– Мамочка, мамочка, я теперь знаю, кем буду, когда вырасту!
– Ну и кем же, интересно? Ты не должен от меня таиться, Вовочка.
– Я стану революционером!
– Всё-то тебе, глупому, неймется… Погоди! Еще брат Саша не пристроен!..
– Сашенька, что ты такой грустный?
– Да вот, всё думаю: неужели и я буду такой подлый, как Володя? Неужели, мама?!
– Ах, не переживай! Всё образуется. Тебя повесят.
– Смотри, Вовочка, время нынче опасное, никуда поздно из дома не уходи.
– А как же Саша? Ему можно, а мне – нет? Почему?
– Он уже большой и умный. Он свою дорогу знает. Мы с папенькой спокойны за него.
Старший брат Александр частенько тайком приводил домой разных девок. Его сестра подглядывала в замочную скважину и после ябедничала Володе. «Нет, мы пойдем другой дорогой», – говорил будущий вождь мирового пролетариата и тискал под лестницей свою сестру.
В детстве Ленин был страшным лгуном. «Горбатого могила исправит», – мрачно шутил отец. «Нет, я пойду другим путем», – возражал Володя. Как в воду глядел: угодил в мавзолей.
– Мамочка, мамочка!
– Ну, что тебе?
– Братика Сашу повесили!
– Опять за тебя, Вовочка, старшие должны отвечать! Что теперь ты натворил, подлец?
Маленький Володя, когда ходил, всегда спотыкался и головкой об пол – тюк. Потом долго сердился и всё приговаривал: «Нет, мы пойдем другим путем: всю царскую семью под корень вырежем. А то – мараться из-за одного царя, висеть потом… Архипротивно!» Встанет и опять головкой – тюк. Вот так и рос.
Папаша Ульянов был невероятно жаден. Когда Александра повесили, он, погоревав, сказал: «Ну вот, старшенький определился. Одним ртом меньше. Мать, давай теперь Володьку в люди продвигать. На Митьку-то надежды нет: совсем дурак. Пусть дома остается. Ну, а Сашка просто молодец! Не захотел обузой быть…»
Папаша Ульянов только перед самой своей смертью вспомнил, что всю жизнь был совершенный импотент. «М-да… и к чему я это вспомнил?» – удивлялся он.
– Мамочка, мамочка, я сегодня в школе пятерку по арифметике получил!
– Ну вот и молодец.
– Но я еще пятерку и по чистописанью получил!
– Я слышу, слышу.
– Мамочка, но у меня еще сегодня и по пению пятерка!
– Вот паршивец! Брата Сашу только что в тюрьме повесили, а он тут, понимаете, поет!
– Мамочка, мамочка, когда я вырасту, я повешу царя!
– Повесить – фу, как мерзко! Лучше расстрелять. Добрее надо быть, добрее!
– Мамочка, мамочка, это правда, что у нас все в доме – идиоты?
– Кто тебе сказал такое?
– Да в гимназии ребята говорят.
– А кто конкретно?
– Сашка Керенский…
– Ну, этот!.. Ты не слушай их, Володенька. Конечно, Митя с Аней глуповаты… Сашу вот на днях повесили, с него теперь и взятки гладки. Мы с твоим отцом уже одной ногой в могиле – нас все эти вещи не волнуют. Ну, а что касается тебя, Володенька… Ты так всем и скажи: если я – идиот, то претензий ко мне никаких не имейте. А уж я вам такое устрою, такое устрою!.. Вот тогда и поглядим.
Будущий вождь мирового пролетариата в детстве очень любил бить посуду. Схватит чашку – и об пол. Схватит тарелку – и об пол. Его старший брат Саша, как увидит такое, мигом разозлится и давай драть Володю за волосы, приговаривая: «Мал еще чужое-то губить!» Вскорости Володя облысел. Таким его и запомнило все прогрессивное человечество.
В детстве Ленин не любил мучить животных. Он их сразу убивал.
Ильич всегда плохо помнил в лицо своих родителей. Бывало, выскочит из комнаты по каким-нибудь революционным делам, да и столкнется ненароком с отдыхающим отцом.
– Ты кто таков? – строго спросит Володя.
– Да твой папинька. Неужто не признал? – удивится отец.
– Папинька-шмапинька! Тоже мне, штаны надел заместо юбки – и гуляет, понимаешь!.. – строго возразит Володя и уйдет назад к себе, забыв, зачем и выходил.
– Мама, дай мне денег, я поеду в Женеву.
– Кутить?
– Нет, революцию готовить.
