Женева, площадь Бург де Фур, 1, Дворец правосудия, 7 декабря
1998 года. Утро — день.
Казалось бы, в зале суда почти ничего не изменилось — ну разве что телевизионные мониторы убрали, ибо «подпольщиков» больше не предполагалось. Все так же за спиной у Антуанетты Сталдер на специальной подставке громоздились 72 тома материалов уголовного дела, так же восседали слева от нее девять присяжных, а справа, нахохлившись за своей трибуной, — прокурор Кроше. И все же что-то в зале неуловимо изменилось, какая-то внутренняя атмосфера, что ли. В первые дни репортеры пытались проводить своеобразные социологические опросы, пытаясь выяснить, кто приходит на слушание дела Михайлова. Оказалось, что в зале очень много юристов и студентов юридического факультета Женевского университета. Это-то было понятно — такой громкий процесс не мог не вызвать их интерес. Но эта публика заполняла только половину зала. Остальные места были заняты просто горожанами, которые пришли сюда из любопытства, начитавшись всяких страстей про русского «мафиозо». Именно на них, обывателей, и были рассчитаны, как сказал в первый день суда адвокат Паскаль Маурер, спецэффекты — вооруженные до зубов многочисленные охранники, постоянно висящий в небе над Дворцом правосудия полицейский вертолет и прочая мишура. Убедившись, что Михайлов не кидается на свидетелей с ножом, не грызет прокурора зубами, с десяток ожидавших острых ощущений просто перестали приходить на процесс. Те же, кто остался, превратились, можно сказать, в горячих болельщиков. Они остро реагировали на каждую реплику, и видно было, что все происходящее в зале им далеко не безразлично. Большинство из этих людей, ранее не знакомые, в зале успело перезнакомиться и теперь по утрам вполне дружелюбно — даже если их взгляды на происходящее были диаметрально противоположными — друг друга приветствовали, а в перерывах отправлялись вместе в ближайшее кафе или прогуливались вокруг Дворца, глазея, как готовится Женева к Рождеству. Так что к тому моменту, когда начались допросы свидетелей защиты в зал 3А приходили только те люди, которые твердо решили дождаться окончательного результата. Последними, когда уже «зрительские» ряды были заполнены, заходили в зал, как правило, адвокаты. И это тоже был своеобразный спектакль: шествие облаченных в черные мантии мэтров должны видеть все. Исключение составлял Паскаль Маурер. Вечно спешащий, но постоянно опаздывающий к началу заседания, он врывался в зал, словно тайфун, волоча за собой необъятный портфель и кучу папок с документами, которые беспрестанно ронял. Маурер на ходу здоровался со знакомыми, приветствовал коллег и уже после этого, как правило, не обращая ни малейшего внимания, что судебное заседание уже идет, вытаскивал из портфеля мантию, напяливал ее на себя, а потом еще несколько минут, ерзая и прокашливаясь, устраивался на своем месте. Непоседливый и бурно эмоциональный, он не раз своими острыми репликами вызывал смех в зале, а после эпизода с несостоявшимся допросом Шранца, когда Маурер полез искать его под столом, пресса единодушно окрестила Паскаля Маурера Рыжим. Впрочем, сами женевцы, вероятно, хорошо наслышан-ные о многих громких делах, которые Маурер выиграл, относились к нему с подчеркнутым уважением, российские же журналисты, освещавшие процесс, не скрывали удивления — как этот «клоун» мог попасть на столь серьезный процесс и вообще кто ему доверил возглавлять женевскую коллегию адвокатов.
Вот и в первый день допроса свидетелей защиты Паскаль Маурер опоздал чуть ли не на пять минут, на пороге споткнулся, наделав изрядного шума, чем вызвал дружный смех. Устроив в проходе между рядами портфель, он без всякого смущения тут же, на глазах у всех, облачился в мантию, долго откашливался и только после этого обратил взор туда, где уже разворачивались весьма интересные события.
