С Леонидом Якубовичем я познакомился еще в те годы, когда они вместе с Владом Листьевым работали на «Поле чудес». Знакомство было коротким – обычное, мало чем запоминающееся интервью, и расстались на долгие годы. Впоследствии заново нас знакомил Леонидом нынешний директор его программы Анатолий Гольдфедер.

Когда-то Анатолий был организатором первого советского конкурса красоты. Когда он приехал в Израиль, то чуть ли не первым делом явился в редакцию газеты «Время» и предложил провести под эгидой газеты всеизраильский многоэтапный конкурс красоты. Мне идея понравилась, начальство удалось уговорить на удивление быстро, потому что, по идее, придуманной и разработанной Гольдфедером, особых материальных вложений не требовалось, а привлечение к газете новой читательской массы было почти очевидным. И действительно, конверты с фотографиями потенциальных конкурсанток стали поступать в редакцию мешками, а все родственники и друзья красавиц органично становились нашими читателями. Мы назвали конкурс пышно и претенциозно, использовав название газеты: «Красавица нашего времени». Незадолго до финала конкурса мне пришлось перенести операцию на глаза, месяца три я ничего не видел и ходил в очках с настолько черными стеклами, что они даже яркого солнечного света не пропускали. Вот в этих как раз очках я, выписавшись из больницы, и явился к месту сбора финалисток и членов жюри. Толя Гольдфедер и артист Ян Левинзон, бывший капитан знаменитых «джентльменов» – одесской команды КВН, он был у нас членом жюри и ведущим финального представления, дружно надо мной подшучивали и интересовались, как я буду определять достоинства финалисток, на ощупь должно быть. Я огрызался и утверждал, что нужно срочно подать заявку в книгу рекордов Гиннеса, поскольку являюсь единственным в мире слепым – председателем жюри конкурса красоты. Конкурс мы провели, красавицу более зрячие, чем я, члены жюри выбрали.

Потом была веселая эпопея со всемирным фестивалем КВН, который Александр Масляков вместе с Гольдфедером проводили в Израиле. Потом у Толи случился инфаркт, он отнес болезнь на счет жаркого израильского климата и вернулся в Москву. В Израиль все же при каждом удобном случае приезжал и вот как-то они приехали на недельку отдохнуть, в море поплескаться. На следующий после приезда день Толя позвонил мне и спрашивает: «Леня какой-то антикварный магазин разыскивает в старом Яффо, а я понятия не имею, где это. Может, ты знаешь?

– А что он конкретно ищет?

– Саблю какую-то.

– Знаю я магазин в Яффо, где старинные сабли и кинжалы продаются.

Договорились, не откладывая в долгий ящик, не следующее утро туда и отправиться. Видно, потому, что я единственный знал дорогу, ехать решили на моей машине. По дороге Леонид Якубович рассказал предысторию. Эту саблю заприметил он еще несколько лет назад. Но она слишком дорого стоила, и он о ней почти забыл. В следующий свой приезд в Израиль, снова побывал в том же магазине. Сабля стоила уже дешевле, но все еще дороговато. Теперь Якубович решил вновь посмотреть, не продана ли сабля, а вдруг она к тому же еще дешевле стала. «Вот долларов за семьсот я б ее без звука купил», мечтал Якубович.

Приехали в Яффо, разыскали нужный магазин и в полумраке Леня разглядел вожделенную саблю. Спрашиваю у хозяина, сколько она стоит и слышу в ответ – семьсот долларов.

– Вот и сбылась твоя мечта, – говорю Лене. – Покупай.

– Еще чего?! – возмутился он. Кто ж в лавке за назначенную цену вещи покупает, а поторговаться?

Выполняя роль переводчика, начинаю торг. Объясняю, что у господина намерения купить этот паршивый ножичек самые серьезные, но надо бы на этот кусок ржавого железа цену сбросить. Хозяин на мои уничижительные слова не обижается, а напротив, обстоятельно мне объясняет. Ножичек, дескать, ни что иное как турецкая сабля, а если в темноте плохо видно, то он готов ее и на свету показать. Что же касается меньшей цены, то об этом сегодня и речи быть не может. Дело в том, поясняет хозяин, что он ее, саблю эту, только сегодня утром уже уценил и продает нынче по новой, сниженной цене. И она должна сегодня быть выставлена именно так, потому что если он ее сегодня продаст дешевле, то не будет ему впредь торгового фарта. Все это я Якубовичу обстоятельно перевел, на что он возражать не стал, а извлек из кармана пятишекелевую монету (по диаметру точь-в-точь российские пять рублей)) и попросил меня снова переводить. Леня объяснил владельцу антикварного магазина правила русской игры в орлянку и предложил сыграть на своих условиях. Если-де монета падает на «орла», он, Леня, в данном случае покупатель, забирает саблю за пятьсот долларов, ну, а если выпадет «решка», то заплатить за нее восемьсот. Хозяин таким поворотом заинтересовался несказанно, о подобной игре он никогда и слыхом не слыхивал, а человеком, видно, оказался азартным. Сказано-сделано. Подкинули монетку и по торжествующему Лениному возгласу я понял, что сабля досталась ему за пятьсот. «Всю жизнь в игре, глубокомысленно прокомментировал победу друга Толя, тебе ли не выиграть». Хозяин лавки упаковал саблю с тем учетом, что отправляться ей в дальние края, мы забросили вожделенный предмет в багажник и стали держать совет, как дальше проводить день, так замечательно начавшийся.

Гольдфедер не тонко намекнул, что шальные деньги должны уйти так же легко, как и пришли. Якубович в принципе был «за», но сомневался, чтобы мы сумели достойно потратить их в столь ранний час. Мы его дружно уверили, что никаких проблем с достойной тратой не возникнет и заканчивали переубеждать не очень-то упирающегося шоумена уже сидя за столиком портового кафе, у самой кромки воды. Нам немедля приволокли целую кучу всяких экзотических салатов, пообещали зажарить рыбку немедленно, как только катер вернется с морским уловом, обратив внимание, что катерок уже где-то неподалеку и мотор тарахтит вполне явственно. Одним словом, жизнь явно удалась. Морской ветерок, непринужденная беседа, да находившаяся поблизости и уже обретшая своего хозяина сабля способствовали нашему настроению в не меньшей степени, чем ледяное пиво, которым мы запивали и впрямь

замечательно изжаренную для нас рыбу.

Вечером, возвращаясь домой, я пригласил друзей себе и остановился возле маленького магазинчика, чтобы чего-нибудь к чаю прихватить. В магазинчике, кроме одной, довольно пожилой супружеской пары, никого не было. Он – щуплый юркий мужичок, она – внушительного роста гранд-дама, в длиннополом платье и с явно проступающими на верхней губе усиками. Поначалу, когда мы зашли, внимания на нас не обратили – супруги препирались по поводу какой-то покупки. Первым среагировал на Якубовича мужичок, да и то не на него самого, а его характерный, известный всем, кто смотрит телевидение, голос. Еще не6 веря себе, мужчина оглянулся на Леню, потер глаза, ущипнул себя за бок, а потом забавно, как мячик подпрыгивая, стал верещать, ужасно картавя: «Фира, Фира, ты только посмотри! Это же живой Якубович!» Оставив продавцам и двум поздним покупателям автограф, Леня снова уселся в машину, обозвал меня за плохое вождение Шумахером и мы отправились пить чай. По дороге Якубович все резвился и говорил, что когда вернется в Москву, все общим друзьям расскажет, как я воду машину: «Олег держит руль правой рукой, а левую постоянно высовывает в окно, чтобы ощупывать бампер впереди идущей машины».

Да, Леня был явно в ударе. Он вспоминал свое кавээновское прошлое, всякие забавные байки, мы все смеялись от души. Потом он вознамерился показать нам, как подходит к роялю Александра Пахмутова. Но для того, чтобы изобразить ее стремительную, и чуть семенящую походку, ему нужен был достаточно длинный проход. Леня открыл входную дверь нашей квартиры, вышел на лестничную площадку и, дабы укоротить гротесково рост, встал на колени. В этот самый момент по лестнице спускался сосед, живущий этажом выше и тоже много лет назад приехавший в Израиль из Союза. Он поздоровался, аккуратно нас обошел, и, бормоча себе под нос: «Нормальные люди в доме живут, Якубович у них перед дверью на коленях стоит», как ни в чем не бывало, продолжал идти своей дорогой.

ПРИНЦЕССА ГУНДАРЕВА

Теплоход Тарас Шевченко прибыл к берегам Израиля с культурной, так сказать, миссией. На борту теплохода находилась огромная группа – человек, помнится, триста – известнейших актеров, деятелей литературы и искусства. Общество израильско-российской дружбы и культурных связей решило, что такое событие нужно непременно отметить и на борту «Тараса Шевченко» закатили грандиозную пьянку, простите, банкет. Журналистов пускали неохотно – видно, в порыве гостеприимства культурное общество превысило свой бюджет и вынуждено было количество израильских приглашенных ограничить. Все же мне удалось на этот прием просочиться и, предвидя, что интересных интервью здесь можно будет набрать кучу, я запасся целой упаковкой диктофонных кассет.

Собственно, ожидания мои оправдались. Среди гостей было множество интересных людей, непринужденная банкетная обстановка разговору способствовала как нельзя лучше и диктофон выключать почти не приходилось. Часа через два за одним из скромно стоявших в углу столиков заметил Наталью Гундареву. Мне давно хотелось взять интервью у этой талантливой актрисы, да вот только никак не представлялось случая. Я прямиком направился к ее столику и с радостью увидел давнего своего приятеля-сценариста. Поздоровавшись общим поклоном и присев возле приятеля, я стал нашептывать ему в ухо, чтобы он меня Гундаревой представил, а уж об интервью я как-нибудь сам договорюсь.

– Боюсь, что ничего у тебя, старичок, не выйдет, – вздохнул приятель. – Наталья, отправляясь на банкет, каютной дверью палец прищемила, боль дикая, но она, бедняжка, терпит и не уходит.

– О чем это вы там шепчетесь? – капризным тоном, словно почувствовав, что разговор идет о ней, спросила актриса.

– Да вот, здешний журналист, хочет у тебя интервью взять, а говорю, что у тебя пальчик болит, – поведал ей мой приятель.

– Ах, и пальчик болит и вообще все нескладно сегодня, – пожаловалась Наталья. – Представляете, мне так расхвалили необыкновенные израильские бананы, что я и на этот круиз в основном из-за них согласилась. Только банкет начался, стали разносить бананы, а до нашего стола так и не донесли – говорят, закончились. Ну что же это такое? И Палец прищемила, и бананы перед моим носом закончились. Пойду вот и утоплюсь.

– Ни в коем случае, – горячо возразил я актрисе. – Неужто вы можете допустить мысль о том, что я не раздобуду для вас бананов, причем не таких паршивеньких, какие за столами вижу, а самых распрекрасных.

С этими словами я отправился по теплоходу в поисках бананов. Бродил я от одного официанта к другому, наталкиваясь в лучшем случае на вежливый отказ, а то и на откровенные оскорбительные ухмылки. Не столько потеряв терпение, сколько поняв, что на этом уровне мне искать нечего, отправился прямиком к шеф-повару. Мне показали издали тучного вальяжного грузина и по его виду и манерам видно было сразу: снега зимой тоже на коленях просить придется. Тактика скромного униженного просителя здесь явно не годилась.

– Ну что, допрыгались до международного скандала? – грозно спросил я кандея (так на флоте поваров называют).

– Какой скандал, дорогой, о чем ты говоришь? Все так прекрасно проходит. Какой такой скандал-мандал?

– Обыкновенный международный скандал. Вы про государство Берег собачьей кости слыхали когда-нибудь?

– Я что, тупой или безграмотный, – даже обиделся шеф. – Конечно, слыхал, кажется, мы даже в круиз туда ходили, не моргнув, соврал он.

Так вот, у вас сейчас среди приглашенных находится царствующая принцесса этого государства.

– Царствующая, это значит царица, да? – блеснул эрудицией повар.

– Царица, царица, – подтвердил я ему. – Из-за нее и скандал. Дело в том, что эта самая царица, когда уезжает из своей страны, то за границей не есть ничего, кроме бананов. А как раз бананов ей и не досталось.

– Э, слушай, в чем проблема? Сейчас пойду на кухню, самолично отберу ей самые лучшие, один к одному, бананчики, сам и отнесу.

– Вот это правильно, – похвалил его. – Бананы должны быть самыми лучшими. Вот только относить, от греха подальше, лучше я буду, а то вы их этикета не знаете, еще не так подадите.

– Сделай одолжение, дорогой, – уже ворковал шеф-повар, – отнеси ей эти бананы, я тебе еще бутылку настоящего грузинского коньяка подарю.

К столу Гундаревой я возвращался, торжественно неся на вытянутых руках целый поднос превосходных бананов и, зажав под мышкой, бутылку «настоящего грузинского» коньяка. Наталья одарила меня незабываемой улыбкой и столь же незабываемым для меня интервью.

ПРОГУЛКИ С ХАЗАНОВЫМ

Геннадий Хазанов вышел из проходной после интервью на израильском русскоязычном радиоканале «РЭКА». Мы, не спеша, шли с ним автостоянке. Подходит улыбчивый молодой человек и так, запанибрата, кричит на всю улицу: «Здорово, Гена, насилу тебя дождался. Пойдем скорее, а то водка стынет».

– Куда я должен идти? – таким ледяным тоном поинтересовался артист, что у любого сразу должна была отпасть охота к подобному амикошонству.

Но только не у нашего незнакомца:

– Пошли, пошли, здесь совсем рядом. И ждет тебя такой сюрприз – обалдеешь.

– Вы меня извините, – Геннадий Викторович заговорил тем тоном, каким обычно родители разговаривают с капризным ребенком, требующим немедленного полета на луну. – Я сейчас устал, да к тому же и временем не располагаю. Так что давайте ваш сюрприз перенесем.