– Ну, это все едино – революция, рулетка… Годы молодые, деньги так и свищут. Господи, когда ж ты выиграешь, наконец, по крупному?!
– Если выиграю – денег не отдам.
– Я знаю, Вовочка. Ты с детства был кристально честный мальчик. Зря отец тебя порол…
В молодые годы будущий Ильич, по дерзости ума, совсем не уважал своего отца, заслуженного дворянина, и частенько подтрунивал над ним.
Бывало, перед сном подкрадется к нему незаметно – и скажет:
– Нет, не отец ты мне!
– А кто ж тогда отец? – изумится папенька и отчего-то пугливо взглянет по сторонам.
– Великий Карл Маркс – вот настоящий мой отец! Запомни навсегда!
– Да что же ты такое говоришь?! – вконец расстроится папенька и затем всю ночь от огорчения не спит.
Вот так Ильич и свел отца в могилу раньше срока.
А потом всё горевал и клялся страшными словами отомстить царизму.
Рос беспощадным, искренним борцом за справедливость.
– Мама, я хочу жениться.
– На ком же, Володя?
– На Надюше Крупской.
– Странно, никогда и не слыхала о такой…
– Да что ты, мамочка, ее пол Петербурга знает!
– Ах, Володенька, горжусь тобой – какой ты благородный мальчик! Хочешь, чтоб о ней узнала вся Россия… Ладно уж, женись! Но только, чтобы Митя не узнал. А то ведь – иззавидуется, приставать начнет…
– Пускай. Я с него деньги буду брать. Партийная-то касса нынче оскудела…
– Мама, мне мои партийные товарищи велят партийной кличкой называться.
– Как собачка?
– Мама, что ты говоришь такое! Это архиважно – для всемирной революции!
– Ну что же, дело хорошее, сынок. Ведь ты у нас – вождь марксистского кружка. Кличка нужна. Если где опростоволоситесь, хоть нам с отцом за фамилию не придется краснеть. И так один уже висит…
– Мамочка, да папы ведь давно на свете нет! Неужто позабыла?
– Ах, боже мой! А что же Митя-то твердит: вот погоди, мол, я папе пожалуюсь?..
– Митя – глупый, ничего не помнит. Нам такие в партии нужны. Но клички партийной я давать ему не буду. Он и так вас с папой никогда не осрамит… И, кстати, как там папа?
Владимиру Ильичу уже перед самой революцией, когда он сделался общепризнанным вождем, крестьяне, погромив, как он и научал, помещичью усадьбу, подарили – в знак признательности и глубокого уважения – золотой ночной горшок.
– Прекрасно! – сказал Ильич, беря горшок за ручку. – Тут на килограмм потянет. Просто превосходно! Вот загоню его, накуплю ружей – такую кашу заварю!.. Как раз чуть-чуть и не хватало… А уж я декретец вам подкину – архизамечательный! Надюша, угости товарищей сухариком. Там где-то был в буфете – мышки не догрызли…
Ленин, спасаясь от преследования полиции, бежал по улице. Он увидал маленькую лавчонку барахольщика еврея и заскочил в нее – как раз вовремя, и полиция, ничего не подозревая, поспешила дальше.
– Э-э… – сказал старый еврей, видно, что-то смекнув. – Ты – еврей?
– Нет, я татарка, – не смутился Ильич, норовя забиться в угол.
– Так почему же с бородой?
– А я… гермафродит, – соврал вождь революции.
– Гермафродитка? – ужаснулся хозяин лавки. – Зараза? Вон отсюда! Вон!
Так Ильич благодаря находчивости и умелой конспирации избежал опасности.
Владимир Ильич сидел в туалете, когда его застукала царская охранка.
Бежать было некуда. И тогда Ильич моментально принял единственно правильное решение.
Он уперся руками в колени, а голову опустил в толчок и в таком положении застыл.
Прошло довольно много времени. Полиция начала волноваться. Городовой скомандовал: «Давай!»
Двое дюжих солдат взломали дверь кабинки и увидали вышеописанную картину.
«Тух-тух-тух», – стрекотал Ильич, топоча ногами по кафельному полу.
На солдат он даже не взглянул.
– Эх, – махнули рукой полицейские, – совсем рехнулся. Такой больше не опасен.
И с чувством выполненного долга пошли восвояси, потеряв к вождю пролетариата всякий интерес.
И вот тут Ильич сделал ноги.
– Владимир Ильич, – задушевно сказал Свердлов, – вот революцию совершили – надо бы обмыть.
– Тс-с, чтоб Наденька не услыхала! А то она страсть как ругается, когда я пью без нее.