Да, перед тем, как суд приступил к допросам свидетелей защиты, в зале «3А» женевского Дворца правосудия произошел очередной юридический «взрыв». Здесь появился ныне адвокат, а в недалеком прошлом генеральный прокурор США Рэмси Кларк. На посту заместителя, а затем и генерального прокурора Америки Кларк прославился тем, что не давал спуску агентам ФБР за любые нарушения закона. Комментируя однажды свое отношение к проблеме, Кларк сказал: «Эти молодчики из спецслужб полагают, что они стоят выше закона и их цели оправдывают любые средства. Но закон един для всех, ответственность за его нарушения в равной степени должны нести как частные лица, так и работники спецслужб и даже государственные чиновники самого высшего ранга, вплоть до президента. Когда я узнал, что показания против господина Михайлова дает один из офицеров ФБР, я согласился в качестве адвоката заниматься этим эпизодом дела». Кларк-то согласился, а вот Зекшен и Кроше вовсе не рады были заполучить в его лице столь сильного противника. Эти-то двое прекрасно знали, чего стоят в суде бездоказательные свидетельства Левинсона, и понимали, что адвокат Кларк просто, без малейших усилий разотрет эти показания в пыль. Нет-нет, для женевских обвинителей Михайлова Кларк был слишком опасен, чтобы допускать его к процессу. Мало того, что им приходилось мириться с присутствием этого надменного Ксавье Манье, который только и делает, что стращает Европейским судом по правам личности, так еще и Кларк! Это уж слишком.
Кроше привлек для поддержки своего решения выдающихся правоведов, и они, перевернув горы теоретических материалов, сумели обосновать, что процедура женевских судов исключает официальное участие в процессе юристов, не владеющих французским языком. Таким образом, к процессу в Женеве были допущены только франкоязычные адвокаты Сергея Михайлова. Рассказывают, что Кларк когда-то чуть ли не ногой открывал двери в кабинет Президента США, что при его появлении бледнели руководители таких мощных спецслужб, как ЦРУ и ФБР. Но, точно по одесскому анекдоту, это там, у себя в Америке он — Кларк, а здесь, в Женеве… Кларк, хотя и подал соответствующее прошение, к суду как адвокат допущен не был. Именно этим прокурор мотивировал свои возражения против выступления американца в суде. Однако господин Кларк невозмутимо заметил, что прибыл в Женеву не как адвокат и даже не как свидетель, а лишь как эксперт по вопросам американского права. Президент суда сочла этот аргумент вполне резонным, Кларку было предоставлено право высказать свои соображения. И начал он выступление с сенсационного сообщения:
— Я думаю, что свидетель Роберт Левинсон вообще никогда не был в России. Все его рассказы о том, что он был внедрен в среду российской преступности, очень сильно отдают выдумкой. Левинсон не разбирается в российской действительности, не понимает менталитета россиян и потому не может судить о том, что происходит в этой стране в целом и в ее криминальных структурах в частности. Его выводы основаны на показаниях платных агентов и на тех сведениях, которые он почерпнул из материалов, публикующихся в прессе. Показания такого свидетеля никогда бы не были приняты в американском суде.
В свое время швейцарский следователь Жорж Зекшен дважды побывал в Майами, где допросил Роберта Левинсона. Но это был допрос с участием двух юридических лиц, которые придерживались только обвинительного направления по отношению к Сергею Михайлову. Закон требует, чтобы такие допросы проводились непременно с участием третьей стороны, то есть на допросе непременно должен был присутствовать кто-либо из адвокатов Михайлова. Ну а раз это требование закона не выполнено, то и результаты подобного допроса судом рассматриваться не могут. Приехав в Женеву несколько месяцев назад, я попросил следователя предоставить мне возможность встретиться с Михайловым, однако мне было отказано.
— А для чего вам нужна была такая встреча? — перебил господина Кларка вопросом прокурор.