– Эх, Гена, Гена, – укоризненно покачал головой этот назойливый тип. – Так уж и быть, раз ты такой упрямый, сознаюсь. Только ты меня не выдавай. Мы из рекламы знали, что у тебя запись на радио, поэтому я тебя здесь и караулил. А за столом тебя ждет твой брат, вот такой сюрприз.

– Но у меня нет брата, – возразил Хазанов.

– Ну, конечно, – снисходительно улыбнулся приставала. – Он так мне и сказал, что ты сразу не припомнишь. Это твой двоюродный брат, с которым вы много лет не виделись.

– Ах, вот оно что, ну, хорошо, диктуйте ваш адрес и телефон, я вам позвоню и попозже постараюсь приехать, – согласился Хазанов.

Кое-как мы от этого человека избавились, а когда сели в машину, я спросил: «У тебя действительно здесь двоюродный брат живет?»

– Да нет у меня на свете ни единого брата, ни двоюродного, ни даже какого-нибудь пятиюродного,

– А что ж ты ему прямо так и не сказал?

– Ну, во-первых, надо же было от него как-то избавиться. А во-вторых, неловко как-то в лицо незнакомому человеку, даже такому нахалу, говорить: «Ты, братец, либо просто лжец, либо мошенник.

А буквально через два дня Хазанова от назойливости наглецов – иначе и не скажешь – выручила охрана концертного зала, в котором он выступал. Было это в одном из самых южных городов Израиля, концерт начинался в пять часов вечера и жара стояла невыносимая. Приезжаем в зал, администратор говорит: «Геннадий Викторович, у нас ЧП – вырубился кондиционер. Обещают в течение часа починить, но ремонтники еще даже не приехали. Что делать?

– А что ту можно сделать? Будем начинать без кондиционера, – вздохнул артист.

– Так, может, вы хоть первое отделение без пиджака отработаете, не выдержите ведь, – чуть не стонал администратор.

– Вы мне еще предложите в шортах на сцену выйти. Зрители должны видеть перед собой Артиста, – подчеркнул Хазанов и стал облачаться в черный, специально подготовленный для концерта, смокинг.

В перерыве между отделениями, он бросился в гримерную и первым делом начал стаскивать себя прилипший к телу костюм и сорочку с галстуком-бабочкой. И тут, без стука, в гримерку врываются два разнузданных молодых человека. Сцена была достаточно комичной. Актер стоит с полуспущенными брюками, а к нему врываются два парня и заявляют:

– Гена, мы хотим с тобой сфотографироваться.

Но чувство юмора и тут артисту не изменило.

– Погодите, ребята, я вот только трусы сниму. Вы ведь хотите со мной, с голым, сфотографироваться?

Но юмор Хазанова цели не достиг.

– А чо, прикольно, сфоткаемся с голым Хазановым,– заржали парни.

Но тут уж свои прямые обязанности выполнила охрана и нахалов попросту выставили за дверь.

Х Х

Х

…У Максвелла были привычки, присущие миллионерам. Он путешествовал на собственной яхте, как-то ночью решил поплавать в открытом море и утонул. Редакцию стало лихорадить. Менялись владельцы, вместе с ними – редактора. Однажды нам представили нового главного редактора. Им стал Аркадий Сегаль. За глаза его называли «рыжий». Рыжий когда-то торговал телевизионными антеннами, сколотил капиталец, создал русскоязычную газету «Новости недели», потом, после гибели Максвелла, нацелился на «Время». С собой он привел несколько человек и открыто заявил, что газету теперь будет делать его команда, а мы, бездари, доживаем здесь последние дни.

Объектом номер один для уничтожения он почему-то выбрал меня. Материалы мои публиковались по-прежнему каждый день, но каждый день Рыжий говорил мне, что они газету только портят. К тому же я с ним еще и поссорился по поводу творчества Вилли Токарева. Токарев гастролировал в Израиле. Я взял у него интервью. Главный редактор поморщился и сказал, что Токарев типично кабацкий певец и истинный интеллигент его никогда слушать не станет. Я возразил, что неплохо бы узнать по этому поводу мнение истинного интеллигента. Рыжий намек, несмотря на явную прозрачность и даже неприкрытое с моей стороны хамство, все же не понял. Тогда я сказал, что у Токарева свой самобытный стиль, что на смелых песнях этого человека выросло несколько поколений. Главнюк попросту отвернулся и игнорировал мое присутствие. Все бы момент так и закончилось, но вечером следующего дня я его увидел на концерте вместе со всем семейством. Мне бы благоразумно смолчать, но осторожность, как и хорошая мысля, приходит опосля. Самым невинным тоном я осведомился: «На кабацкую лирику потянуло, Аркадий»? Он ничего, конечно, не ответил, а я, довольный своей выходкой направился за кулисы. Кстати сказать, с Вили Токаревым дружу и по сей день, весьма почитаю этого талантливейшего человека. Он и друг прекрасный, щедрый. Как-то недавно процитировал Вилли на память Роберта Бернса:

«Он умер оттого, что был он скуп.

Не полечился – денег было жалко.

Но если б знал он цену катафалка,

Он ожил бы, чтобы нести свой труп».

Добрый и открытый, Токарев ненавидит скряг, не случайно, запомнил он именно это четверостишие.

Впрочем, я отвлекся. В конце-концов Рыжий вручил мне в конверт, в котором находилось пресловутое письмо, извещавшее, что «редакция благодарит меня за проделанную работу и ставит в известность, что в моих услугах более не нуждается». Понятно, я воспринял это, как настоящую трагедию. Но утром, явившись в редапкцию, чтобы собрать своей нехитрый скарб, узнал сногсшибающую новость – ночью Рыжего уволили. Выяснилось, что он втихую открыл еще одну газетку, издает ее на полиграфической базе и на материалах «Времени», не тратя на это ни копейки собственных денег. Об этом стало известно владельцам «Маарива», они нагрянули ночью с проверкой и схватили Аркадия, что называется, за руку. Рыжего в одночасье попрели вместе с его командой.

Я продолжал работать, когда с заманчивым, как мне тогда казалось, предложением обратился один знакомец, именем которого мне не хочется марать эти страницы. Он заявил, что у него достаточно денег для открытия новой солидной газеты и предложил мне сразу должность главного редактора.

– А какого направления газету ты собираешься издавать? – поинтересовался я.

– А мне без разницы. Содержание – это твоя головная боль. Для меня главное – бизнес. А издательский бизнес во всем мире считается и преуспевающим и почетным.

Я, после нескольких дней раздумий, предложил ему выпускать международную газету, на что легко получил согласие. Правда, вскоре выяснилось, что, по законам Израиля, главным редактором какого бы то ни было международного издания может быть только специалист, имеющий базовое образование, полученное в стране, звание журналиста-международника и состоящий в национальном союзе журналистов. Высшую школу журналистики я закончил, в израильский союз журналистов меня еще год назад приняли, да и лицензия журналиста-международника у меня к тому времени уже полгода тоже как была. В общем, все срослось.

ПАЛЕСТИНСКОЕ СЛОВО

Во время недавнего визита в Москву председатель палестинской автономии Махмуд Аббас (политический псевдоним Абу-Мазен) просил Россию стать его защитникам в политическом конфликте с лидерами радикально настроенного ХАМАСа, завладевшего парламентской властью. А мне припомнился 1996 год. Тогдашнему премьер-министру Израиля Биньямину Нетаниягу, чуть ли не как приватному адресату, пришло письмо от Ясера Арафата. Арафат писал, что в течение ближайших шести месяцев текст палестинской Хартии будет значительно изменен и израильское правительство, а господин премьер-министр Нетаниягу в первую очередь, должны понимать, что это исключительный политический акт, который в корне изменит взаимоотношение Израиля и Палестинской автономии. Но, как полагал Арафат, и Израиль сейчас должен сделать решительные шаги для позитивных перемен, не дожидаясь тех самых шести месяцев, когда текст Хартии будет изменен, поскольку, можно считать, это уже акт свершившийся.

Не лишним будет, наверное, напомнить, что палестинская Хартия на протяжении всего времени, с момента ее принятия, была одним из серьезнейших камней преткновения во взаимоотношениях Израиля с палестинцами. Израиль говорил о том, что невозможно вести полномасштабные переговоры с организацией, избравшей курс на полное уничтожение израильского государства и всех евреев. В те годы палестинская Хартия, а в автономии и стар и млад с гордостью говорили, что сей документ по сути – Конституция палестинцев, ровно наполовину всего своего текста действительно состояла из пунктов, призывающих к уничтожению Израиля, как государства, а равно и всех евреев. И вдруг такое письмо израильскому премьеру от палестинского лидера…

Рассказывали, что, получив сие послание, Нетаниягу поначалу даже несколько растерялся, хотя к людям слабохарактерным его никто не относил. Но было отчего. Письмо, как я уже подчеркнул, пришло по отнюдь не официальным каналам, но в то же время заявление было сделано вполне официальное и названы конкретные сроки исполнения. Кое-кто из советников израильского премьера даже высказывал мысль, что соратники Арафата могут не знать ни то что о письме и его содержании, но и о самой вероятности изменений текста Хартии – это было вполне в духе «раиса», как называли Арафата в автономии. Аккредитованные при израильском парламенте журналисты, разумеется, о письме узнали, но большого ажиотажа оно не вызвало, так как никто к этому серьезно не отнесся.

А спустя какое-то время в Рамалле, не помню уж по какому поводу, состоялась пресс-конференция журналистов с лидерами ПА. Рамалла – небольшой холмистый городок, прислонившийся к одной из окраин Иерусалима. Чистенькую, опрятную, застроенную зданиями белого камня Рамаллу, палестинцы торжественно именовали своей деловой столицей. В отличии от грязной, неопрятной, хаотичной и погрязшей в зловонии Газы, с ее узкими и кривыми улочками, в Рамаллу и впрямь не стыдно было пригласить иностранцев, да и самим лидерам ПА, наверное, доставляло удовольствие полюбоваться сверху на вольготно простиравшийся вожделенный Иерусалим.

На той пресс-конференции, о которой я веду речь, присутствовали как израильские, так и зарубежные журналисты. Никогда я не любил пресс-конференций ( уж извините за столь откровенное признание), мне скучно и неинтересно на них было, потому как ценился во все времена только эксклюзив. Вел пресс-конференцию Абу-Мазен, незадолго до этого официально провозглашенный приемником Арафата. Махмудом Аббасом его в те годы никто не называл, да подозреваю, что мало кто и знал настоящую фамилию «правой руки» Арафата. Когда пресс-конференция завершилась, я под каким-то предлогом задержался, остановил уже выходящего из зала Абу-Мазена и без лишних слов протянул ему свою визитную карточку. На мое репортерское счастье, он не сунул ее тут же в карман, а вежливо прочитал. Узнав, что податель визитки – главный редактор «Международной газеты», Абу-Мазен очень любезно сказал, что у него есть несколько свободных минут и он готов ответить на мои вопросы. Мы недолго поговорили о международных связях ПА, потом, отвечая на мой вопрос о политической биографии самого Абу-Мазена, он обмолвился, что докторскую диссертацию защищал на кафедре истории Ленинградского госуниверситета. Сам по себе этот факт сенсацией не являлся – многие представители арабских стран учились в советских вузах, но темой докторской диссертации я поинтересовался.

– Я писал докторскую о сионистском движении и его распространении в мире.

– Довольно удивительно, что именно вы выбрали такую тему, – заметил я.

– Ну что же здесь удивительного? – возразил мой собеседник. – Учение врага и его идеологию нужно знать не хуже самого врага. – И тут же, поняв, что сказал лишнее, добавив в последующую фразу шутливую интонацию, поправился. – Ну, это мы тогда считали, что сионисты – наши враги.

– Сейчас, стало быть, так не считаете? – не упустил я возможность как следует обработать почти даром доставшийся «мяч».

И тут же получил подарок, поистине для журналиста сказочный. Не отвечая впрямую на мой слишком уж прямолинейно построенный вопрос, Абу-Мазен заговорил об ином:

– Вы, как я понял, гражданин Израиля. Так вот, известно ли вам что-нибудь о нашем намерении изменить текст палестинской Хартии и об изъятии из него тех пунктов, которые касаются Израиля и евреев?

– Известно, что Нетаниягу получил письмо по этому поводу от Арафата, но особых подробностей, честно говоря, не знаю.

– Вот видите, – с удовлетворением отметил Абу-Мазен. – Даже израильская пресса не удосужилась сконцентрировать свое внимание на этом поистине историческом для нас всех моменте. Как же вы не понимаете, что Хартия имеет для нашего народа особое, святое значение? Это и наша Конституция, и наше знамя, и наша идеология. Да, еще вчера палестинцы и думать не могли и не смели, что текст Хартии может быть изменен, а сегодня мы эту работу уже проводим. У нас даже готов вариант, рабочий конечно, в котором изъяты все касающиеся Израиля пункты. Понятно, что мы испытываем сильнейшее сопротивление внутренней оппозиции и для того, чтобы это сопротивление преодолеть, нужно время и время немалое. Я уж не говорю, что сам технический процесс – составление нового текста, его обсуждение, да, в конце-концов, чисто техническое издание новой Хартии – на все это тоже требуется время. И когда мы говорим, что новая Хартия не просто будет составлена, а уже и опубликована через полгода, в Израиле нам не хотят верить. Разве это не обидно? – заключил он свой горячий монолог.

И тут у меня появилась поистине шальная мысль, которую я тут же и озвучил:

– Господин Абу-Мазен, вы уже знаете, что я главный редактор «Международной газеты». Эта газета распространяется в Израиле и еще в одиннадцати странах мира. И я хочу предложить следующее. Вы предоставляете мне сейчас текст Хартии в том виде, каким он является сегодня, и подчеркиваете те пункты, которые намерены из документа изъять. Я, как главный редактор «Международной газеты», обязуюсь на двух развернутых страницах опубликовать оба варианта. Это будет очень наглядно: на левой странице – текст существующей Хартии, на правой – проект предполагаемой. Разумеется, в своем комментарии я укажу, что новый текст представляет из себя рабочий вариант. Если через полгода, как вы утверждаете, будет опубликована новая палестинская Хартия, эта газета, а она официально зарегистрирована министерством юстиции Израиля, станет лучшим документальным подтверждением вашей правоты и намерений.