Каплан вытащила наган и пальнула в Ленина.
– Ах, Фанька, Фанька, – сказал Ильич, без силы падая на землю. – Сука ты, змея подколодная! Мало, что ль, я тебе алиментов платил?!
Ленин всегда был под каблуком у своей жены, и это его раздражало. Раз поехал Ильич с Надеждой Константиновной Крупской в открытом автомобиле – свежим воздухом подышать и на всякие столичные красоты полюбоваться. Вдруг видят: у проходной завода Михельсона проститутка стоит.
– Эй, – пригласил Ильич, – давай садись к нам, вместе кататься будем!
– Как ты можешь?! – возмутилась Крупская. – Это же черт знает кто! Ну-ка, немедленно гони ее отсюда!
Делать нечего: вылез Ленин из машины, руками машет, ножками об землю топает и зверски так, очень человечно, как только он один умел, кричит:
– Ты, шлюха архинесознательная, где стоишь?! На этом месте революционные рабочие хотят наш новый мир построить, а ты отвлекаешь?! История тебе не простит! Кыш пошла!
Тут проститутка вынула наган, да кэ-эк пальнула в Ленина, чтоб криками своими не пугал клиентов.
Так в историю и влипла – под именем Фаньки Каплан.
А клиенты всё равно поразбежались. Никакого постоянства. Вот что самое обидное!..
– Владимир Ильич, – сказал Свердлов, – тут письмо пришло от кайзера Вильгельма.
– Просится в партию большевиков?
– Да нет, просит денежки, что дал на революцию, вернуть. И про какие-то проценты пишет.
Ленин придвинул к себе письмо и, даже не читая, сверху накарябал: «Расстрелять!»
Это у него шутка была такая, понятная только соратникам по партии. Те всегда потом долго смеялись. Уж кто как умел…
Тут Мирбаха, германского шпиона и посла, на следующий день и пристрелили.
«Архистранно, – удивлялся потом Ленин, – ему-то я как будто и не должен ничего…»
Ленин шел по улице и случайно толкнул пьяного. Тот мигом озверел и обматерил Ильича.
– Правильно говоришь, – сказал вождь революции. – Доходчиво говоришь. Прекрасная манера рассуждать! Вся тактика революции – в трех словах. А мы-то чешем языком на съездах!.. Как звать?
– Придворов. Демьян.
– Денег нету?
– Да откуда?!
– Значит, бедный… Очень бедный… Молодец! Стихи писать умеешь?
– Нет.
– Тогда пошли со мной. Товарищи по партии научат. Нам нужны свои поэты – пролетарские, доходчивые.
Ленин с детства презирал буржуйскую культуру.
Ленин – в Разливе, лежит в шалаше.
– Эх, – размышляет Ильич, – бабоньку б сейчас, меньшевичку. Я б с ней такую мощную идейную борьбу устроил – и на обе лопатки!..
– Володя, революционные ходоки опять пришли. Ну, прямо наказание – с утра до ночи, жизни никакой! Воняют, вшей с собой несут!..
– Вот что, Надюша, я пока тут с кем-нибудь из них чуток поговорю, а ты других-то уж – уважь, не осрамись. И не стесняйся, как в прошедший раз, бери всё, чем заплатят. Объясняй: отечество в нужде.
– Сергей Миронович, вы любите стриптиз?
– Ну, что вы, Владимир Ильич!
– А зря! Прекрасно развивает воображение. В революции оно просто необходимо!
«Вчера я так кутнул, так кутнул, что даже книжку не смог дописать. Успел только Апрельские тезисы нацарапать. О чем там – хоть убей, не помню. Утром еле прочитал. А они все – вот сволочной народ! – ведь видели же: плохо человеку, надо б подлечить, ну, хоть бы стопочку какую поднесли… Так нет – стояли, рты разинув. Тезисы!.. В другой раз черта с два полезу выступать. Пусть Джугашвили пляшет им лезгинку. Тоже тезисами можно обозвать».
Ленин всегда был прав. Он на это давно махнул рукой…
На левом заднем крыле нового автомобиля Ленина кто-то крупно процарапал неприличное слово.
– Феликс Эдмундович, срам какой! Что же вы? – спросил Ильич.
– Вся чека сбилась с ног, – смутился Дзержинский. – Никак не найдем.
– А я знаю: это – Троцкий. Пригласить его сюда!
Явился Троцкий.
– Что же ты, батенька, такие неприличные слова-то пишешь? – спросил его по-дружески Ленин. – На левом-то крыле автомобиля, на виду у всех!