— Господин прокурор, за свою многолетнюю деятельность я ни разу не позволил себе обвинить или защищать человека, не поговорив с ним лично. Мне необходимо видеть человека, посмотреть ему в глаза, самому услышать его аргументы. Это естественно и это справедливо. Но, как я уже сказал, мне отказали в этом естественном праве. Однако, господин прокурор, вы меня перебили, а я бы хотел вернуться к показаниям бывшего агента ФБР Роберта Левинсона. Отказываясь назвать тех людей, которые снабжали его информацией, он ссылается на соображения секретности. Да, работа спецслужб невозможна без соблюдения секретности. Но не в том случае, когда какие-либо данные рассматриваются судом как свидетельские показания. Люди, снабжающие Левинсона информацией, обязаны были прибыть в суд. Они могли давать показания анонимно для подсудимого, для защиты и обвинения, но не скрываться от членов суда. Президенту суда должна была быть предоставлена возможность убедиться, что перед ней те самые юридические лица, которые имеют право давать показания. А раз этого не произошло, то и показания Левинсона, ни на чем конкретном не основанные, судом в качестве доказательств приняты быть не могут. И еще один немаловажный аспект. Изучением криминальной жизни России Левинсон занимался не как частное лицо, а как спецагент ФБР. Вот уже несколько месяцев, как этой проблемой занимается другой офицер ФБР, Левинсон же является частным лицом и как частное лицо приехал в Женеву. Какое же он имеет право давать официальные свидетельские показания, ссылаясь на сведения, якобы полученные спецслужбой? Это грубейшее нарушение закона. Я не могу представить себе ситуацию, что такой человек, как Роберт Левинсон, предстал бы перед американским судом.
Вряд ли постоянные упоминания об американских законах пришлись по душе присяжным швейцарского суда. Но ни один здравомыслящий человек не может не признать силы аргументов Рэмси Кларка: свидетельские показания, основанные исключительно на словах и ничем не подтвержденные, не только не имеют силу доказательств, но и вообще судом рассматриваться не могут.
Ни у членов суда, ни у обвинителя и защиты вопросов к американскому эксперту не было. Единственный вопрос задал ему Михайлов:
— Скажите, пожалуйста, господин Кларк, могло ли быть возможным, чтобы офицер российской спецслужбы создал в США свою агентурную сеть, собирал негативные сведения о гражданах США, а потом с этими сведениями выступал в суде в качестве официального свидетеля обвинения?
В зале кто-то из присутствующих, не выдержав, зааплодировал, услышав вопрос Михайлова. Кларк, стоявший вполоборота, улыбнулся на эти аплодисменты и ответил, снова обращаясь к суду:
— Такая деятельность работника спецслужбы другого государства рассматривалась бы в США только как шпионская, и в суде он мог быть исключительно обвиняемым, но никак не свидетелем.
— Благодарю вас, господин Кларк.
Высокого роста, сухощавый, несмотря на преклонный возраст, очень элегантный, Кларк покинул зал заседания, как только закончил свою речь. Он уходил с удовлетворенным видом человека, полностью выполнившего свою миссию.
В перерыве, объявленном после выступления Кларка, журналистам было что обсуждать. Большинство сходились во мнении, что не следовало Кларку лезть в швейцарский монастырь со своим американским уставом и что своими бесконечными напоминаниями об американском законе он в итоге только разозлил суд, а следовательно, нанес вред Михайлову.
А после перерыва перед судом предстал свидетель защиты москвич Леонид Орлов. Тот самый Леонид Орлов, о котором свидетель обвинения Роберт Левинсон на следствии показал: у Орлова-де с Михайловым произошел конфликт и Михайлов дал распоряжение Орлова убить. Потом, однако, сменил гнев на «милость», и Орлова просто наказали: ему выкололи глаз, жестоко избили, покалечив руги-ноги, отняли у него автомобиль «вольво» и заставили переписать квартиру на имя Михайлова. Каждый нормальный человек должен был содрогнуться, услышав такие свидетельские показания. Но вот в зал вошел высокий молодой человек без всяких видимых следов физических увечий. Показания Орлова сопровождались громким смехом, причем от души смеялись и те, кто сидел в зале, и президент суда, и присяжные, которые не сумели сдержать свои эмоции. Показания эти заслуживают того, чтобы передать их лишь с некоторыми сокращениями в виде стенограммы.
Адвокат Паскаль Маурер:
— Господин Орлов, нам рассказали, что у вас была ссора с Михайловым из-за денег.
Леонид Орлов:
— С господином Михайловым у меня никогда никаких конфликтов не было.
П.М.:
— Какими были ваши отношения с Михайловым?
Л.О.:
— Дружеские и деловые. Он был президентом фирмы, я — исполнительным директором.
П.М.:
— Нам рассказали, что Михайлов заказал ваше убийство.
Л.О.:
— Я узнал об этом из московской газеты «Коммерсант-дейли». На всякий случай газету захватил с собой. (Показывает газету членам суда.)