Абу-Мазен задумался надолго, я уж стал опасаться, что его молчание – форма вежливого отказа, когда он вновь заговорил:

– Это очень интересное предложение. Но я не могу принять решение по такому важному для нас вопросу единолично. Насколько я знаю, Арафат уже приехал. Подождите здесь, я попробую к нему зайти переговорить с ним.

Его не было около часу. Но побыть в одиночестве мне не давали. Каждые несколько минут появлялся какой-то человек, вежливо, но настойчиво предлагающий мне поочередно то кофе, то чай, то прохладительные напитки или сэндвичи. Я полагал, что мои отказы дадут понять, что в его услугах я не нуждаюсь, но он, с видом человека, который добросовестно выполняет порученную работу, появлялся вновь и вновь. Наконец, вернулся и Абу-Мазен.

– Идемте, у председателя очень мало времени, но вас ждут, – поторопил он меня…

Арафат в своем просторном кабинете явно демонстративно стоял возле палестинского флага. Выглядел он точно так, как на портретах, известных всему миру. «Раис» произнес одну-единственную фразу: «Я согласен», и на этом аудиенция была закончена. Вполне возможно, он считал, что сделал для израильского журналиста и так слишком много, удостоив его чести лицезреть себя. Как бы там ни было, но уже через несколько минут мне принесли текст Хартии на русском языке и в брошюрке чьей-то аккуратной рукой были отмечены пункты-призывы, предлагающиеся забвению. Конечно же, я все это опубликовал, но по прошествии полугода никаких изменений в Хартии не произошло и материал этот, как говорится, канул в Лету.

А теперь – анекдот времен парвления Арафата. На одной из конференций по проблеме урегулирования израильско-палестинского конфликта, кто-то из выступающих со стороны Израиля политиков сказал:

«Прошу заранее прощения за небольшой экскурс в древнюю историю в качестве вступления к моей речи. Когда Моисей вывел народ свой к земле обетованной, то увидел он реку Иордан. Снял с себя Моисей одежды, ступил в прозрачные струящиеся воды святой реки, смывая с себя пыль пустынных песков и сорокалетнюю усталость, и вознес хвалу Господу Богу за то, что помог ему вывести евреев из рабства. А когда Моисей вышел на берег, то обнаружил, что одежды его нет, ее украли палестинцы…

– Наглая ложь! – гневно прервал израильтянина вскочивший со своего места Арафат. – Никаких палестинцев здесь тогда еще и в помине не было.

– Вот как раз об этом я и хочу сегодня поговорить более подробно, – ответил израильтянин.

Х Х

Х

…Весь год, что издавалась наша «Международная газета», я недоумевал, на кой ляд это сдалось моему издателю. Ларчик открылся очень просто. Как-то на три дня улетел в Москву на всемирный конгресс русскоязычной прессы. А когда вернулся, узнал, что газета продана. Юридически наше партнерство с издателем оформлено не было, все зыбко держалось на джентльменских договоренностях, так что на сей раз я, действительно, оказался безработным.

Вот тогда-то мне и пришла в голову идея создать международное информационное агентство. Его регистрация в израильском министерстве юстиции заняла у адвоката двадцать минут и агентство «Континент» в 1996 году пустилось в самостоятельное плавание.

ОКНО СВОБОДЫ

С Сергеем Михайловым мы познакомились сначала заочно. Как-то, дежуря по номеру в израильской газете «Время», увидел коротенькое официальное сообщение пресс-службы в полиции. В сообщении говорилось, что в тельавивской гостинице «Хилтон» обнаружены два трупа, идентифицированные, как граждане России Аверин и Михайлов. Год спустя, я уже был главным редактором международного информационного агентства «Континент», встречаю заметку: «В Женеве арестован гражданин России Михайлов».

Позвонил знакомому адвокату, зная, что он большой любитель криминальной хроники. Тот, услышав мой голос, аж закричал:

– Ну, надо же, какое совпадение. Я тебя повсюду ищу, а ты сам звонишь.

– А что стряслось-то?

– Понимаешь, в Женеве арестован Сергей Михайлов, там у него есть кое-какие эпизоды, связанные с Израилем, так что я еду в Швейцарию. Но дело даже не в этом, а в том, что человека арестовали абсолютно без всяких на то оснований. И я тебе хотел кое-какие материалы показать. У тебя сейчас как со временем, а то я вечером улетаю.

– Если устроит, через час подъеду. Ты мне только скажи, это не тот Михайлов, про которого год назад писали, что его труп в «Хилтоне» обнаружен.

– Тот самый, то самый! – воскликнул адвокат. – И тогда врали, и сейчас о нем в Европе такого вранья понаписали, что самое время кому-то объективно разобраться.

Я познакомился с документами. Арест Михайлова выглядел, по меньшей мере, каким-то недоразумением. Бельгийская газета «Ле суар» опубликовала статью, где сообщала своим читателям, что Сергей Михайлов возглавляет русскую мафию, замешан во всех мыслимых и немыслимых преступлениях. «Бельгийцы написали, швейцарцы охотно поверили и тут же арестовали – чушь собачья, еще б написали, что он детей малых ест, -подумалось мне, – с такими обвинениями через пару дней отпустят.

Надуманность обвинений была настолько очевидна, что в скором освобождении не сомневался ни сам Михайлов, ни его адвокаты. Мне так прямо и заявил об этом известнейший бельгийский адвокат, бывший президент коллегии адвокатов Бельгии и потому носящий титул «батонье» Ксавье Магне, единственный из европейских адвокатов награжденный орденом Почетного легиона.

Знакомство с Магне началось для меня не очень приятно. Условившись заранее о встрече, я приехал к нему в брюссельский офис. Чуть не с порога Магне заявил мне, что этот порог вот уже больше десяти лет не переступал ни один журналист.

– Отчего же? – поинтересовался я у мэтра.

– У меня была самая большая в Европе коллекция карманных часов. Лучшие экземпляры в специальных шкафах находились в этом офисе. Однажды ко мне пришел репортер, который хотел узнать, за что я награжден орденом Почетного легиона. Я сказал, что не смогу удовлетворить его любопытства, так как дело, которое я вел, связано с интересами сразу нескольких государств Европы и время приоткрыть завесу тайны еще не наступило. Репортер ушел, а на следующий день у меня украли коллекцию. Правда, не всю, но то, что сейчас вы видите, лишь жалкое подобие былого собрания.

– Так вы полагаете, что после моего визита у вас украдут остатки коллекции?

– Время покажет, – без тени улыбки произнес мэтр.

В этот момент в кабинет батонье зашла секретарь в строгогм темном костюме. На серебряном подносе стояла крохотная рюмочка с каким-то янтарным напитком и внушительно размера хрустальный стакан, доверху наполненный водкой. Магнэ взял рюмочку, водку же предложили мне.

– Прошу прощения, мадам, но я не пью водку.

Секретарь опешила, потом произнесла строгим наставительным тоном: «Господин адвокат сказал, что у него будет сегодня русский. Я читала Достоевского, русские пьют водку».

– Сожалею, мадам, но с некоторых пор пить водку мне не велят врачи.

Удовлетворенная этим объяснением, она с достоинством удалилась.

А мэтр долго, со вкусом, рассказывал мне о своей жизни, о любви к музыке, но когда мое терпение иссякло и я довольно невежливо напомнил ему, что пришел за комментариями по поводу дела Михайлова, Магне заявил, что никакого дела нет, раздуть его не удастся и вскоре мсье Михайлова несомненно освободят.

Тогда еще никто не ведал, что швейцарская юстиция затеяла не уголовный, а сугубо политический процесс и что Михайлову предстоит томиться в одиночной камере два года и два месяца.

Каждые три месяца в женевском Дворце юстиции заседали судьи и каждый раз объявляли подследственному и его адвокатам, что не видят оснований для изменения меры пресечения. На каждом из этих заседаний, что для дальнейшего рассказа немаловажно, мне довелось присутствовать. Но вот, наконец, дело было передано в суд, методом лототронного жребия избрано жюри из шести присяжных и шести дублеров присяжных, процесс начался.

В самом начале прокурор Жан Луи Кроше ( с французского языка «кроше» переводится как «крючок) сделал обескураживающее для меня заявление. Он потребовал от председателя суда Антуанетты Стадлер немедленно удалить меня из зала, пояснив при этом:

– Я считаю господина Михайлова криминальной личностью. А журналист Якубов на протяжении двух лет, единственный в мире, защищал господина Михайлова в своих статьях. Поэтому я считаю господина Якубова криминальным журналистом и требую его удаления из зала судебного заседания». Председатель суда проверила мою аккредитацию на процессе, лицензию журналиста-международника, на основании которой я был аккредитован во Дворце юстиции и сказала, что у нее нет юридических оснований запрещать господину Якубову выполнять свои профессиональные обязанности на данном процессе.

Судебные заседания продолжались две недели. В итоге жюри присяжных вынесло вердикт: не виновен. Антаунетта Стадлер объявила, что все издержки по содержанию подследственного Михайлова в тюрьме, а также расходы на производство судебного процесса она относит на счет юстиции кантона Женевы. В этот самый момент произошло невероятное. Одно из окон, находившееся под самым потолком зала заседаний, вдруг, само по себе, распахнулось и зал наполнился свежим декабрьским ветром.

Процесс завершился и остававшиеся на этот час в зале свидетели защиты бросились поздравлять Сергея Анатольевича с освобождением. Попытался протиснуться сквозь толпу и я. Оказавшись довольно близко от Михайлова, выкрикнул: «Сергей Анатольевич, полагаю, что и нам пришло время познакомиться лично».

– А кто вы? – резко обернувшись, спросил Михайлов.

Я представился, не понимая, чем вызвано такое удивление. Уже позже Сергей пояснил, что все два года, приходя на заседание суда, он принимал за меня совершенно другого человека. Ну, а пока мы обменялись крепким рукопожатием и расстались. По процедуре, установленной в Швейцарии, из зала суда никого не освобождают. Подсудимый, даже признанный невиновным, должен вернуться туда, куда его доставили в суд, то есть в тюрьму, а лишь оттуда его выпустят на свободу.

На высоких ступенях Дворца юстиции толпилась группа телевизионщиков. Они подошли и попросили о коротком интервью.

– Скажите, вас обидело, когда в первый день суда прокурор Кроше попросил вашего удаления из зала? – прозвучал первый вопрос.

– Напротив, я очень благодарен господину Кроше за то, что он присвоил мне звание самого справедливого журналиста мира.

– Как это? – не понял коллега.

– Да очень просто. В первый судебный день прокурор Кроше официально заявил, что я – единственный из всех журналистов, кто писал позитивные статьи о господине Михайлове. Поскольку сегодня жюри присяжных единогласно признало Михайлова невиновным, то, следовательно, я оказался самым справедливым из журналистов…

А на следующий день адвокаты Михайлова узнали, что швейцарские власти приняли решение депортировать Сергея в Россию. Была суббота, и адвокаты решили, что спокойно могут до понедельника отдыхать, так как никто этим делом в выходные дни заниматься не станет. Я же про себя решил, что депортируют именно сегодня, не дожидаясь начала новой недели. Причем, отправят непременно не самолетом швейцарских авиалиний, а рейсом Аэрофлота. О жадности и расчетливости швейцарцев рассказывают легенды и анекдоты. Бытует даже такая шутка, что швейцарец никогда не отправится спать, прежде чем не пересчитает несколько раз тот единственный франк, который заработал за минувший день. На этом фундаменте и основывалось мое логическое построение. Риск, конечно, был велик, но кто не рискует, тот не берет эксклюзивных интервью. К тому же мне очень хотелось первым поприветствовать Сергея на свободе.

Купив билет на самолет Женева-Москва, я сожалением убедился, что Михайлова на борту самолета нет. Не решусь повторять здесь слова по поводу собственных умственных способностей, которые я мысленно адресовал сам себе. Пассажиры уже начали проявлять беспокойство в связи с задержкой вылета, когда в проеме люка возник Михайлов. Не сдержав эмоций и с возгласом: «Какой я гениальный», я приветственно взмахнул рукой.

– Откуда ты здесь? – изумился Сергей.

– Я тебя вычислил, – ответил я ему фразой из дремучего анекдота.

После недолгих переговоров со стюардессой, мы заняли два соседних кресла, и я предложил выпить за свободу Сергея. Он отказался. «Тогда позволь мне выпить за твою свободу одному», внес я неоригинальное предложение. «Нет уж, позволь мне тебе этого не позволить», легко засмеялся Сергей и мы хлопнули по рюмке.

– Скажи, пожалуйста, а что случилось с окном в зале суда, когда огласили вердикт о твоей невиновности. Это что, кто-то из служителей тебя решил так здорово поздравить? – задал я Сергею вопрос, который точил меня со вчерашнего дня.

– В том-то и дело, что нет, – возразил Михайлов. – Я потом специально у служащих интересовался. Утверждают, что те самые окна, что под потолком, можно открыть только при помощи специального приспособления – это, во-первых. А во-вторых, специальная техническая инструкция Дворца юстиции категорически запрещает открывать окна в залах, когда там находятся люди. короче, за всю историю Дворца юстиции ничего подобного не было. Но я тебе более удивительную историю из вчерашнего дня расскажу. Я человек верующий.

– Да, мне твои друзья рассказывали.

– Так вот. За несколько минут до того, как выйти в зал и выслушать вердикт присяжных, я открыл Библию, ибо в ней все и о каждом из нас сказано. Открыл, заметь наугад и фразу прочел тоже наугад. Вот, слушай, что я прочел из Апостола Павла: «И будете оправданы не потому, что невиновны, а потому, что веруете в Бога». Так что вердикт я, можно сказать, уже знал.

