Nil sapientiae odiosius acumine nimio[80].

Осенью 18… года одним ветреным вечером, когда наступили сумерки, я предавался двойному удовольствию – размышлял и курил пенковую трубку в обществе своего друга Ш. Огюста Дюпена в его небольшой библиотеке, вернее сказать, в хранилище для книг, au troisième дома № 33 на улице Дюно, что в Сен-Жерменском предместье Парижа. Не меньше часа мы хранили полнейшее молчание, и, какой-нибудь сторонний наблюдатель, увидев нас, решил бы, что мы оба заняты созерцанием вьющихся клубов дыма, заполняющих комнату. Но на самом деле я про себя обдумывал те вопросы, которые мы обсуждали чуть раньше вечером – случай на улице Морг и тайна убийства Мари Роже. Поэтому я посчитал совпадением, когда дверь распахнулась и в комнату вошел наш старый знакомый, месье Г., префект парижской полиции.

Мы сердечно его приветствовали, поскольку в человеке этом любопытного не меньше, чем отвратительного, и не виделись мы уже несколько лет. Сидели мы в потемках, поэтому Дюпен поднялся, чтобы зажечь лампу, но, так и не сделав этого, сел, когда Г. сообщил, что пришел посоветоваться с нами, или, точнее, просить совета у моего друга по поводу какого-то официального дела, которое уже доставило ему массу хлопот.

– Если ваше дело требует умственного напряжения, – заметил Дюпен, отнимая руку от фитиля лампы, – лучше выслушать его в темноте.

– Еще одна из ваших странных привычек? – спросил префект, который «странным» называл все, что не было доступно его пониманию, и потому жил в окружении сплошных «странностей».

– Совершенно верно, – согласился Дюпен, предлагая гостю трубку и выкатывая перед ним удобное кресло.

– Что случилось на этот раз? – поинтересовался я. – Опять какая-то загадка? Надеюсь, не очередное убийство?

– Нет-нет, никаких убийств. Дело-то как раз очень простое, и я не сомневаюсь, что мы справимся с ним своими силами… Просто я подумал, Дюпену будет любопытно узнать подробности, уж очень оно, знаете ли, странное.

– Простое и странное, – заметил Дюпен.

– Ну да… Хотя и не совсем так. Понимаете, мы все в недоумении, именно потому, что дело совершенно простое и тем не менее оно поставило нас в тупик.

– Возможно, именно его простота и сбила вас с толку, – предположил мой друг.

– Да ну, что за глупости! – рассмеялся префект. – Как это так?

– Возможно, тайна раскрывается слишком просто, – пояснил Дюпен.

– Господи Боже, откуда такие идеи?

– Отгадка несколько слишком очевидна.

– Ха-ха-ха! А-ха-ха!.. О-хо-хо! – от хохота нашего гостя затряслись стены. – Дюпен, ну вы меня просто уморили.

– Так что, в конце концов, случилось? – спросил я.

– Сейчас расскажу, – успокоив себя долгой затяжкой, ответил префект и опустился в кресло. – В двух словах, но, прежде чем я начну, позвольте предупредить вас, что это дело требует соблюдения строжайшей тайны, и я могу лишиться должности, если станет известно, что я кому-то о нем рассказал.

– Продолжайте, – произнес я.

– Или нет, – сказал Дюпен.

– Ну что ж… Мне из самых высоких кругов частным образом сообщили, что из королевской резиденции похищен определенный документ первостепенной важности. Известно, кто его похитил. В этом нет сомнения, потому что видели, как этот человек его брал. Кроме того, известно, что документ все еще находится у него в руках.

– Откуда это известно? – спросил Дюпен.

– Это вытекает из самой природы документа, – ответил префект. – Если бы он сменил владельца, это наверняка привело бы к определенным последствиям, но ничего подобного до сих пор не произошло. Я имею в виду, если бы похититель использовал его в тех целях, для которых выкрал.

– Вы не могли бы выражаться яснее, – попросил я.

– Я могу лишь добавить, что бумага эта дает ее владельцу некоторую власть в определенных кругах, где эта власть имеет огромное значение. – Префект считал себя великим дипломатом.

– Все же мне еще не все понятно, – сказал Дюпен.

– Да? Ну, если раскрыть содержание этого документа третьей стороне (имен называть я не буду), это бросит тень на одного очень высокопоставленного человека, и это дает его владельцу власть над той знатной особой, чьи честь и спокойствие оказались под угрозой.

