. – И побыстрее. Ты тоже с нами, Кларенс.

– А ваша собака меня не укусит, как вы думаете? – неуверенно спросил Кларенс.

– Нет, – успокоил его Томми. – Мне кажется, он слишком занят.

Едва они успели завернуть за угол и направиться в сад, как снова появился Ганнибал. Он примчался, едва переводя дух. Пес обратился к Томми, заговорив с ним на своем собачьем языке – подошел к нему, встряхнулся, положил лапу ему на брюки и попытался потянуть его туда, откуда только что примчался.

– Он хочет, чтобы я пошел вместе с ним за тем человеком, – сказал Томми.

– Нет, ты никуда не пойдешь, – заявила Таппенс. – Если кто-то там разгуливает с ружьем или пистолетом, я совсем не хочу, чтобы тебя подстрелили. В твоем-то возрасте! Что же будет со мной, если тебя убьют? Кто обо мне позаботится? Ну, пойдем скорее.

Они быстро направились к дому. В холле Томми сразу взялся за телефон.

– Что ты делаешь? – спросила Таппенс.

– Звоню в полицию. Я не могу оставить это без внимания. Они могут еще что-нибудь придумать, если мы их не остановим.

– Мне кажется, – сказала Таппенс, – мне нужно как-то перевязать плечо. Кровь заливает мой лучший джемпер.

– Ничего с ним не сделается, с твоим джемпером, – сказал Томми.

В этот момент появился Альберт с полным комплектом предметов первой помощи.

– Ну, знаете, – возмутился он. – Неужели кто-то из этих грязных типов стрелял в хозяйку? Что же будет дальше с нашей страной? Вы не думаете, что вам следует отправиться в больницу?

– Нет, не думаю, – отрезала Таппенс. – Ничего особенного со мной не случилось. Единственное, что мне нужно, – это кусок широкого пластыря, чтобы залепить рану. Только сначала немного монастырского бальзама.

– У меня есть йод.

– Я не хочу йодом. Он щиплет. К тому же теперь врачи считают, что йодом мазать не следует.

– Мне казалось, что монастырский бальзам применяется для ингаляций, – проговорил Альберт, слабо надеясь на успех.

– Это один из способов его применения. Кроме того, им смазывают ссадины, порезы, детские коленки и тому подобное. А где эта штука, она у тебя, Томми?

– Какая штука, Таппенс?

– Я имею в виду то, что мы вытащили из кембриджского Лоэнгрина. То, что висело там на гвозде. Ведь это, наверное, что-нибудь важное. Нас выследили. И если они собирались нас убить – или еще что-нибудь с нами сделать, – значит, это действительно что-то.