П.М.:
— Нам еще сказали, что вы были объектом наказания, а также у вас отняли «вольво» и заставили переписать собственную квартиру на имя Михайлова.
Л.О.:
— Я не подвергался никаким наказаниям. Моя машина всегда принадлежала мне, принадлежит и по сей день. У меня собственная квартира, и она также всегда принадлежала только мне, ни на чье имя я ее не переписывал.
П.М.:
— Нам сказали также, что вы потеряли глаз.
Л.О.:
— Какой глаз?
П.М.:
— Что значит «какой глаз»? Вы не понимаете, что такое «глаз»?
— Конечно, я понимаю, что такое «глаз». Но я спросил, какой глаз я потерял, потому что я хочу уточнить — левый я потерял глаз или правый? (Громкий смех в зале.)Судья Антуанетта Сталдер:
— У вас настоящие глаза? (Громкий смех в зале.)
Л.О.:
— У меня настоящие глаза.
Президент суда показывает свидетелю три пальца и спрашивает, видит ли Орлов, сколько ему показывают пальцев.
Л.О.:
— Каким глазом я должен посмотреть?
Не скрывая смеха, госпожа Сталдер отвечает:
— Ну давайте поочередно, сначала левым, потом правым. Леонид Орлов закрывает сначала один глаз, потом другой, отвечает, сколько пальцев показывает ему госпожа президент суда.
П.М.:
— Как вы себя чувствуете сейчас, в зале суда?
Л.О.:
— Нормально себя чувствую.
П.М.:
— Вас заставляли сюда приехать?
Л.О.:
— Я приехал сам, меня никто не заставлял.
П.М.:
— Ваша семья осталась в России, волнуетесь ли вы за нее?
Л.О.:
— Моя семья в Москве, я оставил ее с легким сердцем — моей семье ничто и никто не угрожает.
П.М.:
— Вы дали присягу, поклялись говорить только правду. Вы говорите правду?
Л.О.:
— Я говорю только правду.
П.М.:
— Некоторое время назад вы были в Обвинительной палате Женевы, как вы туда попали?
Л.О.:
— Это было год назад, я приехал в Женеву по делам своего бизнеса и, зная, что здесь будет проходить заседание Обвинительной палаты, явился туда.
П.М.:
— Вы просили вас выслушать?
Л.О.:
— Да, я просил меня выслушать, но мне отказали, сказав, что в моих показаниях не нуждаются.
На последний вопрос Леонид Орлов ответил правду по сути, но был не совсем точен по форме, вероятно, запамятовав, как именно ему отказали. Прочитав в газете, что его лишили глаза, покалечили руки и ноги, отняли машину и квартиру, Орлов обратился письменно к следователю Зекшену, который действительно не пожелал выслушать такого свидетеля. Когда же Орлов год назад оказался на одном из заседаний Обвинительной палаты, его увидел Сергей Михайлов и попросил встать.
— Это Леонид Орлов, — сказал Михайлов. — Вы же видите, что перед вами совершенно здоровый человек. Выслушайте его.
— Нам это неинтересно! — нервозно воскликнул тогда председательствующий в палате господин Мишель Крибле.
Несколько раз Обвинительная палата продлевала содержание Михайлова под стражей, аргументируя свое решение лишь тем, что Михайлов на свободе может оказаться чрезвычайно опасным для общества, и подкрепляя этот вывод эпизодом с якобы искалеченным Орловым. Когда же Орлов предстал перед членами Обвинительной палаты, он оказался им неинтересен. Как тогда, так и сейчас обвинению неинтересны были свидетельские показания в защиту Михай-лова. И фраза о том, что следствие стремилось доказать конкретное преступление, столь же кощунственна, сколь и феноменальна по своей сути. В любой стране, во все времена преступника начинали разыскивать только после того, как было совершено конкретное преступление. Здесь же все произошло наоборот. Сначала арестовали человека, а потом начали искать конкретное преступление. Но и не найдя никакого преступления, обвинение продолжает упорствовать: если Михайлов ничего конкретного и не совершил, то по край-ней мере имел «неблаговидные намерения».