– Но чтобы иметь такую власть, – вставил я, – вор должен знать, что той особе известно, кто вор. Кто же осмелится…

– Вор, – сказал Г., – это министр Д., который осмелится на все что угодно, и неподобающее, и подобающее мужчине. Кража была совершена дерзко и изобретательно. Документ, о котором идет речь – будем откровенны, это письмо, – попал в руки жертве кражи, когда та находилась одна в королевском будуаре. Как раз тогда, когда она стала его читать, там же неожиданно появилось другое высокопоставленное лицо, от которого она хотела его утаить. Особа эта попыталась сунуть письмо в ящик, но, когда это не получилось, была вынуждена оставить его открытым, прямо на столе. Но бумага легла так, что наверху оказался адрес, самого текста видно не было, так что письмо осталось незамеченным. И тут появился министр Д. Его рысьи глаза сразу заметили бумагу, он мгновенно узнал почерк, которым написан адрес, сопоставил его со смущением той особы, которой оно адресовалось, и понял, в каком положении та находится. Как обычно торопливо обговорив кое-какие дела, министр достает другое письмо, чем-то похожее на первое, раскрывает его, делает вид, что читает, и кладет на стол рядом с первым. Затем еще минут пятнадцать разговаривает об общественных делах, после чего берет со стола чужое письмо. Истинная владелица письма это прекрасно видит, но в присутствии третьей стороны, разумеется, не осмеливается привлечь к этому факту внимание. Министр, оставив на столе свое письмо, не имеющее никакой ценности, прощается и уходит.

– Вот вам и основание для власти, – повернулся ко мне Дюпен. – Вор знает, что жертва знает, кто вор.

– Да, – кивнул префект. – И в течение последних нескольких месяцев вор стал пользоваться полученной таким образом властью, не зная меры. Ограбленная персона все больше и больше склоняется к тому, что письмо нужно во что бы то ни стало вернуть. Но этого, конечно, нельзя сделать открыто. Словом, в отчаянии она обратилась за помощью ко мне.

– И более проницательного помощника, – заметил Дюпен, окутав себя густым облаком дыма, – я полагаю, не только найти, но и вообразить невозможно.

– Вы мне льстите, – ответил префект. – Хотя, возможно, такие соображения и приходили ей в голову.

– Из того, что мы услышали, – сказал я, – следует, что письмо по-прежнему находится в руках министра, поскольку именно обладание этим письмом, а не его использование, дает эту власть. Как только он пустит его в ход, власти он лишится.

– Совершенно верно, – подтвердил Г., – и именно на основании этого убеждения я и действую. Первым делом мне следовало тщательно обыскать особняк министра, и тут передо мной возникло главное затруднение: это нужно было сделать так, чтобы он об этом не узнал. Помимо прочего, меня предупредили о той опасности, которая может угрожать мне, если он заподозрит о наших намерениях.

– Но вы же au fait[81] в делах такого рода, – воскликнул я. – Парижской полиции тысячу раз приходилось таким заниматься.

– О да, и именно поэтому я не терял надежды. К тому же привычки министра были мне на руку. Его часто не бывает дома всю ночь. Слуг у него совсем мало, спят они далеко от комнат хозяина, и, поскольку в основном это неаполитанцы, их очень легко напоить. Вы знаете, у меня есть ключи, которые открывают любые двери любых домов в Париже. За три месяца не было и ночи, чтобы я лично большую часть ее не провел в особняке Д., роясь в его вещах. На карту поставлена моя честь, и (только между нами, господа) награда обещана огромная. Поэтому я не прекращал обыски до тех пор, пока не убедился, что вор оказался хитрее меня. Я обследовал каждый уголок, каждый закоулок его дома, где только можно было спрятать бумагу.

– Но разве не может быть, – предположил я, – что, хоть письмо и у министра, он хранит его не у себя дома, а в каком-нибудь другом месте?

– Такое вряд ли возможно, – возразил Дюпен. – Нынешнее состояние дел при дворе, да и та игра, которую затеял Д., говорят о том, что документ этот ему необходимо всегда держать под рукой. Он должен иметь возможность в любую секунду им воспользоваться… Это почти так же важно, как и само обладание письмом.

– Воспользоваться в любую секунду? – переспросил я.

– Другими словами, уничтожить, – пояснил Дюпен.

– Действительно, – заметил я. – Значит, в самом деле, письмо должно храниться где-то в доме. Ну а возможность того, что министр всегда носит этот документ с собой, я думаю, можно исключить.

– Полностью, – поддержал меня префект. – Его уже дважды под видом грабителей останавливали и тщательнейшим образом обыскивали наши люди. Я сам за всем следил.

– Могли не беспокоиться, – сказал Дюпен. – Д., насколько я понимаю, не дурак, и должен был предвидеть подобные «встречи».

– Не дурак, – согласился Г., – но он поэт, а это почти то же самое.

– Вы правы, – задумчиво попыхтев трубкой, произнес Дюпен. – Хотя, к стыду своему, я и сам пописываю.

– Может быть, расскажете, как проходили поиски? – обратился я к нашему гостю.