– Это не я. Это – эсеры.
– Эх-эх-эх… – вздохнул Ленин и сел писать книгу «Детская болезнь “левизны” в коммунизме».
К Ленину в гости заехал Уэллс.
– Владимир Ильич! – воскликнул он трагически. – Россия-то – во мгле!
– Правильно. Мы сами дыму поднапустили.
– Так ведь не рассеется мгла никогда!
– И прекрасно! Мы, батенька, стыдливый народ.
– Владимир Ильич, – сказала Фотиева, – скоро революция начнётся – вам бы подлечиться надо.
– Ты слышишь, Надюша? Ведь это ты мне каждый раз советовала: Институт благородных девиц – там безопаснее всего… А что в итоге? Мне теперь лечиться надо?! Я как чувствовал, как знал!..
– Владимир Ильич, – волнуясь, сказал Дзержинский, – совсем плохо дело: в стране голод.
– Надо же!..
– Владимир Ильич, в стране эпидемии.
– Надо же…
– Владимир Ильич, на вас вся надежда!
– Феликс Эдмундович, только честно скажите: мой шалаш в Разливе всё ещё стоит?
– Владимир Ильич, – в другой раз сказал Дзержинский, – кругом только и говорят: пока народ мрёт, вы уже построили для себя коммунизм.
– Так пошлите их всех в жопу и объявите им, что это – правда!
– Но, Владимир Ильич, люди не поймут…
– Им и не нужно понимать. Им нужен пример, наглядная агитация. Так вот он – я! Самых умных – расстреляйте. А глупые будут довольны. Для них ведь и живем!..
Когда в России сделалось особо скверно, Ленин отправил Троцкого в город Брест и строго-настрого велел: «Заключить мир любой ценой».
– Получилось? – спросил вождь, когда Троцкий вернулся.
– Да вот, – сообщил тот, исключительно довольный, – удалось-таки содрать с кайзера Вильгельма десять миллионов золотом на гражданскую войну.
– Я же просил: «любой ценой», – вздохнул Ильич. – Ну ладно, пусть хоть эдак. Обеднел, однако, наш Вильгельмчик, обеднел. Или пожадничал… Архипротивный человек! Нам в партии такие больше не нужны.
Умирает Ленин.
– Наденька, – просит, – позови маму.
– Ее давно уж нет, Володя.
– Тогда позови папу.
– Его тоже давно нет.
– Ну, а братик Саша?
– Этот обещал придти.
Ленин уходит за границу по льду Финского залива.
– Владимир Ильич, осторожней, – говорит проводник, – попадаются трещины.
– Вот и прекрасно! Туда и посикаем. Тогда враг никогда не обнаружит нас по следу! Архиправильная мысль!
– Володя, на тебе лица сегодня нет.
– И не говори, Надюшенька! Всю ночь кошмары мучили. Все вспоминал, как революцию делал…
Незадолго перед смертью, отдыхая в Горках, Ленин позвал местных ребятишек к себе на елку. Когда все собрались, он вышел к ним, наряженный в Деда Мороза.
– Здравствуйте, детишки, – радостно сказал Ильич. – Я Дедушка Мороз.
– Нет, дедушка Ленин! – загалдели ребята.
– Хрен я вам – дедушка Ленин. Дед Мороз! – рассердился вождь. – Вы все должны мне верить.
– Ленин, Ленин! – опять загалдели ребята.
– Архипротивные создания, – совсем расстроился Ильич. – Феликс Эдмундович, это – безусловное сопротивление и смута. Расстрелять их всех!
Когда детишек увели, вождь мирового пролетариата сел под елкой и задумчиво сказал:
– А что, Надюшенька, хороший получился Новый год! И на подарки тратиться не надо. А я так боялся нанести ущерб казне стране Советов!.. Людям нынче трудно.
– Да, Володенька, – сказала Крупская, – чудесный праздник. Ты всегда мечтал о счастье для других. Ты самый человечный человек.
– Нет, Дед Мороз! – сердито отозвался Ленин. – Сколько повторять?!
Ленин мечтал о будущем. Ради него готов был всех убить.
Ленин собрался со всей семьей переезжать из Питера в Москву.
– Но, Владимир Ильич, – удивился Свердлов, – чем вам в Питере-то плохо?
– Ах, батенька, вы, видимо, не знаете простой народной мудрости: «Где нагадил – там не живи»!
Ленин любил брата Сашу. «Висит, не мешает…» – говаривал не раз.
– Владимир Ильич, – сказал Свердлов, – тут революционные матросы пришли и очень интересуются, как вы в гимназии учились.