О многом мы успели поговорить за тот рейс. Показал я Сергею в полете и фотографию своей дочери. Он разглядывал ее довольно долго, потом неожиданно говорит:

– Что-то у нее с горлышком неладно.

– С чего это ты взял?

– Вижу, – лаконично ответил он.

В Москве была радостная встреча Сергея с друзьями, родными, я тоже был приглашен. Домой прозвонил лишь на следующий день. Спросил, как здоровье дочери. Жена ответила, что, в целом, все нормально, небольшая ангинка, правда, прицепилась, но ничего страшного, просто девочка мороженым увлеклась.

ВСЕ ЦЫГАНЕ – БРАТЬЯ

У крупных российских предпринимателей и меценатов Сергея Михайлова и Виктора Аверина был в молодости старший друг – цыганский певец Николай Понамарев. Дядя Коля, как они его называли, так же, как и мальчишки, обожал голубей и, несмотря на значительную разницу в возрасте, возился с пацанами, ходил с ними на рыбалку, не чурался вместе лазать на голубятню. Ну, а когда дядя Коля рал в руки гитару, мальчишки просто замирали.

Недавно московский поэт Игорь Шкляревский обратился к меценатам с просьбой помочь ему издать книгу стихов о цыганах. Никогда прежде не было еще такой книги, где были бы собраны стихи всех известных русских и зарубежных поэтов, написанные за многие века о цыганах. Сергею Анатольевичу и Виктору Сергеевичу идея сборника пришлась по душе, они охотно поддержали этот проект, а вышедшую «Цыганскую книгу» посвятили своему покойному другу Николаю Васильевичу Пономареву. Помимо стихов в этой книге опубликовано много фотоиллюстраций, которыми поделилась вдова Николая Васильевича – Антонида.

История любви Николая и Антониды сама заслуживает отдельной книги, она романтична, как вся цыганская жизнь.

…Эшелон, в котором вместе с другими эвакуированными ехала семья Пономаревых, попал под бомбежку. Тщетно искал тринадцатилетний Коля своих родителей. Больше месяца скитался он по бескрайней России, пока не набрел однажды на воинскую часть. Кудрявого пацаненка отмыли и накормили, впервые за долгое время он уснул не на лесных ветках, а завернувшись в солдатскую шинель, которая показалась ему, измученному долгими скитаниями и страхом, мягче самой пушистой перины. Сын полка Николай Пономарев праздновал Победу вместе со своими однополчанами и вся рота лихо отплясывала под звуки его гитары.

После войны артист цыганского ансамбля песни и танца с гастролями исколесил всю страну. Где только не довелось ему побывать – Комсомольск-на-Амуре и Магадан, Хабаровск и Алма-Ата… В 1948 году приехал он на гастроли в Новосибирск, и в клубе, где выступали, увидел юную танцовщицу со звучным именем Антонида. Они только взглянули друг на друга и каждый понял – судьба.

О таких, как Николай Васильевич, говорят: душа нараспашку. Он уже давно ушел из жизни, а люди вспоминают его только добром. И не удивительно, что именно ему посвятили «Цыганскую книгу» Сергей Михайлов и Виктор Аверин.

Когда книга вышла, решили устроить презентацию нового издания. Сергей Анатольевич подсказал: «Книга о цыганах, вот и презентацию надо устраивать среди цыган. Театр «Ромэн» – вот самое подходящее место». Как автор предисловия и один из составителей книги, я взял организационные хлопоты на себя. Позвонил в театр «Ромэн, представился, стал объяснять: вышла книга, впервые собравшая на своих страницах лучшие стихи о цыганах. Хотим провести презентацию книги в театре «Ромэн», а также подарить артистам только что увидевшие свет экземпляры. После долгого молчания меня спрашивают: «Зачем?» Дальше все было как в миниатюре Жванецкого, гениально исполненной Карцевым и Ильченко: был у нас доцент тупой и студент Аваз. Я, как заведенный, повторял историю про книгу, натыкаясь всякий раз на обескураживающий вопрос – зачем. Потом в нашем однообразном диалоге появилось некоторое разнообразие. После очередного изложения фабулы меня спросили: «А что нужно взамен?»

– Если книга понравится, нужно будет обязательно сказать «спасибо».

Я понял, что иронией не добился нужного результата, ибо тут же получил встречный вопрос: «А что еще кроме «спасибо»?

Но вода, как известно, камень точит. Театральные администраторы посоветовались с художественным руководителем «Ромэн» народным артистом Советского Союза Николаем Сличенко и Николай Алексеевич дал «добро».

Для презентации был выбран день очередного спектакля. Зрители, собравшиеся в фойе, на нашу инициативу отреагировали живо, подарочные экземпляры книги расхватали минут за десять. Вместе со мной в театр приехали сыновья Николая Васильевича Пономарева – Николай и Эдуард. После презентации мы поднялись на служебный этаж, поздороваться со Сличенко и подарить ему книгу. Выяснилось, что худрук еще не приехал, но будет с минуты на минуту. В коридоре прохаживались уже переодетые и загримированные для спектакля артисты. Они поглядывали на нас с явным любопытством, потом один из них подошел к Николаю, старшему из братьев Пономаревых, не скрывая, стал его разглядывать, а потом не столько спросил, сколько сказал утвердительно: «Ты – Коля. Пономарев».

Николай несколько растерялся, но, естественно, подтвердил.

– Ха! – торжествующе возликовал артист, облаченный в пурпурный плащ и широченные черные шаровары. – Ты же мой двоюродный брат.

Повторилась еще одна классическая сцена, когда Балаганов, пытаясь избежать справедливого возмездия, тискал Паниковского и с фальшивым восторгом кричал: «Коля, узнаешь брата Васю?», с той, конечно, разницей, что здесь все было вполне искренне.

Когда артист умерил пыл восторга, он спросил Николая, сколько ему теперь лет и, выслушав ответ, воскликнул: «Ничего удивительного, что ты меня не узнал, мы почти сорок лет не виделись».

– А как же вы-то его узнали? – не удержался я от вопроса.

– Голос крови! – самодовольно воскликнул актер. – Этот голос никуда не спрячешь и он никогда не обманет. Да, кстати, – спохватился он. – Тут же еще твои браться есть и сестры тоже.

Через мгновение Николая и Эдуарда окружила плотная группа артистов, Многие из них, те, кто постарше, прекрасно помнили и отца Пономаревых и их маму Антониду.

В самый разгар этой бурной эмоциональной встречи появился блистательный Сличенко. Был он в эффектном светло бежевом пальто, такого же цвета широкополой шляпе и звучный его голос легко перекрыл общий гам: «Могу я узнать, что здесь происходит в то время, когда все должны быть на сцене?!»

Николаю Алексеевичу наперебой начали объяснять, какое диво дивное произошло только что в театре «Ромэн» – после сорокалетней разлуки встретились близкие родственники. Сличекно принял соломоново решение мгновенно, скомандовав: «Артисты – на сцену, гости – в зал, а после спектакля прошу ко мне в кабинет. Грех не отметить такую удивительную встречу».

После спектакля все потянулись в кабинет к Сличенко, где уже был накрыт стол – об этом тоже заблаговременно позаботились меценаты Михайлов и Аверин. Стали заново рассказывать, как произошла удивительная встреча братьев, помянули добрым словом Николая Васильевича Пономарева. А потом Николай Алексеевич Сличенко подошел к кабинетному роялю и без всякой наигранности, а очень искренне сказал, обращаясь к братьям Пономаревым: «Я хочу спеть и посвятить эту песню вашей маме». И кабинет наполнился звуками его дивного голоса, которым Сличенко покорял весь мир.

МНОГОЛИКИЙ ВИНОКУР

Позвонил Владимиру Винокуру по телефону, чтобы договориться с ним об интервью и неожиданно получил отпор в довольно резкой форме: «Мне сейчас не до интервью». Отказ был тем более неожиданным, что с Владимиром Натановичем знакомы мы были к тому времени уже много лет и интервью я у него брал не единожды, и в дружеских компаниях вместе сиживали.

– Что-то случилось, Володя? – не торопился я обижаться на отказ.

– Случилось-случилось, еще как случилось. Не успел на израильскую землю ступить, и на тебе – сюрприз. Девочку у меня одну, артистку, депортировали.

– Володя, давай все же встретимся, расскажешь все подробно, может, я чем-то помочь смогу.

История, которую рассказал Винокур, была действительно вопиющей. Когда артисты его театра, прилетевшие в тельавивский аэропорт имени Бен-Гуриона, проходили паспортный контроль, пограничник предложил одной из девушек отойти в сторонку. Вскоре явился офицер, актрису куда-то увели. Не было ее довольно долго, больше часа. Винокур забеспокоился, отправился на поиски. Когда ему наконец удалось разыскать нужного чиновника, тот объяснил, что гражданка России Елена Мартынова депортирована из Израиля и уже находится в самолете, улетающем в Москву. «За что?» – обомлел Винокур. Офицер все так же бесстрастно пояснил, что гражданка Мартынова была замечена в занятиях проституцией.

– Нет, ну представляешь, Ленка и проститутка! – неистово возмущался Винокур. – Да ей едва-едва восемнадцать исполнилось. Чистый ребенок. Она, по-моему, еще и с мальчиками не целовалась.

– Погоди, погоди, Володя, – урезонивал я его. – Давай все по полочкам разложим. Тебе сказали, что твоя артистка не подозревается, а замечена в проституции. Так?

– Ну, так, – согласился он.

– А сколько раз до этого она приезжала на гастроли в Израиль?

– Ни разу, – оторопел Винокур. – Она в театре-то несколько месяцев работает и это вообще ее первые гастроли.

– Ну, может, она без театра, просто туристкой когда-нибудь сюда приезжала?

– Тоже нет. Я точно знаю, что она первый раз за границу выехала, я же сам ей помогал загранпаспорт оформлять, получать визу в израильском посольстве в Москве.

– Ну, тогда все не так уж трагично. Паршиво, конечно, что ее депортировали, да еще с такой мерзкой формулировкой, но, я думаю, надо поднять большой скандал вокруг этого дела. Тут либо какая-то досадная ошибка, либо, что скорее всего, произвол местных властей.

Мы выработали, как говорится, стратегию и тактику наших действий. Винокур отправился в российское посольство, в израильский МИД, а я отправился в редакцию и по горячим следам написал материал. Эта публикация появилась на страницах многих газет Израиля, в том числе, самых крупных и авторитетных. Российское посольство, благодаря стараниям своего чрезвычайного и полномочного посла Александра Евгеньевича Бовина сделало достаточно энергичные запросы в МИД Израиля. Одним словом, скандал вышел отменный и ровно через неделю молоденькая актриса Елена Мартынова уже радовала своим талантом израильских зрителей. В аэропорту Бен-Гуриона , когда она вернулась, ей принесли извинения, сказав, что произошло недоразумение по чисто технической причине. Год назад в Израиле якобы и впрямь побывала некая Елена Мартынова, была уличена в проституции, из страны выслана. Но у той, дескать, Мартыновой иное отчество, а нерадивый чиновник на паспортном контроле вовремя этого расхождения не заметил. Объяснение, что и говорить, шито белыми нитками, но, учитывая, что результат все же был получен должный, решили на том и успокоиться.

Винокур разом повеселел, был снова острометным, энергичным Винокуром, каким его все привыкли видеть.

Как-то перед очередным концертом, во время все тех же израильских гастролей, к нему подошла довольно пожилая дама и пустилась в пространные объяснения, перечисляя множество фамилий людей, которых должен был хорошо знать и сам Володя Винокур и его родители. В итоге суть ее долгого монолога свелась к тому, что Владимир Натанович непременно должен после концерта почтить своим посещением ее дом и разделить вместе с ее семьей субботний ужин. «Отказываться от ужина в шабат – грех, – угрожающе произнесла дама и многозначительно добавила, – можете приходить с друзьями, мы будем рады всем».

После спектакля сын этой дамы пришел в концертный зал, чтобы проводить гостей в дом, который оказался совсем близко. Винокур сказал, что он прекрасно здесь ориентируется, попросил дать ему адрес и, сославшись, на занятость, сказал, что прибудет через полчасика, ждать его не надо пусть все садятся за стол. Гомонящая веселая компания отправилась на ужин, в темноте не замечая, что руководитель театра идет, чуть поотстав, следом.

У подъезда Владимир Натанович выждал минут десять, потом, сверившись с бумажкой, поднялся на нужный этаж и позвонил. Когда хозяйка с любезной улыбкой, полагая, что, наконец, явился долгожданный почетный гость, гостеприимно распахнула дверь, то увидела перед собой мерзкого горбатого карлика, замотанного в плащ с капюшоном.

– Хозяйка, дай водички пить, – прохрипел жутким голосом карлик.

– Нет у меня никакой водички, пошел прочь, прочь отсюда! – завизжала хозяйка, но карлик, не слушая ее, проскочил буквально мимо ее ног.

Он ворвался в комнату, посередине которой сверкал свечами обильно накрытый субботний стол. Ох, как он бесчинствовал! Шныряя по всей комнате с каким-то утробным рычанием, он опрокинул вазу с цветами, выпил из кувшина вино, схватил со стола куриную ножку и целиком запихал ее в рот. Немая сцена безмолвствия длилась недолго. Народ опомнился, все бросились ловить негодяя. Но не тут-то было. Карлик удивительно ловко и довольно долго уворачивался от цепких рук преследователей, а когда его все же прижали к двери, вдруг, ко всеобщему изумлению, выпрямился, стал вдвое выше, сбросил с себя плащ-хламиду и предстал перед всеми… Владимиром

Винокуром.

БАРАШКА ЖАЛКЛ

Позвонил по телефону Юрию Антонову, договорится об интервью в связи с юбилеем певца. Разговора, можно сказать, не получилось. Юра то и дело вскрикивал «брысь», отгоняя своих назойливых любимец. Кошек у него дома к тому времени уже четырнадцать было. И вообще о любви Антонова к животным ходят легенды.