– Ну, времени у нас было предостаточно, поэтому мы обыскали там все. У меня в таких делах опыт богатый. Я обошел все здание, комната за комнатой, тратя на каждую неделю. Работали мы, конечно же, по ночам. Сначала в каждом помещении мы обследовали мебель. Открыли каждый ящичек, осмотрели каждую полочку, и, знаете, я полагаю, что для опытного полицейского инспектора такое понятие как «потайной ящик» просто не существует. Только глупец может рассчитывать, что инспектор его не найдет, если ведется такой внимательный обыск. Ведь все так очевидно. Каждый шкаф и ящик имеет определенный размер, или объем. Линейки у нас точнейшие. Мы заметим разницу даже в одну пятидесятую линии[82]. После ящиков мы взялись за стулья. Подушки мы проткнули длинными тонкими иглами, вы видели, как я ими орудую. Со столов сняли крышки.

– Зачем?

– Иногда люди, которые хотят что-то спрятать, снимают крышки со столов или каких-нибудь других предметов мебели сходного устройства, просверливают в ножке отверстие, засовывают туда свой предмет и сверху снова кладут крышку. То же можно сделать и со столбиками кровати.

– А разве нельзя обнаружить отверстие простукиванием? – спросил я.

– Нет, если, спрятав предмет, заложить его достаточным количеством ваты. Кроме того, мы должны были работать тихо.

– Но вы же не могли снять… Вы же не могли разобрать всю мебель, в которой можно было сделать подобный тайник! Письмо можно свернуть в трубочку не намного толще вязальной спицы и в таком виде упрятать да хоть в перекладину стула, например. Вы что, разобрали на части каждый стул?

– Конечно же, нет, мы сделали лучше: осмотрели все перекладины всех стульев и вообще всей мебели в особняке через очень мощную лупу. Если бы на них имелись следы того, что они недавно разбирались, мы бы это сразу же заметили. Даже зернышко древесины, оставшееся после сверления, просматривалось бы, как яблоко. Любое нарушение слоя клея, любое необычное отверстие в местах соединения тут же вызвало бы подозрение.

– Я полагаю, вы проверили зеркала между рамами и стеклами? Кровати и постельное белье, портьеры, ковры?

– Само собой. Осмотрев таким образом каждый предмет мебели, мы взялись за сам дом. Разделили всю его поверхность на квадраты, пронумеровали их, чтобы не пропустить ни одного, и опять же с лупой изучили каждый квадратный дюйм во всем здании и в двух примыкающих домах.

– В двух примыкающих! – воскликнул я. – Вот уж, наверное, пришлось вам повозиться.

– Это точно, но обещанное вознаграждение того стоит.

– Двор вокруг зданий осмотрели?

– Весь двор там выложен брусчаткой. Но тут ничего сложного не было. Мы осмотрели мох между камнями, он нигде не потревожен.

– Бумаги Д., книги в библиотеке вы, несомненно, тоже просмотрели.

– Разумеется. Вскрыли каждый конверт и каждый пакет. Книги не просто перетрясли, как это делают некоторые офицеры из полиции, а в каждом отдельном томе перевернули каждую страницу. Кроме того, мы измерили толщину каждой обложки и каждую внимательно осмотрели с лупой. Если бы с каким-то из переплетов недавно что-то делали, мы бы это обнаружили. Обложки пяти или шести томов, недавно побывавших у переплетчика, мы аккуратно проверили иглами.

– Пол под коврами осматривали?

– Несомненно. Сняли каждый ковер, половицы осматривали через лупу.

– Обои?

– Проверили.

– В подвалы заглянули?

– Да.

– Что ж, – констатировал я, – значит, вы просчитались, и письмо хранится не в доме, как вы предполагаете.

– Боюсь, что вы правы, – вздохнул префект. – Итак, Дюпен, что же вы мне посоветуете?

– Еще раз внимательно обыскать дом.

– Это совершенно бессмысленно, – ответил Г. – Даю голову на отсечение, что письма в особняке нет.

– Лучшего совета я вам дать не могу, – сказал Дюпен. – У вас, конечно, есть подробное описание письма?

– О да! – префект достал записную книжку и зачитал нам обстоятельное описание внутреннего и в особенности внешнего вида пропавшего документа. Вскоре после этого он нас покинул, и никогда еще я не видел этого славного господина в таком подавленном настроении. Примерно через месяц он снова зашел к нам и застал нас примерно за тем же занятием, что и в предыдущий раз. Взяв трубку и усевшись в кресло, он заговорил о каких-то пустяках, пока наконец я не спросил:

– Но Г., а что с тем похищенным письмом? Министр, судя по всему, все-таки перехитрил вас?

– Черт бы его побрал!.. Да, я снова обыскал дом, как посоветовал Дюпен… Напрасный труд, как я и думал.