– Архипаршиво, – отмахнулся Ленин.
– Как так?! Вы же медаль сумели получить!
– Вот пристали! – не на шутку рассердился Ленин. – Всё им расскажи!.. Ну, ладно, строго между нами… Как только к лету за неуспеваемость по всем предметам мне поставят «неуды» – я сразу же к директору: «Братишку Сашу знаете?» «Конечно, помню», – отвечает. «Ну вот, он с вами побеседовать хотел». «Но он, простите… на том свете!» «Вот к себе и приглашает, – говорю. – Для дружеской беседы». И мгновенно – во всех ведомостях – сплошь отличные отметки. Любо-дорого смотреть. Вот так в итоге и медальку получил… А матросам революционным передайте: учиться, учиться и еще раз учиться. Тогда не будут глупые вопросы задавать.
Когда Ленин прибыл на Финляндский вокзал и вышел из вагона, оказалось, что весь багаж у него украли. А ведь там был обратный билет…
Перед Октябрем Ленин крепко запил. Трезвый никогда бы в Смольный не пошел. А так, невзирая на запрет товарищей по партии, сбежал с квартиры Фотиевой и огородами – прямехонько на съезд.
Вооруженные рабочие, которые явились на секретную квартиру арестовывать вождя, чуть задержались в подворотне, чтоб посикать, – и судьба страны была предрешена: Ильич сбежал за две минуты до их появления. А на съезде в Смольном он – как был: побритый, в парике, расхристанный – такое спьяну намолол, что все буквально одурели. «Кто же это был?» – спрашивали друг у друга ошарашенные делегаты. А Ильич затаился во дворце и никуда уже не выходил.
Никем не узнанный, пил беспробудно с верными соратниками да налево и направо рассылал различные декреты. Когда же его спрашивали, а какое он имеет право, Ленин исключительно конспиративно начинал орать: «Я здесь – уполномоченный от кайзера Вильгельма!»
При слове «кайзер» соратники немедля вскакивали, отдавали честь и стояли часами по стойке смирно.
Только через месяц Ильич отважился снять паричок и отрастить какую-никакую бороду.
Ну, тут его уже узнали все, да было поздно: вождь прижился в Смольном намертво.
– Ну, как там революционные рабочие, которые хотели в октябре меня арестовать? – спросил он как-то, будучи в хорошем настроении.
– Рабочих расстреляли.
– Вот и правильно, – счастливо засмеялся Ленин. – Архиправильно! Им, видишь ли, посикать захотелось, не могли сдержаться!.. Я от страха полные штаны наклал – и то, как был, явился в Смольный. Революция должна быть беспощадна к всевозможным разгильдяям. Лучше меньше – да лучше!
Беспредельного ума был человек.
К Ленину привели патриарха Тихона.
– Ну что, поп – толоконный лоб? – решил блеснуть Ильич своей неимоверной эрудицией, хватая патриарха за бороду. – Будешь служить революции?
– Буду, – неподкупно ответил Тихон. – Но церкви грабить – не дам.
– Расстрелять, – распорядился Ленин. – Тоже мне!.. Уж лучше б не служил – да всё отдал бы. Мы ведь не грабители какие. Мы – большевики!
В Горках Ленин выучился играть на мандолине и все дни тренчал «Во саду ли, в огороде…» Это страшно раздражало Крупскую, и она отняла у него инструмент.
– Я тебе еще припомню, – пригрозил ей Ленин. И совсем сошел с ума.
Уж так Надюшенька тогда намаялась!..
Ленин всю жизнь занимался онанизмом.
– Владимир Ильич, ну как так можно? – урезонивали товарищи по партии.
– Совершенно верно: врачи не рекомендуют, – соглашался Ильич. – Но если это претит буржуазной морали – значит, это необходимо.
У Крупской был очень серьезный ум, ни минуты не дававший ей покоя, и она все выпытывала у Ильича, а был ли кто еще у него до нее.
– Ну как же, – решил однажды отшутиться Ленин, – папа с мамой были, братишки и сестрички. Я с ними жил со всеми много лет подряд.
– Боже! – в ужасе воскликнула Надежда Константиновна, которой серьезный ум никогда не давал покоя. – Какая развратная семья!
– Зато – дружная, – сердито огрызнулся Ленин. – Забыл сказать: еще была дворовая собачка. Жулькой звали. Архипрелесть!
– Ну, собачка это – пусть, – вздохнула Крупская. – Собачка – верный друг.
Как истая соратница вождя она лишь в людях видела звериную натуру.