Леонид Орлов уже покидал зал, а в зале все еще звучал смех, вызванный очевидной парадоксальностью ситуации с «выколотым» глазом, который совсем не вдруг оказался на месте. Лишь двоим в этом зале было не до смеха. Угрюмо перебирал какие-то бумаги прокурор Кроше. Непонятно, на что он надеялся. Быть может, на то, что на ступенях Дворца правосудия Орлов споткнется и действительно переломает себе руки-ноги и потеряет глаз? Ведь господин прокурор сам видел Леонида Орлова в зале Обвинительной палаты, и уж ему доподлинно было известно, что глаза у московского сви-детеля на месте.
Не смеялся и Сергей Михайлов. Да и какой мог быть смех у человека, которого нагромождение тех фантастически нереальных ситуаций, которые пытались выдать за сущую правду потерявшие всякую человеческую совесть свидетели, а вернее, лжесвидетели обвинения, уже привели к тому, что он два года провел в одиночной камере швейцарской тюрьмы Шан-Долон.
Женева, площадь Бург де Фур, 1, Дворец правосудия, 7 декабря
1998 года. День — вечер.
Наконец-то речь зашла о злополучном доме в поселке Борекс кантона Во. Два года назад, когда Михайлов только был арестован в Женеве, одним из основных пунктов обвинения был незаконно приобретенный дом в Швейцарии. Потом формулировку несколько изменили, вменив в вину попытку незаконного приобретения недвижимости. После чего про дом напрочь забыли, будто его и не было. И вот теперь в суде выступили партнеры по швейцарской фирме Сергея Михайлова — Оливье Деморе и Андрей Милованов. Оба рассказали, по сути, одно и то же. Михайлов обратился с прошением о предоставлении ему вида на жительство к властям Швейцарии. Подготовленные русским бизнесменом и его адвокатом документы давали все основания полагать, что ответ на прошение будет положительным. Именно тогда и решил Михайлов обзавестись в Швейцарии собственным домом. Вилла, которую он арендовал, была в тихом, спокойном месте, вокруг леса, свежий воздух, да и хозяин дома продать его был не прочь. Деморе и Милованов подтвердили, что Михайлов обратился к адвокату, чтобы поверенный подготовил загодя все надлежащие для купли-продажи документы. Сергей исходил из простой человеческой логики — если швейцарские власти дадут ему разрешение и предоставят вид на жительство, то процесс покупки собственного жилья будет значительно ускорен. Если же откажут — ну что ж, документы останутся лежать до лучших времен. Ситуация виделась настолько же простой, насколько и безобидной. Полицейским же и Зекшену она, видимо, понадобилась не более чем формальный повод.
Вечером, когда закончилось заседание, мы вместе с Хазовым отправились пешком в гостиницу.
— Андрей, как тебе показалась сегодняшняя ситуация с Кларком, что говорят по этому поводу адвокаты? Журналисты сегодня по этому поводу заспорили, многие считают…
— Да слышал я, что они считают, — перебил меня Андрей. — Мы же с адвокатами как раз обедали в этом же кафе. А вы так орали, что и на улице было слышно ваше «просвещенное» мнение. Вот так, наверное, и статьи пишите, ориентируясь на собственные ощущения.
— Ну будет тебе, чего ты взъелся? Ответить по-человечески можешь?
— Ну если по-человечески, то Кларк сегодня наделал большого переполоху. Он, конечно, сноб, но, как говорится, может себе позволить. Мадам Сталдер слушала его чуть не с открытым ртом, да и присяжные, я обратил внимание, только поначалу морщились от менторского тона старика, а потом тоже эмоции свои поумерили. Вообще-то и так было ясно, что Левинсон, скажем мягко, свои показания доказать ничем не может. А Кларк, по сути дела, его попросту изничтожил. Несколькими фразами он четко объяснил, что Левинсон либо лжец, либо шпион. И в том и в ином случае его показаниям — грош цена. Старик, ко всему прочему, еще и блестящий тактик. Его выступление планировалось среди свидетелей защиты. Но он сам настоял на том, чтобы не выступать вместе ни со свидетелями обвинения, ни со свидетелями защиты. Выступил после свидетелей обвинения, но перед тем, как начали слушать свидетелей защиты. Это юрист, законник до мозга костей. Приехал в Женеву, никому не объявившись. Никто его не встречал, сам взял такси, сам добрался до отеля. Выступил в суде, подхватил оставленный в службе безопасности Дворца чемоданчик и убыл в аэропорт. Сделал свое дело и растворился в туманной дымке. Наши адвокаты хотели его на ужин хотя бы пригласить, поговорить о том о сем, но он исчез. Ну что ж, у кого есть глаза, те сегодня все увидели, у кого есть уши, те сегодня все услышали. Как вы пишите в своих газетах: комментарии излишни? Сегодня как раз такой день — комментарии излишни.