– Какое, вы говорили, вознаграждение, вам пообещали? – полюбопытствовал Дюпен.

– О, очень большое… Очень щедрое вознаграждение. Не хочу называть точную сумму, но со своей стороны я могу выписать личный чек на пятьдесят тысяч франков тому, кто сможет достать мне это письмо. Видите ли, с каждым днем дело приобретает все большую важность, и недавно награда была удвоена. Но, хоть бы она была утроена, больше того, что уже сделано, я сделать не могу.

– Ну что вы! – с ленцой в голосе между затяжками пенковой трубки произнес Дюпен. – Мне кажется, Г., вы еще не совсем … исчерпали свои силы … в этом деле. Кое-что еще … вы могли бы предпринять … по-моему.

– Что? Что еще я могу сделать?

– Ну, например… вы могли бы … привлечь советчика к делу, а?.. Помните, что рассказывают об Абернети?

– Да пропади пропадом Абернети! Не помню.

– О да. Пропади он пропадом и черт с ним. Но как-то раз один богатый сквалыга задумал хитростью получить у этого Абернети совет, как лечиться. Для этого во время какой-то встречи, на которой присутствовал и врач, он во время светского разговора описал ему свой случай, приписав его воображаемому пациенту. «Положим, – сказал сквалыга, – что у этого человека такие-то и такие-то симптомы. Что бы вы посоветовали ему, доктор?» – «Посоветовал? Я бы посоветовал ему сходить к врачу», – ответил Абернети.

– Но, – несколько смутился префект, – я ведь не отказываюсь заплатить за совет. Я заплачу пятьдесят тысяч франков любому, кто поможет мне с этим делом.

– В таком случае, – сказал Дюпен, выдвинул ящик письменного стола и достал чековую книжку, – попрошу вас выписать мне чек на названную сумму. Как только вы его подпишете, я передам вам это письмо.

Я был ошеломлен. Префект остолбенел. Несколько минут он не мог произнести ни слова, лишь молча с разинутым ртом таращился на моего друга. Потом, очевидно, придя в себя, схватил перо, заполнил чек, то и дело останавливаясь и поднимая бессмысленные глаза, наконец подписал его и передал через стол Дюпену. Тот внимательно его осмотрел и спрятал в бумажник. Потом отпер escritoire[83], достал оттуда письмо и вручил его префекту. Не веря своим глазам, чиновник дрожащими от нахлынувшего счастья руками схватил письмо, раскрыл, торопливо просмотрел, после чего, не разбирая дороги, бросился к двери, пулей вылетел из комнаты, и мы услышали, как внизу хлопнула входная дверь. После того как Дюпен попросил его заполнить чек, Г. не произнес ни единого слова.

Когда префект удалился, мой друг дал кое-какие объяснения.

– В парижской полиции, – сказал он, – служат по-своему толковые люди. Они настойчивы, изобретательны, хитры и сведущи в своей области. Так что, когда Г. описал, как происходил обыск особняка Д., у меня не возникло сомнений, что он действительно сделал все возможное… что было в его силах.

– Что было в его силах? – не понял я.

– Да, – кивнул Дюпен. – Они провели огромную работу и сделали все безупречно. Если бы письмо было спрятано в пределах их поисков, эти молодцы непременно обнаружили бы его.

Я едва не рассмеялся, но он, похоже, говорил вполне серьезно.

– Итак, – продолжил он, – сами по себе предпринятые меры были хороши и приведены в исполнение прекрасно. Их недостаток заключался в том, что они не соответствовали данному случаю и человеку, против которого были направлены. Определенный набор весьма изобретательных приемов для префекта – своего рода прокрустово ложе, под которое он вынужден подгонять свои планы. Но он постоянно повторяет одну и ту же ошибку: занимаясь каким-нибудь делом, копает либо слишком глубоко, либо поверхностно, а его способность делать выводы не дотягивает даже до уровня школьника. Я был знаком с одним мальчуганом лет восьми, чье умение выигрывать в «чет-нечет», прославило его на всю округу. Игра эта простая и играется камешками. Один игрок зажимает в кулаке некоторое их количество и спрашивает у другого, четное или нечетное количество камешков у него в руке. Если второй игрок угадывает правильно, он забирает один камешек себе, если ошибается – отдает свой. Мальчик, о котором я говорю, собрал у себя камешки всей школы. Разумеется, угадывал он не просто так, у него была определенная система, которая основывалась на простом наблюдении за противником и на оценке его хитрости. Например, его противник – какой-нибудь простачок, он поднимает зажатую руку с камешками и спрашивает: «Чет или нечет?» Наш школьник отвечает: «Нечет» и проигрывает; но, когда его спрашивают во второй раз он отвечает правильно, потому что рассуждает следующим образом: «В первый раз простачок взял четное количество камешков, и хитрости у него хватит лишь на то, чтобы и во второй раз взять четное количество. Значит, нужно говорить “чет”». Он говорит «чет» и выигрывает. Если другой его противник – простачок уровнем повыше первого, он рассуждает так: «Этот видит, что в первый раз я сказал “нечет”, и во второй раз он сначала захочет изменить количество с нечетного на четное, как это сделал первый простачок, но потом ему придет в голову, что это слишком просто, и в конце концов он решит как и в первый раз взять нечетное количество камешков. Поэтому я отвечу “нечет”». Он говорит «нечет» и выигрывает. И как вы определите подобный образ мышления этого школьника, которого друзья считают просто везунчиком?