Однажды он отдыхал в Турции. Встретил Сергея Михайлова. Сергей пригласил Юрия в ресторан, где прямо на глазах у гостей готовят на вертеле молодого барашка. Ресторан и сам по себе экзотический. Основная площадка, где установлен стол человек на десять, расположена на могучих ветвях высоченного дерева. Так что к столу приходится подниматься по крутой деревянной лестнице. В общем, обстановка весьма необычная. Подали барашка. Все ели с наслаждением, блюдо было приготовлено изумительно.

– На как тебе барашек? – поинтересовался Сергей у Антонова.

– Жалко, – довольно непонятно ответил Юра.

– Что – жалко? – переспросил Сергей.

– Барашка жалко, – печально произнес Антонов. – Он ведь еще такой молоденький был.

Х Х

Х

БЕЗЫМЯННЫЙ КОСМОНАВТ

Знаменитый ведущий телевизионной передачи «Клуб кинопутешественников» Юрий Сенкевич снимал передачу об Израиле. Мы с ним по всей стране проехали, мне было очень интересно слушать рассказы Юрия Александровича. Он не просто весь мир объездил, но умел увлекательно об этом рассказывать. Взгляд у него был острый, он подмечал такие детали, на которые никто, кроме него, и внимания-то не обратил.

Как-то сидели мы в открытом кафе и разговорились о полетах в космос. Сенкевич стоял, можно смело сказать, у истоков советской космонавтики, еще до старта Гагарина участвовал в подготовке собак к полету в космос.

Я легкомысленно назвал имя первой собаки, побывавшей в космосе – Лайка. Юрий Александрович меня тут же поправил:

– О Лайке, Белке и Стрелке узнал весь мир. А сколько питомцев нашей лаборатории погибло и от опытов на земле, да и в космосе тоже. Наука иногда бывает очень жестокой, ничего не поделаешь. Ну, а если говорить о первой собачке, полетевшей в космос, то она погибла и даже я сейчас ее настоящей клички не помню. Дело в том, что где-то в документах о ней, конечно, существуют все официальные данные. Но мы собаку дразнили кличкой неприличной, так что в печати, особенно в те годы, она просто появиться не могла.

– Так как же вы ее звали?

– У этой ласковой псины были какие-то характерные особенности желудка. И звали мы ее – Пердун. На космонавта номер один совсем такое имя не тянет.

Х Х

Х

ОПЕРА ЗВЕЗДИНСКОГО

Перед самым отлетом из Анталии встретили в аэропорту Михаила Звездинского. Уже в самолете Сергей Михайлов спрашивает Звездинского:

– Миша, у тебя билет в какой класс?

– Бизнес, – отвечает тот.

– Жалко, у нас в первый, а то бы сидели вместе. А знаешь, – радушно предложил Сергей. – Давай-ка попробуем, вдруг да свободные места найдутся.

Не обремененный ненужными комплексами, Звездинский тут же согласился. Зашли в самолет. В первом классе как раз оказалось одно свободное место и Звездинский расположился рядом с Михайловым.

Сразу после взлета грузная немолодая стюардесса, такие, наверное, только в «Аэрофлоте» и остались, посчитала пассажиров по полетной ведомости и обнаружила «зайца». Вернее сказать, она не поняла, кто именно проник в салон первого класса без соответствующего билета, но лишний пассажир был налицо. Стюардесса стала сверять посадочные талоны. Кто-то талон нашел, у кого-то он запропостился невесть куда. И все же седьмым каким-то чувством бдительная бортпроводница Михал Михалыча вычислила. Стала она на него бухтеть, Миша довольно вяло огрызался. Михайлов попытался урезонить проводницу:

– Послушайте, такой известный человек летит с вами, а вы сердитесь на него. Давайте сделаем ему исключение, пусть летит в нашем салоне.

– Какой еще известный? – опять возмутилась проводница. – Лицо, правда, знакомое, вроде летал уже с нами. А известный он, или неизвестный, откуда мне знать.

– Тут я решил шуткой разрядить обстановку.

– Послушайте, обратился к стюардессе. Вы же оперу «Лебединое озеро» по телевизору смотрели? Ну, припомните, кто там главную роль играет.

Стюардесса еще раз, уже пристальнее, вгляделась в Звездинского и пробурчала:

– Так бы сразу и говорили. Ладно, так уж и быть. Пусть летит, «Лебединое озеро».

Х Х

ГЛАВА 9

Зимнее солнце сумело пробиться сквозь тучи, ветер разогнал облака, и небо окрасилось в такой нежно голубой цвет, какой бывает только весной.

– Вы бы открыли окно, воздух сейчас – одно наслаждение, – буркнул электрик, который пришел в гостиничный номер заменить перегоревшую лампочку.

Я еще возился с оконными шпингалетами, когда где-то невдалеке раздался звук, напоминающий мощный взрыв. Задребезжали стекла, люстра под потолком ходуном заходила.

– Видно, газовый баллон у кого-то бабахнул, – предположил электрик.

Но в этото самый момент звук взрыва повторился, а спустя пару минут бабахнуло еще раз. Послышался вой сирены – должно быть, мчались пожарные машины или «скорая помощь». Мне невольно вспомнился Афганистан – уж слишком хорошо запомнил я эти страшные звуки. Но тут же отогнал от себя, как казалось, шальную мысль – какие могут быть взрывы в центре Ташкента. Я вышел из гостиницы. Куда-то бежали явно взволнованные или чем-то напуганные люди, одна за другой промчались не меньше десятка пожарных машин.

– Да я своими глазами видел, как машина выше трамвайных проводов подлетела и грохнулась, – горячо доказывал какой-то мужчина группе окруживших его людей.

Через несколько минут приехал на машине приятель, моя ташкентская командировка заканчивалась, ночью я собирался улетать, и нужно было заехать в аэропорт, забронировать место на московский рейс. Едва отъехали, дорогу нам перегородил милицейский сержант, нервозно указывая жезлом, что двигаться мы должны в обратном направлении. Пришлось подчиниться. Однако не проехали и пятисот метров, как еще один сотрудник ГАИ снова изменил направление нашего движения.

– Что у вас в городе происходит? – спросил я приятеля.

– Сам толком ничего не пойму. Вроде чего-то взорвали. Говорят, на площади какая-то перестрелка была.

– Да будет тебе. Какая перестрелка, что ты сплетни всякие слушаешь, – пристыдил я его.

Приятель ничего не возразил – мы снова вынуждены были подчиняться команде милиционера и в очередной раз изменить маршрут. Исколесив чуть не полгорода, мы, наконец, оказались на дороге, ведущей в аэропорт. Езды нам оставалось две-три минуты, когда опять, теперь совсем рядом, раздался взрыв. Наш старенький «форд» тряхнуло, как на крутом ухабе, и занесло на обочину дороги. Благо в непосредственной близости не было ни одной машины, иначе столкновения избежать не удалось бы. Приятель что-то говорил, но я ничего не слышал – у меня заложило уши. Прошло не меньше четверти часа, пока я наконец снова обрел способность полноценно воспринимать окружающий мир. Вокруг творилось что-то невообразимое – снова мчались пожарные машины, слышались крики, вооруженные милиционеры мгновенно перек5рыли дорогу. «Неужели взорвали аэропорт!» – мелькнула мысль и я схватился за мобильный телефон, еще толком не сообразив, кому звонить. Впрочем, и дозвониться было невозможно – телефон безмолвствовал. Было совершенно очевидно, что в аэропорт, во всяком случае, в ближайшее время, мы не попадем. Развернулись и поехали в центр, опять объездными путями, и дорога вместо привычных пятнадцати минут заняла почти час.

Центр был непривычно безлюден. Казалось, кроме вооруженных милиционеров, в городе никого больше нет. Я зашел в редакцию местной газеты, надеясь у коллег узнать, что произошло. Но то, что услышал, звучал настолько же неправдоподобно, насколько и нелепо. Говорили, что в город прорвалась банда, что в результате взрыва погибло множество людей, количество раненых исчисляется чуть ли не сотнями. Как водится, тутр же нашлись очевидцы, которые видели трупы на центральной площади города.

Это случилось 16 февраля 1999 года. В этот день из своей загородней резиденции президент Узбекистана Ислам Каримов отправился в кабинет министров, где на 11 часов утра было назначено совещание республиканского руководства. Полоса движения президентского кортежа была освобождена, и машины мчались с привычной крейсерской скоростью 120-130– километров в час. Кортеж уже находился в городе, когда в головной машине ожила рация. «Где вы, где вы?» – вопрошал сотрудник ГАИ с поста на площади Мустакилик (Независимости).

– В связи с чем вопрос? – поинтересовался начальник охраны президента.

– Да у нас тут что-то непонятное происходит, – сообщил офицер ГАИ.

– Разберитесь толком и доложите, – последовала команда из головной машины.

Буквально через минуту в рации раздался тот же вопрос: «Где вы сейчас?» И не дожидаясь ответа, офицер с площади закричал: «На площадь не заезжайте! Как поняли меня? Повторяю, на площадь не заезжайте, у нас тут взрывы… и стреляют!» В тот момент президентскому кортежу до площади оставалось ехать чуть больше минуты. Машины, не снижая скорости, свернули в одну из параллельных улиц и уже через несколько мгновений въезжали во вдор рабочей резиденции. Ислам Каримов прошел к себе в кабинет, где выслушал доклад о том, что произошло на площади. Услышанное потрясло президента, но не удивило. Один из немногих в центральноазиатском регионе политиков, если не сказать единственный, президент Узбекистана уже на протяжении долгого времени жил в предчувствии этой беды. Это предчувствие не было интуитивным ощущением, но основывалось на его четком, беспристрастном анализе, и Ислама Каримова поражало, даже приводило в негодование то, что вокруг никто, казалось, не хотел замечать надвигавшейся беды.

Услышав о взрывах, президент размышлял всего несколько минут. Он снова надел плащ и скомандовал:

– Едем на площадь!

– Пока еще опасно, Ислам Абдуганиевич, – попытался возразить начальник его охраны. – Обстановка до конца не ясна, мы бы хотели разобраться.

Но президент его не слушал, он уже направился к выходу. Отдавая не бегу распоряжения, начальник охраны устремился за ним. На площади президент появился в окружении охранников, вооруженных автоматами.. Впервые им пришлось взять в руки тот вид оружия, которым до сих пор охранники пользовались только на тренировочном стенде.

…Эта светло-голубая старого образца «Волга» – ГАЗ-21 появилась на площади невесть откуда. Позже, когда сотрудники специально созданной оперативно-следственной бригады опрашивали работников ГАИ, никто так и не смог ответить вразумительно, кто конкретно пропустил машину на площадь. Правда, внешне в ней не было почти ничего такого, что могло бы привлечь внимание. Хотя и старая колымага, но чистенькая, опрятная. Разве что багажник, как впоследствии удалось выяснить, был не закрыт, а завязан какой-то бечевкой – то ли груз мешал, то ли замок сломался, тут гадать можно разное. Машина, не превышая дозволенной скорости, проехала по площади и подкатила непосредственно к семиэтажному зданию кабинета министров. Ткнувшись о высокий бордюр, «Волга» беспомощно остановилась, мотор заглох. Ну, такого безобразия гаишник допустить не мог. Он ринулся к машине, на ходу крича:

– Куда, куда тебя занесло?! Отъезжай немедленно!

В машине находились двое. Тот, кто за рулем, приспустил боковое стекло возле себя и совершенно спокойно возразил:

– Ну как же я отъеду? Ты что, сам не видишь, мотор заглох.

Президентский кортеж должен был появиться на площади с минуты на минуту. Какие тут могли быть рассуждения – милиционер начал лихорадочно дергать дверную ручку машины, чтобы самому разобраться, что там происходит. И в этот момент со стороны улицы, проходящей вдоль площади, раздался взрыв. Начальник милицейского поста ГАИ застыл как вкопанный. За долгие годы службы в автоинспекции ему пришлось повидать многое, но вот летающих машин видеть не приходилось. Высоко над трамвайными проводами, даже не задев их, взлетел белый автомобиль. Зависнув на мгновение в воздухе, машина, как ему показалось, плавно начала снижаться, и только после ее соприкосновения с землей раздался оглушительный взрыв, а к небу взметнулся столб огня. Замешательство не помешало офицеру связаться с президентской охраной и сообщить об опасности. Он еще не выключил рацию, когда услышал автоматные очереди.

Сержант ГАИ не видел автомобильного полета, все его внимание было поглощено застрявшей чуть ли не у центрального входа в кабинет министров «Волгой», будь она проклята.

– Вылезай, вылезай, – кричал он водителю. – Я сам отгоню твою машину, – и хватал его за рукав, пытаясь вытащить наружу.

Наконец этот увалень открыл дверцу, и как бы не спеша, вышел из машины. На его руке болтался то ли свитер, то ли трикотажная кофта. Раздосадованный милиционер пытался отпихнуть неповоротливого парня, и в этот момент свитер упал на землю, а в руке у водителя «Волги» оказался автомат. Он тут же направил ствол в сторону милиционера и дал очередь поверх его головы. В это время из машины выскочил и второй бандит. Они отходили спиной, беспорядочно поливая веером из автоматов, и в итоге оказались возле мостика через быстротечный канал Анхор – оттуда легко можно попасть на оживленный проспект имени Алишера Навои.

… Диля приехала на площадь утром, чтобы забрать фотографии. В пятницу вечером она гуляла здесь с подружками. Студентки медучилища сфотографировались на память. Сообща решили, что за фотографиями поедет Диля, она была на хорошем счету у преподавателей, пропустит одну лекцию, а ко второй успеет вернуться – ничего страшного не случится. Судьба и злой бандитский умысел распорядились иначе, для двадцатилетней Дильрабо Халмуминовой уже никогда не будет обратного пути. Убегая с площади, бандиты отстреливались, очевидно, в спешке ни в кого конкретно не целясь, им важно было расчистить себе путь для отступления. Шальная пуля оборвала жизнь этой девочки, одной из шестнадцати погибших в тот день.