Женева, площадь Бург де Фур, 1, Дворец правосудия, 8 декабря
1998 года. Утро — день — вечер.
И снова зал «3А» не мог вместить всех желающих. Накануне судья Антуанетта Сталдер объявила, что на 8 декабря назначен допрос господина Сергея Михайлова.
Но с утра был вызван на допрос и приведен, правда, не без трений, к присяге израильский адвокат Авраам Ландштейн. Против его приведения к присяге возражал прокурор Кроше. Когда в качестве свидетелей обвинения в зале суда выступали совладельцы адвокатского бюро Шмидта, где работал Ральф Изенеггер, господин прокурор не имел ничего против того, чтобы они были приведены к присяге. Но как только адвокат появился в суде как свидетель защиты, у господина Кроше тут же нашлись возражения. Впрочем, судья сочла его аргументы необоснованными, и господин Ландштейн, совершив все необходимые формальности, получил возможность вы-сказаться.
Он заявил, что никто не имеет права утверждать, будто Сергей Михайлов лишен израильского гражданства, так как решения Высшего суда справедливости Израиля по этому поводу принято не было.
— Я также сделал официальный запрос в компьютерный центр полиции Израиля и получил документ, подтверждающий, что господин Михайлов не совершил на территории Израиля никакого правонарушения и против него в этом государстве не возбуждалось никаких уголовных дел, — сообщил израильский адвокат.
— А что, в Израиле любой человек имеет доступ к полицейской компьютерной базе? — не скрывая сарказма, поинтересовался прокурор.
— Имеет доступ тот, у кого есть на это соответствующий допуск, — пояснил Авраам Ландштейн. — У меня такой допуск есть.
— Но мы располагаем документом, который подписан консулом Израиля в Швейцарии, и в этом документе сказано, что господин Михайлов израильского гражданства лишен, — заметил прокурор.
— Прошу уточнить, кем подписан документ, — попросил Сергей Михайлов.
— Я же сказал, что документ подписан консулом, — ответил прокурор.
— Но консул не является сотрудником МВД Израиля, а от МВД этой страны все бумаги готовил сотрудник министерства Йосеф Тов. Этот господин уличен в том, что он совершал бесчестные поступки, и ему по решению суда запрещено впредь работать в Министерстве внутренних дел, — пояснил свидетель Ландштейн. — В Израиле существует процедура, когда решение о лишении гражданства может считаться вступившим в силу только после постановления Высшего суда справедливости. Такого постановления нет.
После короткого перерыва начался допрос Сергея Михайлова. Большинство наиболее важных допросов настолько исчерпывающи, что нет никакой необходимости их комментировать. Вот почему рассуждениям и собственным выводам по поводу виновности или невиновности Сергея Михайлова я предпочитаю стенограммы таких допросов.
— В чем заключалась ваша коммерческая деятельность? — задала первый вопрос подсудимому президент суда Антуанетта Сталдер.
Сергей Михайлов:
— Я начинал свою коммерческую деятельность как торговый агент, затем был посредником при проведении торговых сделок, в основном, это касалось поставок продуктов питания в Россию.
А.С.:
— Вы тогда жили в Москве?
— Да.
А.С.:
— Когда вы приняли решение уехать из России?
С.М.:
— Я стал задумываться об отъезде в 1992 году и принял окончательное решение в 1993 году.
А.С.:
— Каковы были причины отъезда?
С.М.:
— Моя коммерческая деятельность развивалась очень успешно, и у меня появились конкуренты. Но они предпочитали не конкурировать со мной в сфере бизнеса, а занялись моим очернительством, причем делали это самым грязным образом. Сначала в мой адрес стали поступать анонимные угрозы, потом появились компрометирующие меня статьи в прессе.