Ленину накануне революции так понравилось сидеть в опломбированном вагоне, что он наотрез отказался из него вылезать.
– А мы вам взамен – броневичок пригоним, – пообещали ему.
Ленин тотчас согласился.
В броневик его, однако, не впустили. Тогда Ильич залез на крышу и долго в сердцах топотал по ней, громко крича нехорошие слова. Потом это историки назвали «встречей у Финляндского вокзала».
Когда Крупская спалила на кострах все бесполезные книги, Ильич эдак человечно прищурился и спросил:
– А что, Надюша, может, и мои партийные книжонки – тоже в печь?
– Нет, – пылко возразила Надежда Константиновна, – они нужны малоразвитым народам.
– Дура ты набитая, – обиделся Ленин, но за судьбу своих сочинений успокоился.
Чтобы Ленину не скучно было лежать в мавзолее, туда запускали разных девок. Они раздевались догола и плясали перед саркофагом.
Там же резвилась, отдыхая от партийных дел, и молодая поросль из Политбюро.
– Это кощунство! – возмущались старые большевики.
– Неужели товарищи думают, что будет значительно лучше, если они сами спляшут перед вождем мирового пролетариата? – усмехался Сталин. – Посмотрите на Надежду Константиновну: ближайшая соратница и верная жена, а ведь не тянет голой-то сигать по мавзолею!..
Чтоб не докучали, Сталин всех перестрелял.
Утомившись от скуки и безделья, Ленин тайком сбежал из мавзолея и пешком заявился в Горки, к Надежде Константиновне Крупской.
– Володенька! – воскликнула Надюша, но, будучи человеком исключительно пытливого ума, не упала в обморок, а только разрыдалась. – Ты… опять живой?
– Естественно, – сухо ответил Ленин, норовя прошмыгнуть в свой рабочий кабинет.
Тут в углу прихожей зазвонил телефон. На проводе был Сталин.
– Только что в Центральном комитете стало известно, – сказал Коба, – что Ильич исчез из мавзолея. Впрочем, мы считаем, без кишок и без мозгов он далеко не убежит. А вот пойти далеко – может, – засмеялся он, довольный своим каламбуром. – Это для товарищей по партии опасно. Я отдал приказ: поймать и расстрелять.
– Видишь, Володя, тебя хотят расстрелять за самовольную отлучку с места работы, – сказала Надежда Константиновна. – А ты – без кишок и без мозгов. Совсем нехорошо. Лучше тебе вернуться в мавзолей.
– Там архискверные условия, – отрезал Ленин. – И поговорить не с кем, и кормежки никакой, и тесно. День и ночь лежишь, лежишь…
– А ты переворачивайся, – посоветовала Крупская. – То калачиком свернись, то ляг ничком…
– Что же я, жопу своему народу показывать буду? – сощурился Ильич.
– Туда тоже можно грим наложить, – серьезно заметила Крупская. – Народ и не заметит.
– Все равно там скучно. Дела не хватает.
– Ну, хочешь, я лягу рядом с тобой?
– Не женское это дело – по мавзолеям лежать, – сердито произнес Ильич. – Архиглупая идея. Ладно. Я, наверное, вернусь. А то и вправду расстреляют. Коба слов на ветер не бросает. Моя школа, а он – верный ученик. Прощай.
И Ленин, повернувшись, вышел вон.
– И почему ж это – не женское дело? – вдумчиво пробормотала Крупская ему вослед.
Глядючи на мавзолейного уборщика, Ильич пристрастился пить самогон. Иной раз так переберет, что и влезть обратно под стекло не может.
Тогда пьяный уборщик заметал его огромным веником в совок и вместе с мусором кидал в саркофаг.
Вскоре под дорогим пледом, которым был укрыт вождь, скопилось столько мусора, что товарищи по партии заволновались.
– Он вроде располнел, – сказал Семен Буденный, самый главный ворошиловский стрелок. – И в саркофаге еле помещается, и брюхо вон наел какое!
Плед, по решению ЦК, где к тому времени наметился разброд, убрали, и тогда все увидали, что Ильич лежит среди помоев. Да и пахло от вождя – не очень…
«Надо же, – подумали товарищи по партии, – и тут сумел обделаться – назло нам всем. А убирать кому?!»
Понятно, срам на всю планету.
Ленина немедленно отмыли и переодели, саркофаг почистили и целый месяц мощными компрессорами гнали в мавзолей свежайший воздух – чтобы не смердело. После водрузили Ленина на место.
