Жильцы бульвара, в летнем истощенье,

Стенали – от корней и до вершин.

Асфальт, в рекламном красном освещенье,

Кишел, гудя, нарывами машин.

И размышленья, как елей на раны,

Несомые целительным дождём,

Являлись тихо, как воспоминанья

Того, кто на недвижность осуждён.

И по больному городскому телу

Он к центру шёл, где фары в полутьме

Сновали в страхе, потеряв пределы,

Как мысли в обезумевшем уме.

Он шёл и думал: «Стоит ли стараться?

Влюбляйся в город, бойся и спеши –

Но после трёх тяжёлых операций

Лишишься лёгких, сердца и души.

Иль на попранье создан я и на смех,

Иль только кожа – щит мой и броня,

Чтоб скальпель пляской рассечений властных

За гранью дней ощупывал меня?

Нет, преданный некровным этим узам,

Я тихий свет предвижу впереди, –

Осмотрен всеми и никем не узнан,

Я в лучший мир готовлюсь перейти…»

Был город жив – без слова и без жеста,

Одним накалом бьющихся огней…

«О Ты, навек оставивший блаженство

Для боли крестной! Снизойди ко мне.

Я по любви тоскую в веке тёмном,

А Ты на смерть сошёл с крутых высот.

Услышь того, кто в городе бездомном,

Тебя не зная, лишь Тобой живёт!

В рогах драконьих, в камне гордых башен,

Ряды окон – лукавые уста…

Я не от мира: он мне чужд и страшен.

Я в детстве слышал о любви Христа…»

И вдруг, среди сверкания и жути,

Взбурлили воды в чаше восковой –

И он узрел пути и перепутья,

Увидел узел жизни вековой,

И, просиявши на заглохших тропах,

Взыграла речь невиданных зарниц:

Он слушал Свет – и тайны смертных сроков

Читал в раскрытых книгах встречных лиц.

В леса скорбей, в кустарник сердца дикий

Вошла любовь – и дымом вышел страх:

Он слушал Свет – и пел хвалу Владыке

На незнакомых миру языках.