А.С.:
— Этих публикаций было много?
С.М.:
— Да, их было очень много. В России вообще очернительство через прессу приняло распространенную форму. Сначала этим занимались только политики, но потом система очернительства перешла и в коммерцию.
А.С.:
— Уехав из России, вы обосновались в Австрии?
С.М.:
— Да, на первое время.
А.С.:
— Вы продолжали заниматься коммерцией?
С.М.:
— Я продолжал заниматься коммерцией, много ездил. Работа была крайне напряженной, я, по существу, жил в бешеном темпе, разъезжая по разным странам, но именно поэтому бизнес шел успешно.
А.С.:
— Как вы попали в Швейцарию?
С.М.:
— В основном, из-за детей. Мне не нравились ни система обучения в Австрии, ни та школа, где учились мои дочери. И я решил найти какую-нибудь престижную частную школу, где высокий уровень преподавания. В декабре 1993 года я побывал по делам бизнеса в Швейцарии и заодно посетил несколько частных школ. На одной из них и остановил свой выбор.
А.С.:
— Суд располагает документами о том, что вам был запрещен въезд в Чехию и во Францию. Расскажите подробно, что произошло.
С.М.:
— Мой друг Виктор Аверин отмечал свой день рождения в Праге. В самый разгар вечера в ресторане появились чешские полицейские и задержали всех гостей. Я, естественно, спрашивал в полиции, в связи с чем задержан. Мне объяснили, что есть информация спецслужб, что в этом ресторане собрались наркодельцы. После обыска и проверки документов всех задержанных, и меня в том числе, отпустили. Через адвокатов я обратился с жалобой на действия чешской полиции, насколько я знаю, несколько по-лицейских были даже уволены, но мне закрыли въезд в Чехию. Вскоре я прилетел во Францию и был задержан в аэропорту, откуда меня доставили в полицейский участок. Меня предупредили, что не следует беспокоить адвоката, так как ситуация простая. Мне сообщили, что во Франции активизировались террористы— арабы, и сказали, что по этой причине я не могу находиться в Париже, так как есть информация о готовящемся против меня террористическом акте. Я спросил, могу ли приехать сюда через неделю или две, и мне ответили, что могу приехать без всяких проблем. Я счел эти действия неправомочными и обжаловал их в официальном порядке. Но к тому времени против меня уже была развернута настоящая травля в прессе, Интерпол разослал ориентировки, и в итоге Чехия и Франция лишили меня въезда на несколько лет.
А.С.:
— Чем вы занимались в Швейцарии?
С.М.:
— Как и везде, бизнесом. У меня появились деловые партнеры, вместе с ними был разработан очень интересный и объемный проект на основе применения швейцарских технологий в области городских коммуникаций. Когда я подал прошение о предоставлении мне вида на жительство, мне объяснили, что во многом это решение зависит от того, будет ли у меня в Швейцарии реально действующая фирма, которая станет платить налоги и способствовать созданию новых рабочих мест. Я открыл такую фирму, тем более что, как я уже сказал, мы были близки к осуществлению огромного проекта.
А.С.:
— Ваши швейцарские компаньоны поехали в Москву и были там приняты с особой помпезностью. В аэропорту их встречали на лимузинах, их поселили в лучшем отеле города. Почему? Ведь к тому времени вы уже давно не жили в России.
С.М.:
— Я не жил в России, но не порвал с ней связей, не прекратил отношений с деловыми партнерами и друзьями. Мои швейцарские компаньоны приехали с предложениями, которые сулили миллионные прибыли. Естественно, что их встретили так, чтобы произвести на них самое лучшее впечатление.
А.С.:
— Я не понимаю.
С.М.:
— Я понимаю, что вы не понимаете, и действительно, многое из российской действительности понять трудно. В одной только Москве проживают более 12 миллионов человек, а во всей Швейцарии всего 6 миллионов. Задайте, пожалуйста, мне более конкретный вопрос, и я отвечу.
А.С.:
— У меня нет больше вопросов.