– Как я их всех! – душевно хохотал Ильич, по вечерам садясь с уборщиком пить крепкий самогон. – И ведь поверили! Забегали, засуетились… Хоть я без кишок и без мозгов, а вновь сумел сплотить партийные ряды. Архиважней не то, что у тебя внутри, а твоя верность революционным идеалам и готовность ради них идти до самого конца. Ну, с богом, товарищ, начнем всё с начала!..
В мавзолее у Ленина сильно испортился характер. Бывало, сутками лежит, руками кренделя выделывает да еще зубами щелкает.
А мимо-то ведь люди идут – срам на такое смотреть.
– Владимир Ильич, вы лучше ручками не шевелите, а то непорядок, – волнуются верные соратники и ученики. – И зубки некрасивые, гнилые…
А тот – ни в какую.
– Ну, хорошо, товарищ Ленин, – рассердился Сталин. – Если вы не перестанете шалить, мы вынем вас из мавзолея и похороним по-людски. Кого это обрадует?
Ленин подумал – и глаза закрыл.
Но характер у него испортился вконец.
И то верно: мыслей – невпроворот, а кáк их все собрать, когда нет в голове мозгов?!
Ленин любил гулять по мавзолею. Бывало, встанет – и ходит, и ходит. Мог часами вот эдак шагать… Раз подошел к дверям, а там – часовой. Простой такой советский парень…
– Что, товарищ, и вам не спится? – вполне дружелюбно спросил Ильич.
– Владимир Ильич, встали?! – ахнул часовой и от разрыва сердца замертво упал.
– Ну, встал, – сердито произнес Ильич. – И лягу, если захочу. Зачем истерики устраивать, не понимаю? – И мигом подозвал другого часового: – Товарищ, уберите этот человеческий мусор.
– Владимир Ильич, встали?! – в свою очередь громко крикнул второй часовой и тоже замертво упал.
На шум прибежал командир:
– Ты кто такой?
– Я – Ленин.
– Неправда! У вас нет мозгов, и вы не можете разговаривать.
– Зато у вас, товарищ, их слишком много, – огрызнулся Ленин и вернулся к себе в саркофаг, откуда мог без помех глядеть по сторонам.
Командир тотчас побежал к высокому начальству и доложил о случившемся.
– А ну покажи! – приказало высокое начальство. – Это что ж такое?!.
Трупы, естественно, нашли, командира обвинили во вредительстве и, не мешкая, расстреляли.
«Архитрудно в наше время жить с мозгами, архитрудно», – рассуждал Ильич, гуляя по мавзолею.
Ильичу стало жарко лежать в мавзолее. Но он терпел.
И тут вдруг рядом положили Сталина.
– Ну, Коба, – осторожно начал вождь мирового пролетариата, – ты, понятно, южный человек, к теплу привык. Но что-то архижарко, чересчур уж. Может, после тебя – ты вспомни хорошенько – Генсеком негра посадили?
– Сам ты эскимос, – ответил Сталин, который крепкую дружбу народов ставил превыше всего.
Как-то раз Ленин повернулся в своем саркофаге и строго спросил:
– Коба, почему здесь нет туалета для жильцов? Ведь ты же строил мавзолей, ты утверждал проект!
– Зачем тебе туалет, лысый дурак? – окрысился Сталин. – Что, именно здесь приспичило? А ты хозяйским глазом посмотри на всю страну!..
– Вот и прекрасно, батенька, – обрадовался Ленин. – Я всегда верил в инженерную смекалку русского народа и его вождей. Какой у нас размах!..
Глядя на сотни тысяч людей, каждый день проходящих мимо саркофага, Ленин думал: «Нет, пока всё так, безработицы в стране не будет. Вон откуда едут! Значит, все – при деле. Я им правильный наметил курс».
Ильичу надоело болваном лежать день-деньской в саркофаге, и тогда он придумал себе развлеченье.
Бывало, идут мимо граждане, полные скорби, а он один глаз приоткроет – и зорко так взглянет на каждого. Тут, ясно, крики, истерики, плач…
– Да уймись ты, лысый черт! – не выдержал однажды Сталин. – За каким лешим к людям пристаешь? Ведь приходить не будут! Как ты объяснишь соратникам по партии, зачем мы здесь лежим, если партийная касса не может пополняться?
– А вот – чтоб и в гробу пугать, дурацкая твоя башка. Чтоб был в стране всегда порядок. Архисвоевременная мысль: испуг народный – суть веселие вождя. Ты погоди, усатый, я еще им и подмаргивать начну.
И Ленин засмеялся самым человечным смехом, на который был способен в мавзолее…
Когда Сталина глухой ночью выносили из мавзолея, Ленин сказал:
– Ну что, усатый, долежался?