– Это всего лишь отождествление собственного интеллекта с интеллектом противника, – ответил я.

– Правильно, – сказал Дюпен. – А когда я спросил у того мальчика, как ему удается так точно подстраиваться под ход мыслей противника, я получил такой ответ: «Когда я хочу узнать, насколько кто-то умный, глупый, хороший или плохой, или о чем он сейчас думает, я делаю такое же выражение лица, как у него, и жду, какие мысли придут мне в голову, или что я почувствую такого, что будет соответствовать выражению лица». Этот ответ школьника лежит в основании тех мнимых глубин интеллекта, которые приписывают Ларошфуко, Лабрюйеру, Макиавелли и Кампанелле.

– А отождествление собственного интеллекта с интеллектом противника, – добавил я, – зависит, если я вас правильно понимаю, от того, насколько точно измерен уровень интеллекта последнего.

– С практической стороны – да, – ответил Дюпен. – И префект, и его клевреты так часто ошибаются, во-первых, потому что не производят подобного отождествления и, во-вторых, потому что неверно оценивают или даже вовсе не оценивают интеллект, с которым имеют дело. Их интересует исключительно собственная находчивость и, когда им нужно найти что-то спрятанное, ищут только там, куда сами бы спрятали эту вещь. Во многом такой подход можно назвать правильным, поскольку их находчивость в целом не отличается от находчивости большинства людей, но если хитрость отдельно взятого преступника отличается от их хитрости, преступнику, конечно же, удается их провести. Это происходит всегда, когда его хитрость превосходит их хитрость, и очень часто, когда она ей уступает. Они не меняют правил своей работы во время следствия. В лучшем случае, когда их к этому что-то подталкивает (например, большое вознаграждение), они могут расширить свои старые методы или работать энергичнее, но основные принципы при этом остаются без изменения. Вот что, скажем, в случае с Д. было сделано, чтобы как-то поменять принцип работы? Что такое все это просверливание, прощупывание, простукивание, осматривание с лупой и деление поверхности на пронумерованные квадраты с последующим изучением? Что это, как не преувеличенное применение старого принципа или системы принципов поиска, основывающихся на определенном понимании человеческой хитрости, которое у префекта выработалось за долгие годы работы? Разве вы не заметили, как он уверен в том, что все люди должны прятать письма если не обязательно в отверстии, просверленном в ножке стула, то, по крайней мере, в каком-нибудь другом малодоступном месте, подсказанном тем же течением мысли, которое приводит человека к решению спрятать письмо в просверленной ножке стула? И наверняка вы знаете, что подобные recherché[84] тайники используются только для обычных случаев и только людьми обычного уровня интеллекта. Во всех подобных случаях размещение скрываемого предмета – размещение его подобным recherché образом – ожидаемо и ожидается; и, следовательно, его обнаружение зависит вовсе не от проницательности, а целиком и полностью от обычного усердия, старательности и терпеливости того, кто ищет; и, если дело важное, или когда обещано большое вознаграждение (что для человека, имеющего отношение к политике, одно и то же), эти качества Г. до сих пор никогда не подводили. Теперь вы поймете, что я имел в виду, говоря о том, что, если бы похищенное письмо было спрятано там, где его искал префект – иными словами, если бы принципы его сокрытия соответствовали принципам его поисков, – оно непременно было бы найдено. Но наш чиновник поддался заблуждению, и причина его неудачи коренится в том, что он посчитал министра дураком – помните, он назвал его поэтом? Все дураки – поэты, так считает префект, и он повинен всего лишь в non distributio medii[85], посчитав на этом основании, что все поэты – дураки.

– А поэт ли он? – усомнился я. – Насколько я знаю, у него есть брат, и они оба достаточно хорошо известны своими сочинениями. Но министр, по-моему, писал о дифференциальном исчислении. Он – математик, не поэт.

– Вы ошибаетесь. Я его хорошо знаю, он и то, и другое, поэтому и обладает способностью логически мыслить. Если бы Д. был только математиком, он был бы лишен этого дара, что сделало бы его легкой добычей для префекта.