В огромном здании в этот момент находилось практически все руководство Республики Узбек5истан. Участники совещания были уже в конференц-зале на шестом этаже, когда здание вздрогнуло от взрыва, посыпались стекла, ранившие многих из тех, кто был здесь. К тому моменту, когда на площадь приехал президент, эвакуация людей из здания уже подходила к концу. Ислам Каримов внимательно осмотрел образовавшуюся воронку, спросил у прибывших сотрудников прокуратуры, МВД, Службы национальной безопасности:

– Удалось кого-то поймать?

– Пока нет, Ислам Абдуганиевич. – Один террорист взорвался в машине, остальные отстреливались, прорвались на проспект Навои, там захватили машину, потом еще одну. Мы ведем преследование, оповещены все службы…

Докладывающий не успел закончить фразы, когда снова раздался взрыв, на этот раз со стороны стометровой телевизионной вышки. Уже через несколько мгновений по рации сообщили, что взорвана машина возле здания национального банка, есть жертвы.

Прошло еще около часа, и Ташкент потряс новый взрыв, на это раз в районе неподалеку от аэропорта. В домах на тихой улочке, где произошел этот последний взрыв, не осталось ни одного целого стекла. Разворотило близлежащее кафе. Благо там не было людей.

Никто в тот день не решился бы предложить президенту выступить с телевизионным обращением к народу. Да еще сразу через несколько минут после взрывов Он сам сказал, что желает обратиться к согражданам и что со своим народом будет говорить не из кабинета и не из телевизионной студии, а непосредственно с площади, то есть с того места, где произошли взрывы, где погибли люди. Речь Ислама Каримова была размеренной и четкой. Он говорил о том, что этот террористический акт направлен непосредственно против него и имел своей целью физическое устранение президента, свержение в стране законной власти. Президент призвал своих граждан к спокойствию, ибо террористы рассчитывают как раз на то, что в народе начнется паника.

– Преступники будут задержаны и сурово наказаны. Я обещаю вам это, – сказал президент.

Поздним вечером я дозвонился до редакции оной из крупных израильских газет и продиктовал коротенькое сообщение в номер:

«Сегодня в Ташкенте неизвестными лицами был осуществлен террористический акт, ответственность за который пока не взяла на себя ни одна из террористических организаций. Было произведено пять взрывов, в результате которых пострадали общественные и жилые здания. По предварительным данным 16 человек погибли, более 110 получили ранения различной тяжести. Существует несколько версий того, кто и с какой целью совершил в столице Узбекистана это злодеяние. Однако наиболее правдоподобной и реальной выглядит версия о том, что теракт совершили религиозные экстремисты с целью уничтожения президента Узбекистана Ислама Каримова и высших руководителей государства, захвата и свержения конституционного строя».

– Слушай, старик, а ты как в Ташкенте-то оказался? – спросил меня дежурный редактор, после того как принял мое сообщение.

– Приехал по делам, отсюда еще собирался в Москву, а потом уже домой в ТельАвив. Но здесь такие дела…

– Так может, задержишься на пару дней, наверняка какие-то подробности узнаешь, подготовишь подробный репортаж, – предложил редактор.

– Посмотрим. Может, и задержусь…

Конечно же, я задержался, а потом приехал на судебное заседание, видел этих бандитов из так называемого исламского движения Узбекистана (ИДУ) на скамье подсудимых, слышал приговор, который для шестерых из них определил смертную казнь.

Из материалов следствия:

«Из дома № 22 по улице Абдуллы Каххара, находившегося возле ташкентского аэропорта в сторону центра города одновременно выехали четыре автомашины, начиненные взрывчаткой, – «Волга»-ГАЗ-21 и три «Запорожца». В центре машины рассредоточились. Одна из них направилась к зданию МВД, две других к площади Независимости, четвертая – к высотному зданию национального банка Узбекистана.

Взрывы были произведены:

1.Место взрыва – улица Юсуф Хос Хотиба. Время приведения взрывного устройства в действие – 10 часов 40 минут. Взрывное устройство – заряд самодельного взрывчатого вещества весом до 200 килограммов. Исполнительный механизм – часовой, с таймером замедления. Параметры взрыва – ударная волна на расстоянии 200 метров от эпицентра взрыва. Размеры взрывной воронки – диаметр поверху 3,1 метра, понизу вороник 2,7 метра, глубина воронки 1,2 метра.

2. Место взрыва – проспект Шарафа Рашидова, в двадцати метрах от станции метро «Площадь Мустакилик». Время приведения взрывного устройства в действие – 10 часов 55 минут. Взрывное устройство – заряд самодельного взрывчатого вещества весом до 200 килограммов. Параметры взрыва – ударная волна на расстоянии 200 метров от эпицентра взрыва. Размеры взрывной вороник – овальной формы 1,8 – 3,1 метра, глубина – 0,75 метра.

3.Место взрыва – угол здания кабинета министров. Время приведения взрывного устройства в действие – 10 часов 58 минут. Взрывное устройство – заряд самодельного взрывчатого вещества весом до 400 килограммов. Параметры взрыва – ударная волна на расстоянии около 200 метров от эпицентра взрыва. Размер взрывной вороник прямоугольной формы – 2,7 – 3,2 метра, глубина 1,2 метра.

4. Место взрыва – улица Амира Тимура, в торце здания национального банка. Время приведения взрывного устройства в действие – 11 часов 20 минут. Взрывное устрой1ство – заряд самодельного взрывчатого вещества весом до 200 килограммов. Параметры взрывы – ударная волна на расстоянии около 200 метров от эпицентра взрыва. Размекр взрывной вороник – диаметр поверху 3,3 метра, понизу 2,7 метра, глубина 1,2 метра.

5. Место взрыва – частный дом №22 ( тот самый дом в районе ташкентского аэропорта, откуда выехали машины со взрывчаткой – О.Я.) по улице Абдуллы Каххара. Время приведения взрывного устройства в действие – 12 часов 00 минут. Взрывное устройство – заряд самодельного взрывчатого вещества весом до 1000 килограммов. Параметры взрыва – ударная волна на расстоянии 300 метров от эпицентра взрыва. Размеры воронки – поверху 6,7 метра, понизу 3,2 метра, глубина воронки 2,3 метра.

Таким образом, меньше чем за полтора часа в столице Узбекистана было взорвано две тонны самодельного взрывчатого вещества, что привело к гибели 16 человек».

В народе издавна говорят: «Кому война, а кому мать родна». Все эти Хаттабы, бин ладены, тахиры, салаи, джумабаи и им подобные главари террористических организаций, извратившие мирную религию ислам в своих сугубо корыстных целях, наживались на распространении наркотиков, незаконной торговле оружием. Для них война – лишь средство наживы. И то, что путь их к достижению этой грязной цели нужно проложить через тысячи жизней ни в чем неповинных людей, ничего в их планах не меняет.

В службе национальной безопасности Узбекистана мне разрешили ознакомиться с конспектом, который вел на занятиях один из террористов в лагере боевой подготовки Хаттаба. В этом лагере им наскоро вдалбливали то, над чем запрещено было задумываться, но что следовало накрепко запомнить: «В мусульманских странах во время джихада в первую очередь подлежат уничтожению руководители государства, сотрудники правоохранительных органов вне зависимости от их национальностей и вероисповедания. Одновременно следует уничтожить – русских, евреев, американцев, немцев и представителей других национальностей, а также находящихся в стране зарубежных туристов». Впрочем, я хочу процитировать несколько отрывков из этого конспекта. Процитировать без всяких комментариев, ибо и без них понятно, какая угроза нависла не только над отдельными странами, но над всем миром.

ИЗ КОНСПЕКТА ТЕРРОРИСТА:

«Разрушить строй неверных и построить исламское государство. Под строем неверных понимаются члены государственных организаций, заводов, фабрик, зарубежной торговли, школ, детских садов, роддомов, телевидения, больниц, колхозники и их дома.

Для претворения в жизнь джихада нам необходимо знать следующее:

– у нас нет своего пристанища, негде спрятаться. Мы похожи на волков в лесу, мы должны хорошо знать территорию своей охоты. Если народ с нами, мы победим.

– неверные живут в целях наживы и обеспечение наших обществ должно лечь на их плечи.

– надо создать такой политический и военный устав, который был бы непоколебим, был беспощаден к неверными, то есть уничтожил бы их уставы, их культуру и все другие ценности.

– война делится на три части:

Объявленная война между двумя государствами,

Необъявленная война, то есть атомная, химическая, бактериологическая,

Партизанская война – война слабых.

Определение партизанской войны:

Это война слабых против сильного государства для достижения конкретных целей. Это видно на примере клопов и собак. Клопов на теле собаки бывает очень мало, и они слабее собаки. Находя уязвимые места собаки, клоп начинает питаться ее кровью, но, напитавшись, быстро меняет место. Тут же собака грызет место укуса, но клопа там уже нет.

Мы внедрим в общество своего человека для усиления агитации, а он будет наносить удар по обществу, а мы еще будем продолжать свое дело, в результате общество само выступит против государства.

– евреи и неверные будут истреблены. После чего народ увидит нашу справедливость и перейдет на нашу сторону. И тогда мы призовем весь народ к исламу. Если половина народа перейдет на нашу сторону, то мы выберем планы истребления неверных, посланников и туристов иностранных государств. Из их числа евреев и послов будем уничтожать, если нас обвинят в этом, то будем отказываться. Цель должна быть плановой, например, взорвать компьютерную комнату или комнату управления завода. Для завода каждая минута дорога, когда все взорвется, их контракты с другими государствами будут расторгнуты. Если погибнет посол иностранного государства, все встанут на ноги, так как в законе неверных смерть посла недопустима. Это есть и в исламе, но иностранными послы являются не теми, за кого себя выдают. Они являются шпионами, которые служат для превращения мусульман в рабов.

– строящиеся неверными здания необходимо также взрывать. Это приведет к большому скандалу между государствами. Финансирование государства идет из-за границы, значит, должны прибыть иностранцы. С убийством туристов никто не приедет, и не будут строиться дома и заводы иностранцами.

– правила, которые должен знать работающий в городе разведчик:

Расшифровать себя можно, если расскажешь незнакомому человеку о своей деятельности,

Если действовать неосторожно – идти на работу и не действовать в рамках населения местности,

Если встречаться с людьми, которые находятся под контролем,

Если не маскироваться под нацию и не одеваться по погоде. Например, в городе Москве люди не здороваются в обнимку,

если не отвечать требованиям семьи,

если каждый будет заниматься самодеятельностью, то легко можно расшифроваться,

если не соблюдать общественный порядок. Например, в городе введен комендантский час после 22 часов, значит, ты не должен находиться в это время на улице,

если часто пользоваться одной тактикой. Задушить человека легко, но нельзя это часто использовать, а то могут возникнуть большие проблемы…»

Прочитав этот конспект, я написал ОТКРЫТОЕ ПИСЬМО ГЛАВАРЯМ ТЕРРОРИСТИЧЕСКИХ ОРГАНИЗАЦИЙ

«Вы называете себя волками, и это то единственное, в чем я с вами согласен. Вы действительно волки, а вернее сказать – волчья стая. Но хочу напомнить вам старую жизненную истину. Когда волк, крадучись, ночью пробирался в село и загрызал там овцу, то вслед ему стрелял только один сторож. Но когда нападала стая волков, то ружья брали все способные стрелять жители села и выходили на встречу стае. Называлось это идти всем миром. И не было еще ни одного случая, чтобы стая побеждала. Слышите, ни одного. Волки бежали всегда, бежали, трусливо поджав хвосты. И вас ждет та же участь. Потому что мы живем своим миром. Тем миром, где мы пашем и пишем стихи, поем песни и смеемся, любим и рожаем детей. ИП в этом мире, где живут люди, нет, и никогда не будет места волкам.

Вы же в своем волчьем логове точите клыки, плетете нити заговоров, готовы весь мир отравить наркотиками и залить кровью. И тем же устами, что вы отдаете команду «Убей неверного!», вы произносите имя Всевышнего и, оскверняя священную книгу прикосновением оружия, приносите свои бесчеловечные клятвы, поправ тем самым религию и святые заповеди, данные Богом людям.

Вы пытаетесь внушить всему миру за национальную идею и чистоту религии, но весь мир уже понял, что это только маскировка, прикрывающая жестокость, ненависть, жажду власти и корысть. Вы прекрасно знаете, что никакой народ никогда добровольно не примет этих ваших «идей», а потому вы и не стремитесь повести народ за собой. Вы просто хотите превратить его в рабов. Рабов, покорных вашей воле, рабов, которые будут на вас батрачить денно и нощно, обеспечивая вашу сытную жизнь. Своим одурманенным и одураченным приспешникам вы внушаете: «Если народ с нами, мы победим». Вот именно – если! Но в нашем человеческом мире народ уже давно сбросил ярмо рабства, вдохнул прекрасный и чистый воздух свободы, и нового порабощения не желает никто. Так что ни на какие «если» вы можете не рассчитывать.

По всему миру рыдают вдовы, которых вы оставили без мужей, и плачут осиротевшие из-за вашей «борьбы» дети. И вы еще смеете говорить о поддержке народа.

Я далек от наивной мысли достучаться до вашего разума и души, который у вас просто нет. Я лишь хочу этим письмом сообщить вам, что обычные, простые люди во всем мире, те, кто называется народ, они вас ненавидят и презирают. Хотя я думаю, что ненависть – это для вас слишком сильное чувство. Ненавидеть можно сильную личность, врага открытого, а не вас, трусливо кусающих из-за угла. Так что остается вам только презрение людское. Вот, собственно, и все, что я хотел довести до вашего сведения.

Вместе со всем миром презирающий вас

Олег Якубов.»