– Меня-то хоть выносят, как положено, – злобно огрызнулся Сталин. – А ты еще дождешься, лысый дурак: тебя отсюда ножками заставят выйти!
Раз открывает глаза Ленин, а возле саркофага – Господь Бог стоит.
– Ты чего? – спросил Ильич строго.
– Хотел наконец твою уголовную душу к суду призвать да в ад пристроить.
– Ты, батенька, слова-то выбирай, – обиделся Ильич. – А то привык там у себя… Какой я уголовник?! Я за счастие народное боролся.
– Так ведь завоеванное счастие не стоит и гроша! – ответил Бог.
– А у народа нету денег расплатиться. Я по справедливости решал, чтоб выбирали: или счастье, или – к стенке. И запомни: мы, марксисты, о душе не знаем ничего. Мозги там, печень, селезенка – это да. Но для текущих революционных нужд науки у меня их удалили. И теперь я совершенно чист. Любой возьмется подтвердить.
– Вот как? – сказал Господь. – Ну ладно, отлежись еще. Наверное, действительно не время…
Повернулся и ушел.
«И полежу, само собой! – сердясь, подумал вождь. – Пока я нужен, буду здесь. И до чего же это архитрудная задача – жить и работать для народа в мавзолее!»
Лежа в мавзолее, Ленин очень интересовался государственными делами и постоянно просил провести к нему телефон с вертушкой.
Вместо телефона к вождю по ночам подкатывали телескоп и через дыру в потолке показывали небо.
– Вот она, – с важным видом пояснял сопровождающий чекист, – открылась бездна, звезд полна.
– Неужто мы и туда добрались? И всюду диктатура пролетариата? Навсегда?! – шептал Ильич, глядя на редкие тусклые огоньки. И плакал – светлыми, старческими слезами. – Ступайте, товарищ, скажите им, что я невероятно рад. Пусть вас за службу наградят.
Был бесконечно добрый человек.
Добрейший человек из мавзолея…
В конце своих чучельных дней Ильич не раз с досадой говорил: «Нет, враки! Я за мавзолей нисколько не держусь, но истлевать, как все, – архиобидно!»
За три дня до смерти Ильич мне сказал:
– Я скоро умру, Наденька, я знаю. Расскажи мне что-нибудь хорошее.
Я сперва расплакалась, а потом, собрав волю в кулак, ответила:
– Ты будешь жить вечно!
– Какая же ты, Надя, подлая, – сказал Ильич с тяжелым вздохом.
До сих пор не понимаю: почему он на меня порой сердился?
Ильич держался молодцом. Никто бы не подумал, что часы его сочтены.
Он до конца шутил, пел песни, вспоминал, как с Троцким делал революцию…
Это теперь в памяти встает: средь балагурства замолчит вдруг, горько так посмотрит, да и скажет, как бы про себя: «Да, кашу заварил… Теперь не расхлебать».
Предчувствовал, предчувствовал, как видно, свою близкую кончину!
А мы – нет, мы ничего не замечали. Только дружно хохотали: мол, что́ каша – на всех хватит, наедимся до отвала… Кто бы знал!..
За полчаса до смерти наш Ильич вдруг стиснул мою руку и душевно так проговорил:
– Эх, Наденька, какая же я сука!
– Господи, да что ты! – начала я утешать. – Нет, сука – это я. А ты – наш вождь!
Он, бедненький, и согласился…
Когда Ильич почти совсем уж не дышал, он еле слышно произнес:
– Соратничков – в гробу видал!
Какая сила интеллекта! Даже это мог предвидеть!
А ведь сам (теперь-то знают все!), как говорится, был уже одной ногой…
В ту самую последнюю секунду, когда смерть его настигла, наш Ильич вдруг пукнул.
Или это он хотел сказать всем нам свое последнее напутствие, а в легких воздуха уже недоставало?..
Я узнавала у врачей, но они странно так смотрели, будто и у них весь воздух вышел…
Почему?
Через час после смерти наш Ильич вдруг приоткрыл глаза и тихо так сказал:
– А мавзолея мне – не надо. Так и передай. Я его Сталину хотел поставить, а тот – живучий оказался. Всю высокую идею испохабил.
Я Ильичу не поверила.
Наша наука утверждает: мертвые не говорят. И Сталин бы неверно понял…
Через неделю после смерти, когда Ильичу уже вынули все внутренности и могучие, тяжелые мозги, он вдруг запел «Интернационал».
Всем стало страшно, и тогда я, чтобы успокоить их, запела вместе с Ильичом…