– Что за странная идея?! – удивился я. – Но это же противоречит общепринятому мнению. Математический ум веками считался образчиком логического мышления.

– Il у a à parier, – возразил Дюпен цитатой из Шамфора, – que toute idée publique, toute convention reçue est une sottise, car elle a convenue au plus grand nombre[86]. Математики, могу вас заверить, сделали все, чтобы это ошибочное мнение, о котором вы говорите, распространилось. Тем не менее, оно ошибочно, как бы они ни старались доказать обратное. К примеру, с мастерством, достойным лучшего применения, они употребляют термин «анализ» применительно к алгебре. Конкретно эта ложь лежит на совести французов, но, если термин вообще имеет какое-то значение, если употребление слова придает ему какой-то смысл, то «анализ» соотносится с «алгеброй» в той же степени, что латинские «ambitus»[87] – с «амбицией», «religio»[88] – с «религией» или «homines honesti»[89] с «уважаемыми людьми».

– Похоже, вы не в ладах с парижскими алгебраистами, – заметил я. – Но продолжайте.

– Я оспариваю годность, а следовательно, и ценность того ума, который культивируется в любой форме, кроме абстрактно логической. В особенности я оспариваю годность ума, который развивается на основании изучения математики. Математика – наука форм и количеств. Математическое мышление – это всего лишь логика, применяемая для наблюдения за формой и количеством. Величайшее заблуждение заключается в предположении, будто истины того, что называется «чистой алгеброй», являются истинами абстрактного или общего порядка. И заблуждение это столь очевидно, что я могу только удивляться тому, до какой степени оно распространено. Математические аксиомы не являются аксиомами общего порядка. То, что истинно в отношении формы и количества, часто оказывается во многом ложным в отношении морали, например. В последней чаще всего сумма частей не равна целому. В химии эта аксиома также не верна. Не верна она и в отношении мотивов, так как два мотива, каждый из которых имеет определенную силу, соединившись, не обязательно имеют силу, равную сумме их сил, отдельно взятых. Кроме этого есть еще множество математических истин, которые являются истинами только в рамках самой математики. Но математик по привычке, пользуясь набором своих ограниченных истин, настаивает на том, что они универсальны, и люди верят в то, что это действительно так. Брайант в своей весьма ученой «Мифологии» упоминает аналогичный источник заблуждения, когда говорит, что «хотя в языческие сказки никто не верит, мы тем не менее постоянно забываемся и строим свои суждения на их основании, как будто они – существующая реальность». Однако в случае с алгебраистами, которые суть те же язычники, вера в «языческие сказки» по-прежнему существует, и основанные на ней заключения делаются чаще не из-за «забывчивости», а из-за какого-то необъяснимого скудоумия. Короче говоря, я еще не встречал ни одного математика, которому можно было бы доверять в чем-либо, выходящем за рамки вопроса о тождественности корней, или который втайне не верил бы свято, что x² + px всегда и при любых условиях равняется q. Попробуйте, хотя бы ради эксперимента, сказать одному из этих господ, что на ваш взгляд могут существовать обстоятельства, при которых x² + px равняется не совсем q, и после того, как он поймет, что вы имеете в виду, вам лучше будет как можно скорее убраться от него подальше, поскольку он как пить дать набросится на вас с кулаками.

Последнее его наблюдение меня очень рассмешило. Дюпен же тем временем продолжил:

– Я хочу сказать, что, если бы министр был не более чем математиком, префекту не пришлось бы выписывать мне этот чек. Однако мне известно, что он не только математик, но еще и поэт, так что мои оценки соответствовали его возможностям в соответствии с теми обстоятельствами, которые его окружали. К тому же мне известно, что он искушенный intriguant[90] и на делах придворных собаку съел. Поэтому я посчитал, что такой человек не может не догадываться, какие действия вызовут его поступки. Он наверняка должен был предвидеть (и события показали, что он действительно это предвидел), какие на него будут расставлены ловушки. Предвидел он и тайный обыск в своем поместье. Его частые ночные отлучки, которые вселили в префекта такие надежды, я воспринял как уловку с его стороны. Он специально давал возможность провести у себя дома проверку, чтобы полиция как можно скорее пришла к заключению, что письма в доме нет, и это ему удалось, потому что Г. в конце концов к такому заключению и пришел. К тому же я чувствовал, что в голове министра возникли мысли, суть которых я вам только что так старательно объяснял, мысли о неизменности принципа, по которому полиция проводит поиск спрятанного предмета. Это неминуемо заставило бы его отказаться от использования обычных тайников. Я догадывался, что он не настолько глуп, чтобы не понимать, что префекту, с его иглами, сверлами и лупами, заглянуть в любой самый хитрый и труднодоступный уголок в его поместье будет не сложнее, чем открыть обычный шкаф. Словом, я понял, что, если даже он не додумается до этого сам, ему просто придется прибегнуть к какой-то очень простой уловке. Возможно, вы помните, как во время нашего первого разговора префект рассмеялся, когда я предположил, что загадка эта оказалась ему не по зубам, потому что решалась слишком просто.