Это письмо было опубликовано в изданной и переведенной на многие языки в разных странах мира книге «Волчья стая» ( Москва, издательство «Вече», 199 г.). Через месяц после выхода в свет первого издания, в Интернете появилось никем не подписанное сообщение, что исламисты объявили мне джихад. Видимо, чтобы я не расслаблялся, раз, примерно, в полгода они напоминают мне о том, что не забывают мою скромную персону. В недавнем напоминании экстремистов была и такая фраза: «А если жизней наших не хватит, чтобы сквитаться с тобой, то тебя разыщут наши дети, а если их жизней не хватит, то наши внуки».

Ну, что ж, видно, три жизни они мне намеряли. Во всяком случа,е с тех пор проблемами борьбы с международным исламским терроризмом занимаюсь я достаточно плотно и уже вышло у меня на эту тему книг немало.

По делам агентства я объездил практически весь мир. Какие только темы не приходилось освещать. Но тема борьбы с международным терроризмом после ташкентских событий 1999 года стала все же главной. Иногда я даже злюсь на себя, ворчу, что давно уже пора было тему сменить, но отойти от нее не могу, да, наверное, положа руку на сердце, и не смогу. Мне не хочется произносить менторских фраз о том, что терроризм захлестнул весь мир и от этой угрозы нигде теперь не спрятаться, не скрыться и пока люди не поймут, что борьба с этим злом – дело всеобщее, никто бандитов не остановит и террористического зла не искоренит. Просто, в той малой степени, на какую способен, я делаю то, что разумею.

АГОНИЯ

…Счет дням был потерян. Конечно, календарь на моих часах исправно перелистывал числа, но их цифровое обозначение ничего теперь не значило. Время остановилось, когда доставивший нас на плато Устюрт малюсенький АН-2, больше известный в народе как «кукурузник», качнув в воздухе спаренными крыльями, удалился в направлении Нукуса. А может быть, время перестало существовать в тот момент, когда за моей спиной с лязгом захлопнулся стальной замок У-Я-64-71, или попросту той самой тюрьмы в Жаслыке, о которой я так много читал в Интернете.

В Жаслыке я оказался на следующий день после приезда в Ташкент. Что и говорить, смена восприятия ощущений была просто калейдоскопической. Четырехчасовой перелет из Тель-Авива в комфортабельном французском аэробусе А-310, потом самолет до столицы Каракалпакии Нукуса, почти мгновенная, едва-едва сигарету успел выкурить, пересадка в «кукурузник», двухчасовая тряска и – тюрьма. В памяти сохранились какие-то обрывки разговоров, впечатлений от всего этого суточного сумбура.

– Я не совсем понимаю цель вашего визита. Это что будет продолжение уже написанной книги? – напрямик спросил меня генеральный прокурор Узбекистана Рашит Хамидович Кадыров. – Впрочем, мы, как и прежде, открыты для всех, кто хочет разобраться в ситуации.

По сути то же самое повторил мне и первый заместитель ( а ныне министр – О.Я.) внутренних дел Узбекистана Баходыр Ахмедович Матлюов.– Мы получили ваше письмо с просьбой побывать в Жаслыке. Замминистра, курирующий места лишения свободы не возражает. Туда в командировку от МВД летит полковник Чанышев. Так что если вы против такого сопровождающего не возражаете, будем считать вопрос решенным. Правда, полковник, насколько мне известно, отправляется туда через несколько часов. Успеете собраться?

– С Сергеем Рамзесовичем Чанышевым знаком, ничего против путешествия вместе с ним не имею – напротив, а что касается сборов, то нищему собраться – только подпоясаться, – пошутил я и поспешил в аэропорт.

В самолете я думал о том, что все произошло слишком стремительно. То ли местное начальство поспешило избавиться от назойливого иностранного журналиста, то ли им действительно нечего скрывать.

В Нукусе меня явно никто не ждал, впрочем, и особого удивления мое прибытие не вызвало – мол, полковнику из МВД виднее, кого с собой брать.

Утром я наносил официальные визиты генеральному прокурору, в МВД, потом была спешка с отлетом. Ни позавтракать, ни пообедать, естественно, не успел. Теперь, глотая слюнки, смотрел, как один из наших попутчиков в форме подполковника внутренних войск ловко разделывал огромного жареного индюка размером с приличного барашка. В дополнение к аппетитным кускам индюшатины были уложены источающие ароматный запах лепешки и выставлены пакеты с соками.

– Прошу к нашему скромному дастархану, – радушно пригласил подполковник. – Заодно и познакомимся.

Лично у меня никаких возражений не было. Я неуклюже стал устраиваться возле откидного столика. Полковник Чанышев тоже присел рядом. Но едва мы примостились вокруг стола, самолет тряхнуло так, что вся приготовленная снедь оказалась на полу.

«Индюк под ананасовым соусом», прокомментировал случившееся Чанышев и с явным сожалением добавил: «Жаль, отведать не доведется».

…Наш самолет завис над огромной, с высоты полета абсолютно гладкой, поверхностью, на которой не было видно ни растений, ни строений. Еще в Тель-Авиве я выписал из Интернета в блокнот коротенькую справку: «Устюрт – пустынное плато между полуостровом Мангышлак на Западе, Аральским морем и рекой Аму-Дарья – на Востоке. Высота до 370 метров. Плато ограничено крутыми обрывами высотой до 150 метров и более. Полынно-солянковая пустыня».

Вот эта самая полынно-солянковая пустыня, именуемая плато Устюрт, и простиралась теперь внизу, насколько взгляда хватало. Но вот показались строения, в динамике пилота что-то забубнил диспетчер, верный и безотказный вот уже многие десятилетия мул гражданской авиации Ан-2 легко коснулся земли. В люк дохнул обжигающий ветер. Наш попутчик подполковник сказал, что летом здесь и шестьдесят градусов по Цельсию – не такая уж редкость.

У трапа самолета стоял микроавтобус, от него шагнул вперед загорелый дочерна плотного телосложения майор.

– Товарищ полковник, начальник учреждения У-Я-64-71 майор Бабаджанов, – представился он старшему по званию Чанышеву.

– Знакомьтесь, майор, привез к вам в гости иностранного журналиста, – представил меня Чанышев. Можете с ним говорить по-русски, он понимает.

Майор представился мне по фамилии, потом добавил свое имя : « Амангельды».

А я ничего не мог с собой поделать и, не скрывая до неприличия пристального любопытства, все вглядывался в лицо этого человека, о котором так много жуткого читал за последнее время. Я пытался поймать в его взгляде, чертах загорелого лица признаки какой-то особой жестокости, такой, какую не скрыть никакими улыбками. Но сколько не вглядывался, видел перед собой обычного человека, может быть, мало эмоционального, а скорее – помнящего, что военная форма и положение обязывают.

Бабаджанов скупо поинтересовался у Чанышева, имеет ли гость разрешение на посещение закрытого учреждения и, услышав положительный ответ, пригласил всех в автобус, пояснив, что это единственный на всем плато вид транспорта, которым приезжающие могут добраться до тюрьмы. «Кроме заключенных, счел нужным прокомментировать майор. У тех, как вы понимаете, совсем другой транспорт».

Автобус остановился у приземистого трехэтажного здания. Пройдя через строй отдающих честь солдат, мы оказались перед стальной дверью. Бабаджанов нажал на кнопку звонка, отдал по рации какую-то неразборчивую для посторонних команду и тяжелая стальная дверь, распахнувшись, пропустила нас в темный после ослепительного солнечного света коридор. Дверь за спиной, закрываясь, лязгнула. Время остановилось.

…Мы разговариваем с ним каждый день. Сначала при наших беседах присутствовал непременно кто-то третий. То начальник тюрьмы Амангельды Бабаджанов, то Сергей Чанышев, то кто-то из постоянно приезжающих сюда с проверкой офицеров МВД. Потом наши неспешные разговоры, видимо, всем наскучили, нас оставили вдвоем. Я даже не знаю, если охрана за дверью комнаты, в которой мы остаемся. Наверное, все-таки есть, как же иначе?

Союбственн6о, последние дни говорит только Алишер, а я лишь стараюсь его не прерывать, дабы не оборвать столь тонкую нить разговора.

Познакомились мы в первый же день. Он вошел в комнату, снял бесформенный головной убор, представился. Как положено: фамилия, имя, отчество, статьи, по которым осужден, срок заключения. Получив разрешение, сел на предложенный ему стул, подернув штаны, составляющие пару темно-серой робы. В глазах – напряженное ожидание. С тем же напряжением выслушал мои пояснения, что я журналист, хотел бы с ним побеседовать, но только в том случае, если он согласен. Кивнул головой в знак согласия. Передо мной стоял чайник зеленого чая и пиалы. Я налил чай в одну из пиал и протянул ее, как принято на востоке, Алишеру. Он отрицательно покачал головой: «Нам не положено».

– Что, чай пить не положено? – недоуменно переспросил его.

– Нет, у нас своя посуда, из пиалушки пить не положено, – без всяких эмоций пояснил заключенный.

– Ну, это в камере у вас воя посуда, а здесь можно из этой. Пей.

Майор Бабаджанов отвлекся от телефонного разговора, кивнув разрешающе проворчал: «Пей, пей».

Алишер взял пиалу, руки его дрожали, а из глаз, вот уж чего не ожидал от этого крепкого парня, брызнули крупные слезы.

– Что с тобой? – спросил его Чанышев.

Парень поднялся, заговорил сбивчиво, горячо, перемежая русские слова с узбекскими:

– Гражданин начальник, у меня срок двенадцать лет. Год я уже сижу, это значит, мне еще одиннадцать лет чай из пиалушки не пить. Что я наделал, что натворил?

– Ну, не плачь, – стал успокаивать его и начальник тюрьмы. – Ты еще молодой, тебе всего двадцать пять лет, а если ты действительно все понимаешь и искренне раскаешься, то тебе, может, и срок уменьшат.

Постепенно Алишер успокоился, стало отвечать на вопросы. Беседа наша в тот деньб была недолгой, всего несколько минут. Но на другой день майор Бабаджанов сообщил мне, что тот заключенный, что беседовал накануне, хочет со мной встретиться для разговора. «Я не возражаю, заметил начальник тюрьмы. Пусть выговорится, раз на душе накипело».

На сей раз никаких вопросов мне и задавать не пришлось. Это была сбивчивая, но исповедь, искренне, как мне показалось, раскаявшегося человека. Признаюсь как на духу, у меня и в мыслях не было, протягивая Алишеру пиалу зеленого чая, тем самым расположить его к себе, вызвать доверие или сыграть на каких-то чувствах. Родившись и прожив много лет в Узбекистане, почитая и уважая народные традиции, я протянул ему пиалу чисто машинально, как протянул бы ее любому другому человеку, который подошел бы ко мне в тот момент, когда сам я пью чай. Но что-то, очевидно, произошло в его сознании в тот миг, когда он взял пиалу. И вот сознание того, что этой естественной, обыденной вещи он теперь надолго лишен, как лишен ласки родившей его матери, улыбок друзей, отцовских наставлений и многого другого, заставило парня взглянуть на свое нынешнее положение как бы со стороны. Взглянуть, ужаснуться и воскликнуть: «Что я наделал?!»

…Когда-то здесь, на плато Устюрт, построили сложнейшее инженерное сооружение – бетонную полосу для запасной посадки космического корабля «Буран». Все, что было связано с космосом в те годы, сулило существенные государственные субсидии, но и было овеяно тайной. Невесть для каких целей военные строители возвели стены трехэтажного здания, но недострой в итоге бросили. Исчез с карты мира Советский Союз, «Буран» на Устюрте так и не приземлялся. А недостроенное здание, благо стены были крепки и толщины внушительной, в итоге приспособили под тюрьму. В нескольких километрах находится железнодорожная станция Жаслык. Так что заключенных сюда доставляют в спецвагонах, а родственники на свидание приезжают проходящими через Жаслык поездами. В Жаслыкской тюрьме ( официально ее числят колонией, но в народе иначе, как «тюрьма», никто не говорит) содержится от 300 до 350 террористов, осужденных на разные сроки.

– Условия содержания у нас получше, чем в других подобных учреждениях, – говорит майор Бабаджанов. – В старых-то камеры переполнены, а у нас, как говорится, недокомплект. Рассчитаны камеры на шестнадцать человек, максимум сидит 12-13.

– Сбежать отсюда можно? – спросил я майора.

– Куда? – равнодушно пожал он плечами. – Плато оно и есть плато. На нем нет ни дорог, ни указателей. Здесь заблудиться – раз плюнуть. Кажется, что вперед идешь, а сам на одном месте кружишь. Да и волки вокруг рыскают. Нет, отсюда не сбежишь.

Я попросил майора открыть одну из камер, на которую сам, ваборочно, указал. Стальная дверь открылась, за ней оказалась еще одна – из стальных прутьев. Поднялись сидящие на нарах заключенные. Нестройным хором проскандировали: «Ассалом алейкум, гражданин начальник». Дежурный отрапортовал, что в камере все в порядке, больных нет, жалоб на содержание нет.

Вечером мы с майором Бабаджановым прогуливались по дорожкам городка, где живут офицеры охраны и их семьи. Дневная жара сменилась прохладой, даже слегка знобило.

– Послушайте, Амангельды, – обратился к Бабаджанову. – Похоже, вы своих подопечных не очень-то жалуете.

– Как это? – переспросил он.

– Ну, большого сочувствия к ним я не заметил.

– Давайте определимся сразу, – посуровел майор. – Мне ведь подобные вопросы частенько задают. Сюда и правозащитники приезжают постоянно, и комиссий всяких полно. Правда, до вас, журналистов еще не было. Так вот, я ни от кого не скрываю. Я обязан выполнять все инструкции, а сочувствовать этим бандитам не обязан. И никто от меня этого потребовать не вправе. Я вообще к ним никак не отношусь, я просто запрещаю себе к ним как-то относиться. Свидание положено – получишь, не положено – не получишь. Продукты привозят, все в котел идет. Здесь красть некому и уносить некуда. Кругом степь. Я ведь знаю, что про здешние места напридумывали. И что под землей здесь работают, и будто радиация здесь. И о себе слыхал, что майор Бабаджанов – зверь в военной форме, самолично заключенных бьет. Я пальцем никого не тронул. А тронул бы – меня любая комиссия в порошок растерла. Колонию держу в строгости – это есть. А кто сказал, что должно быть иначе? Здесь не санаторий, здесь колония.