И вот настал наконец звездный час прокурора Кроше. Он не мог не понимать, что свидетели защиты, на допросе которых два года настаивали и сам Михайлов, и его адвокаты, прольют воду лишь на мельницу подсудимого. Кроше и не собирался опровергать показания свидетелей защиты, поскольку не собирался изобличать Михайлова в совершении тех преступлений, которые, несмотря на все рвение, так и не сумело обнаружить следствие. О нет, Кроше свою тактику построил совсем на ином. Он собирался нарисовать перед присяжными портрет злодея, а в этом «творчестве» он не искал себе помощника среди свидетелей обвинения, как не боялся, что ему могут помешать свидетели защиты. Кроше нужна была трибуна для сольного выступления, и вот его первый «концерт» начался.
Жан Луи Кроше — Михайлову:
— Господин Михайлов, хотя вы меня и не любите, я прошу вас ответить на несколько вопросов. Кто конкретно угрожал вам в России и кто были те конкуренты, которые занимались вашим очернительством?
С.М., копируя елейные интонации прокурора настолько удачно, что в зале вновь раздается смех:
— Господин прокурор, ну с чего вы взяли, что я вас не люблю? Я отношусь к вам с полным уважением и пониманием того, какую важную работу вы выполняете. Что же касается моих конкурентов, то я не могу назвать конкретные имена, это слишком большая ответственность. Нужно обладать неопровержимыми фактами, а не пользоваться догадками, если же у меня будут такие факты, я немедленно обращусь в прокуратуру. Приведу только один пример. В 1989 году журналист Лариса Кислинская написала статью о деле кооператива «Фонд». Факты в статье были искажены. С ней встретился Виктор Аверин, пытался ей рассказать, как было все на самом деле. Снова появилась статья — и снова с искаженными фактами. А обыватель верил всему, и так формировалось общественное мнение. Когда Кислинская обвинила меня в убийстве корреспондентов, люди поверили, что я монстр. Каждый негативный факт использовался против меня, увязывая мое имя с преступной группировкой. Уволили министра юстиции, которого записали на пленку в бане, где он развлекался с девицами, — тут же написали, что баня принадлежит «солнцевским». Расчет-то простой. Ну кто пойдет проверять, был ли вообще когда-нибудь министр в бане Солнцевского района, а если даже был, то почему эта баня непременно должна принадлежать какой-то группировке. И ведь подобная информация не оседала в России, она распространялась по всему миру, анализировалась спецслужбами и в итоге превращалась в спецдонесения. Это как снегопад в горах — обрушивается сверху и становится все больше и опаснее.
Ж.Л.К.:
— А почему вы не возбудили уголовного дела по факту клеветы в печати?
С.М.:
— Сначала не было законов, вернее, были настолько незрелые, что возбуждение уголовного дела ни к чему бы не привело. Потом, когда я решил все же подать в суд против клеветы в газетах, вы, господин прокурор, лично не разрешили мне передать письменное заявление, заверенное нотариусом.
А клевета на меня продолжает литься со страниц газет. Самое страшное, что, учитывая низкий процент раскрываемости преступлений в России, там постоянно ощущается необходимость на кого— то свалить все беды. И вот уже этот «кто-то» найден, и все вокруг кричат: «Да вот же он, источник наших бед. Давайте мы его посадим, и все преступления прекратятся мигом, и мы будем спокойно гулять по улицам». Вот ведь как рассуждает обыватель, которому эту мысль внушают постоянно газеты.
Я приведу вам, господин прокурор, пример из жизни. Вы нервничаете, и вам хочется разрядиться. В поисках такой разрядки вы бьете по ни в чем не повинной перед вами ветке. Вот такой веткой стал я, хотя меня уже почти пять лет нет в России. Здесь, в этом зале сидит журналист Седых, написавший про меня не одну статью. И передо мной сейчас лежит газета с очередной статьей этого журналиста. Вы посмотрите на фотографию, которая напечатана вместе со статьей (показывает газету суду и сидящим в ложе прессы журналистам). Ну где, господин Седых, вы умудрились меня в таком виде сфотографировать? Ведь этим изображением детей можно пугать. Скажи кто-нибудь, что я каннибализмом занимаюсь, и любой, увидевший эту фотографию, поверит. Я не хочу сказать, что господин Седых — плохой человек и профессионал. Я ему даже сочувствую — он ведь пишет только то, чего хочет от него Москва.
Прокурор свои вопросы исчерпал. Время подходило к двенадцати ночи, судья закрыла заседание.