– Да уж, – сказал я. – Прекрасно помню, как это его рассмешило. Я думал, у него колики начнутся.

– Материальный мир, – продолжил Дюпен, – во многом сходен с миром бесплотным, поэтому некоторый оттенок истинности обрела риторическая догма о том, что метафора, или сравнение, может усилить довод или приукрасить описание. Например, принцип vis inertiae[91] воспринимается одинаково как в физике, так и в метафизике. Если для первой истинно то, что большое тело привести в движение труднее, чем маленькое, и что последующий его momentum[92] находится в соответствии с этой трудностью, то для второй не менее истинно, что более высокий интеллект, хоть он и настойчивее, стабильнее и содержательнее в работе, чем интеллект менее развитый, в движение приходит неохотнее, и первые шаги даются ему труднее и с бóльшим сомнением. Опять же, вы когда-нибудь замечали, какие из вывесок над входами в магазины привлекают к себе больше внимания?

– Никогда об этом не задумывался, – признался я.

– Есть одна игра в загадки, – продолжил он, – которая играется на географической карте. Один игрок дает второму задание отыскать определенное слово, это может быть название города, реки, штата или страны, короче говоря, любое слово, которое имеется на мешанине из названий на разноцветной схеме. Новичок в этой игре чаще всего старается озадачить противника названием, напечатанным самыми маленькими буквами, но опытные игроки выбирают такие названия, которые написаны крупными буквами и простираются от одного края карты до другого. Они, как и написанные слишком большими буквами знаки и вывески на улицах ускользают от внимания из-за своей очевидности, и в данном случае физический недосмотр является точной аналогией умственного недопонимания, которое заставляет разум оставить без внимания те соображения, которые слишком навязчиво и слишком осязаемо очевидны. Но, похоже, это несколько выше или ниже понимания префекта. Ему ни разу не пришло в голову, что министр оставил письмо прямо под носом у тех, кто будет его искать, зная, что это самый верный способ сделать его невидимым.

Однако, чем больше я думал о смелой, отчаянной и проницательной хитрости Д.; о том, что письмо всегда должно находиться у него под рукой, если бы он решил им воспользоваться; об убедительных раздобытых префектом свидетельствах, указывающих на то, что искомый документ спрятан вне границ поисков, на которые способен наш высокопоставленный друг, тем больше я убеждался, что министр, со свойственной ему прозорливостью, скорее всего, прибегнул к простой и самой действенной хитрости: он вообще не стал его прятать.

Придя к этому выводу, я раздобыл пару зеленых очков и в одно прекрасное утро под пустяковым предлогом совершенно случайно наведался в особняк министра. Д. был дома, держался он как всегда расслабленно, в ленивой позе развалился на диване, зевал, в общем, старательно изображал крайнюю степень ennui[93]. В действительности же, он, возможно, самый энергичный человек в мире, но… только, когда его никто не видит. Но и я не так-то прост. Пожаловавшись, что у меня слабые глаза, из-за чего мне приходится носить темные очки, я под их прикрытием осторожно и внимательно осмотрел всю комнату, не прекращая при этом разговора с хозяином.

Больше всего меня заинтересовал письменный стол, рядом с которым я сидел. На нем в беспорядке лежали какие-то письма, другие бумаги, пара музыкальных инструментов и несколько книг. Однако после долгого придирчивого осмотра ничто не вызвало у меня подозрений.

Наконец, в который раз окидывая взглядом комнату, я обратил внимание на дешевую картонную сумочку для визитных карточек с вычурной ажурной отделкой, которая свисала на грязной голубой ленточке с небольшой медной шишечки прямо над каминной полкой. Из сумочки этой, имевшей три или четыре отделения, торчали пять-шесть визитных карточек и единственное письмо. Помятое и грязное, оно было почти разорвано пополам посередине, как будто кто-то, посчитав его сперва настолько ненужным, что хранить его не имеет смысла, хотел порвать его и выбросить, но в последнюю секунду передумал. На нем была большая черная печать с прекрасно различимой монограммой Д., и адресовано оно было самому министру. Адрес был написан мелким женским почерком. Письмо было небрежно, даже как бы с презрением засунуто в одно из верхних отделений сумочки.

Как только взгляд мой упал на этот документ, я пришел к выводу, что это и есть цель моих поисков. Да, внешне письмо совершенно не соответствовало тому подробнейшему описанию, которое зачитывал нам префект. В данном случае печать была большой и черной, с монограммой Д., а в описании значилось, что печать должна быть маленькой, красной, с родовым гербом герцогов С. Здесь значился написанный бисерным женским почерком адрес министра, там же крупно и размашисто должен был быть написан адрес некой особы королевских кровей. Лишь размер более-менее совпадал. Но, с другой стороны, радикальность этих отличий, грязь, общий неприглядный вид бумаги и надрыв посередине (это при том, что Д. известен своей страстью к порядку и методичности), которые явно должны были внушить любому, кому этот документ попался бы на глаза, что он ничего не стоит; все это вместе с тем фактом, что письмо висело совершенно открыто и навязчиво бросалось в глаза каждому, кто входил в комнату – что полностью соответствовало выводам, к которым я пришел раньше, – все это значительно укрепляло подозрения в том, кто был готов подозревать.

Уходить я не спешил, и пока мы с министром оживленно беседовали на тему, которая, как мне было известно, волновала его и никогда не оставляла равнодушным, я все свое внимание сосредоточил на этом письме. Этот осмотр позволил мне хорошо запомнить внешний вид письма и его расположение в сумочке, а также чуть позже сделать открытие, которое окончательно отбросило всякие сомнения, если таковые у меня еще оставались. Рассматривая края бумаги, я заметил, что они не такие ровные, как можно было ожидать. На них была видна шероховатость, которая появляется, когда плотную бумагу складывают, проглаживают пресс-папье, а потом по тем же сгибам складывают в обратную сторону. Этого наблюдения оказалось достаточно. Мне стало понятно, что письмо, как перчатку, вывернули наизнанку, написали другой адрес и снабдили его новой печатью. Оставаться дольше у меня не было причин, поэтому я пожелал министру всего хорошего и ушел, ненароком позабыв у него на столе золотую табакерку.

На следующее утро я вернулся за табакеркой и мы, разумеется, не смогли не продолжить вчерашний разговор. Однако разговор был прерван громким хлопком, похожим на пистолетный выстрел, который раздался под окнами особняка. Тут же мы услышали истошные вопли, испуганно загалдела толпа. Д. бросился к окну, распахнул его и выглянул, я же тем временем быстро подошел к картонной сумочке, достал письмо, сунул его себе в карман, а на его место воткнул fac-similé[94] (внешней его стороной, конечно), аккуратно изготовленное мною дома и снабженное печатью с монограммой Д., которую я без особого труда воспроизвел из хлеба. Как только письмо оказалось у меня в кармане, я тоже поспешил к окну.

Уличную заваруху произвел какой-то неуравновешенный мужчина с мушкетом, который пальнул из него прямо посреди толпы женщин и детей. Впрочем, выяснилось, что выстрел был холостой, поэтому чудака посчитали то ли сумасшедшим, то ли пьяным, отпустили, и он пошел дальше своей дорогой. Когда этот тип удалился, Д. закрыл окно, и мы вернулись на свои места.

– Но какой смысл подменять письмо копией? – спросил я. – Не лучше ли было во время первого визита открыто взять его и уйти с ним?

– Д. человек отчаянный и решительный, – ответил Дюпен. – В особняке его полно преданных ему людей. Если бы я пошел на такое безумство, я мог бы никогда не выйти из этого дома живым, и добрые парижане уже никогда не услышали бы обо мне. Но меня волновало не только это. Вы знаете мои политические взгляды. В данном случае я выступал как сторонник заинтересованной в этом деле дамы. Полтора года министр держал ее в своей власти. Теперь в ее власти находится он сам, поскольку Д., не зная, что письмом он больше не располагает, продолжит действовать так, будто оно все еще у него, что приведет его к неминуемому политическому краху. И падение его будет не только стремительным, но и скандальным. Хоть и говорится, что facilis descensus Averni[95], но подниматься в гору всегда намного проще, чем спускаться, как говаривала Каталани о пении. Сейчас я не испытываю сочувствия – по крайней мере, жалости – к тому, кому суждено скатиться вниз. Он – гений, лишенный нравственности, monstrum horrendum[96]. Однако признаюсь, мне бы очень хотелось узнать, какие мысли возникнут у него в голове, когда он получит отпор от той, кого префект называет «некой особой», и раскроет письмо, которое я оставил ему в картонной сумочке.

– Как? Неужели вы там что-то написали?

– Не мог же я оставить внутреннюю сторону письма пустой. Это было бы невежливо. Однажды в Вене Д. поступил со мной некрасиво, и тогда я без всякой злобы сказал ему, что не забуду этого. Поэтому, догадываясь, что ему захочется узнать, кто сумел провести его, я посчитал целесообразным воспользоваться таким шансом и оставить ему какой-нибудь намек. Почерк мой он знает хорошо, так что я просто написал посередине чистого листа такие слова из «Атрея» Кребийона:

…Un dessein si funeste, S’il n’est digne d’Atree, est digne de Thyeste[97].