– Но вы не возражаете против моих бесед с заключенными?

– Нет, конечно. Тем более, не сомневаюсь, что вы сами убедитесь: тех, кто раскаялся по-настоящему, от души, здесь немного. В основном, только говорят, что раскаялись, а сами в глаза не смотрят. И все считают, что им слишком большой срок дали, несправедливо, значит, обошлись. А то, что они людей убивали, резали, взрывали – это они считают справедливо. Ладно, поздно уже, спать пора, – и майор Амангельды Бабаджанов, круто повернувшись, зашагал в дом.

Вернувшись в Ташкент, я договорился о встрече наблюдателем-корреспондентом Общества защиты прав человека в Узбекистане Василой Иноятовой. Я уже знал, что именно она побывала в Жаслыке, и именно она была одной из тех правозащитниц, которые утверждали, будто в жаслыкской колонии грубейшим образом нарушаются права человека, условия содержания заключенных. Из неофициальных источников мне было также известно, что Иноятова занимает один из ключевых постов в обществе «Бирлик», хотя общество это в Республике не зарегистрировано, а его лидеры давно уже живут на Западе, создавая себе имидж узбекской оппозиции в изгнании.

– Я слышал, что вы были в Жаслыке. В качестве кого вы приезжали и что удалось увидеть?

– Я приезжала туда, как правозащитник. Но в саму тюрьму меня так и не пустили. Более того, когда поезд, в котором я ехала, прибыл на станцию Жаслык, ко мне в купе зашли двое в штатском. Они шесть часов кряду убеждали меня не ехать в тюрьму, а по существу – грозили запугивали. Но я ничего не испугалась и отправилась в тюрьму. Но меня туда не пустили.

– Я что-то не совсем понял. Эти шесть часов вы провели на станции?

– Нет, все шесть часов они не разрешали мне выходить из вагона и все шесть часов поезд стоял на станции.

– Вы сами только что сказали, что в тюрьму вас не пустили. Откуда же вам известно, что в тюрьме истязают заключенных, что в подземелье работают тысячи человек при повышенном уровне радиации?

– Это ни для кого не является секретом.

– А вы подавали официальное прошение о посещении тюрьмы?

– Не подавала никакого прошения, а если бы подала, мне бы точно отказали.

– Но о чем же мы тогда спорим? С чего вы взяли, что в тюрьму, которая по определению есть учреждение закрытое, можно запросто приехать и, постучав, войти. Назовите мне хотя бы одну страну мира, в которой такое возможно, и я соглашусь с вами.

– А я вообще я не желаю продолжать с вами разговор в таком духе, – оборвала меня Иноятова.

А буквально через два дня после этого разговора на одном из сайтов в Интернете появилось сообщение, озаглавленное «Встреча с «Волчьей стаей»;

«Секретарь ЦК «Бирлик» Васила Иноятова встретилась с автором изданной в Москве книги «Волчья стая» Олегом Якубовым. Эта книга издана при непосредственном участии КГБ Узбекистана и в целях очернения оппозиции исламского движения республики, представляемом в качестве преступных волчьих стай. В ходе беседы Якубов пытался доказать Иноятовой, что ее мнение по по поводу зоны Жаслык ошибочно. Васила, которая также побывала в зоне Жаслык, и сыграла большую роль в донесении до узбекской и мировой общественности о ужасном положении там, по ее собственным словам, очень хотела встретиться с автором этой лживой книги лицом к лицу».

Итак, бирликовцы, уже не в первый раз, обвинили меня во лжи напрямую. И я не считал возможным оставлять это обвинение без ответа. Первым делом позвонил в Жаслык. Амангельды Бабаджанов никакой Иноятовой не помнил, но обещал посмотреть документы и проверить. Через час он позвонил:

– Теперь, просмотрев записи в журнале, вспомнил, – сообщил Бабаджанов. – 15 декабря 1999 года мне сообщили из РОВД Жаслыка, что московским поездом приехала жена одного из заключенных, а с ней какая-то их родственница. Я проверил, как положено, документы, убедился, что жене положено свидание, однако в заявке ни о какой родственнице речь не шла. Тем не менее я отправил на станцию автобус. Приехали две женщины. Проверил документы, подтверждающие родство. Понятно, что к жене заключенного у меня никаких вопросов не было. Ей свидание с мужем было положено. Но в беседе со второй женщиной я убедился, что она непосредственно в прямом родстве с заключенным не состоит. На мои вопросы отвечала сбивчиво, уклончиво, с явным раздражением и даже не знала деталей биографии того, к кому приехала. Одним словом, я ей свидания не разрешил. А когда отказал, она сказал, что не просто родственница, а правозащитница. Разрешения на посещение колонии у не было, к тому же я ее уже уличил в обмане. Так что ей пришлось обратно возвращаться на станцию и ехать в Ташкент.

После этого разговора я побывал в акционерной железнодорожной компании Узбекистана. Начальник единого диспетчерского центра никак не мог взять в толк, чего от него добивается настырный журналист. А я не мог сказать ему, для чего мне понадобился график движения поездов через станцию Жаслык за 15 декабря.

– Я же не прошу вас раскрывать никаких государственных секретов, – увещевал я начальника. – Я лишь хочу узнать, сколько поездов прошло через станцию в тот день.

В конце-концов я получил официальную справку, которую и цитирую дословно:

«Выписка из графика движения поездов за 15.12.90 г. по станции Жаслык Республики Узбекистан:

Поезд №22 сообщением Москва-Ташкент по станции Жаслык имел графиковую стоянку 12 минут. Прибыл на станцию Жаслык в 16 час.05 мин. Отправился в 16 час.17 мин.

Поезд №223 сообщением Душанбе-Москва по станции Жаслык имел графиковую стоянку 22 минуты. Прибыл на ст.Жаслык в 04 час. 37 мин. Отправился в 04 час.59 мин.

Других поездов через станцию Жаслык Республики Узбекистан 15.12.90 г. не следовало».

Вот все и встало на свои места. Мне Васила Иноятова говорила, что в Жаслык она приехала в качестве правозащитника. А на самом деле обманом пыталась проникнуть на территорию тюрьмы, представившись родственницей одного из заключенных. Детективная же история, как двое в штатском на протяжении шести часов пытались отговорить Иноятову ехать в тюрьму и вовсе оказалась чистейшей воды вымыслом. Так вот какую «правду» несет миру правозащитница Васила Иноятова и ей подобные.

ПРОКЛЯТЬЕ МАТЕРИ

Я отправился в Наманган, Мне хотелось разыскать родственников двух из основных организаторов ташкентского теракта и лидеров так называемого исламского движения Узбекистана (ИДУ) Тахира Юлдашева (Тахира Юлдаша) и Джумабая Хаджиева (Джумы Намангани).

Был знойный полдень, когда я, наконец, разыскал на окраинной наманганской махали дом, где живет мать Тахира Юлдашева, 62-ухлетняя Карамат Аскарова. Грузная невысокая женищина приветливо пригласила в дом, усадила на низенькую скамеечку, сама с явным усилием опустилась рядом.

– Ох, замучили меня болезни, сынок, – посетовала она. – Сахар повышенный и сердце болит. А как ему не болеть, как каждый прохожий смотрит мне вслед и думает: «Вот пошла женщина, родившая этого бандита». Конечно, в глаза мне никто ничего не говорит. Я в этой махалле живу больше сорока лет, с тех пор, как замуж вышла. Здесь детей рожала, отсюда мужа в последнюю дорогу проводила. За долгие годы никому плохого не сделала, люди это знают. Но Тахир, ох, горе мне этот Тахир… Будь проклят тот день, когда я его родила.

Женщина с трудом поднялась, выпила лекарство.

– Ребенком он рос обычным, – продолжала мать. – Очень любил горячие лепешки, даже сам печь научился. Я думала, он поваром станет, но когда подрос,стала замечать за ним какую-то злость. На всех кричал, дрался, соседи стали на него жаловаться. Не знаю, какой шайтан в него вселился. Однажды мой младший сын хотел сам испечь лепешки, хотел старшему брату угодить. Одна из лепешек пригорела и Тахир это увидел. Он набросился на младшего, стал избивать его с такой жестокостью, что я даже растерялась. Потом опомнилась, оттащила, стала ругать. Я даже кричала: «Да отсохнут твои руки, если ты еще раз поднимешь их на брата». Он от меня вырвался, хлопнул со злостью калиткой и убежал. С тех пор он ни разу не переступал порог отчего дома. Да и я его с тезх пор ни разу не видела. А как узнала, чем он занимается, какое горе людям приносит, и видеть его не хочу. Мне, матери, горько произносить эти слова, но у меня нет больше сына Тахира, я проклинаю его.

Из информационной справки:

«Юлдашев Тахир, 1967 г.р. Уроженец Наманганской области, узбек. В среде религиозных экстремистов известен под кличками Бай, Директор, Тахир Юлдаш. С 1991 года стал выступать активным сторонником ваххабизма. Выступил одним из организаторов и лидеров экстремистской организации «Товба», члены которой участвовали в создании вооруженных террористических групп. Провозгласил себя лидером так называемой партии исламского возрождения Узбекистана – амиром, а впоследствии лидером созданного им исламского движения Узбекистана (ИДУ). В 1992 году, с целью избежать уголовного наказания, покинул пределы Узбекистана. Организация «Товба» перешла на нелегальное положение. В середине девяностых членами этой организации осуществлен ряд разбойных нападений и убийств представителей власти, правоохранительных органов, граждан узбекистана.

Проживая постоянно в Афганистане, Тахир Юлдашев проводит планомерную работу по вербовке граждан Узбекистана для обучения их в боевых лагерях Афганистана, Таджикистана, Чечни, подготовки их к террористической деятельности».

… Худжа-кишлак находится всего в нескольких километрах от Намангана. Дом, где живет старший брат Джумы Намангани, Са бирджан Ходжиев, мне показал первый же прохожий. Сабирджана к разговорчивым собеседникам никак не причислишь. Впрочем, оно и понятно.

– Мы с Джумой росли вместе, – поведал он. – Джума помладше, я его за руку в школу водил и он меня во всем слушался, никогда не перечил. Когда вырос, стал все чаще из дома пропадать. Потом вообще уехал. Мы иногда по несколько месяцев от него никаких известий не имеем. После взрывов в Ташкенте у нас в районе тоже несколько человек арестовали – у них нашли оружие, взрывчатку и выяснилось, что онги связаны с Джумой. Со всего кишлака собрались мужчины. Они пришли к моему дому с кетменями, стали камни в окна бросать, в доме ни одного целого стекла не осталось. Меня самого от расправы спасла милиция.

– А чего они от вас хотели?

– Кричали, что это мой брат принес в их дома горе несчастья, сбил с пути истинного их сыновей, одурманил им головы. Когда все успокоилось, я первым делом побежал к сестре, она живет рядом. У нее тоже все стекла побили, но ее не тронули. А сестра недавно к Джуме ездила, разговаривала с ним, но он ее прогнал, – огорошил меня сообщением Сабиржджан.

– Да, была я у Джумабая, – подтвердила мне сестра Намангани Махбуба Ахмедова, когда мы с ней встретились.– Я хотела с Джумой поговорить, попросить его, чтобы он покаялся.

– А как и где вы его нашли?

– В Таджикистане нашла, хотя и нелегко это было. Меня к нему долго не пускали, видно проверить хотели, что я не обманываю. Потом привезли в горный лагерь и сразу провели к Джуме. Мы разговаривали вдвоем. Он на меня кричал: «Молчи, женщина, ты ничего не понимаешь». Потом стал говорить, что они все равно изменят власть в Узбекистане и там все равно будет исламское государство. А потом прогнал меня и сказал, чтобы я к нему больше не совалась со своими глупостями. Даже не просил, как дома дела…

ВМЕСТЕ С ЖЕНОЙ – В ТЮРЬМУ

Группа из семи наркокурьеров ( это в официальных документах они именуются наркокурьерами, а здесь, в Центральной Азии, их называют просто мулами, потому что, как ишаки, тащат на себе мешки с наркотиками весом порой до 50 килограммов) перешла афгано-узбекскую границу поздно ночью. На надувной лодке переправились через Аму-Дарью, потом действовали по тщательно разработанному плану. Среди мулов двое уже не раз «ходили через речку». Подойдя к контрольно-следовой полосе (КСП), заранее приготовленной рогатиной приподняли колючую проволоку заграждения, взгромоздились на плечи друг другу и двумя группами, в одной три, в другой четыре человека, перешли границу. Пограничников эта хитрость уже давно с толку не сбивает, хотя отслеживать потом продвижение нарушителей границы становится намного сложнее. Наиболее подготовленный из мулов может посадить на свои плечи еще четырех человек вместе с грузом. На КСП остаются следы всего одного человека, а на самом деле вглубь территории сопредельной страны проходит несколько. Сразу после перехода границы они, как правило, рассеиваются, а потом собираются в заранее условленном месте. На этот раз у мулов все пошло наперекосяк.

КСП преодолели без особых проблем, разделились на две группы. Четверка, которая должна была уже через час выйти к кишлаку, где их ждал покупатель, сбилась с пути. Не сумев сориентироваться по самодельной карте, они к рассвету оказались в открытом поле. Двигаться дальше было опасно. В любую минуту поблизости мог оказаться пограничный наряд. Тогда старший группы принял решение – спрятаться. Нашли просторную лощину, забрались туда, сверху завалили себя камнями, оставив небольшую щель, чтобы не задохнуться. Через несколько часов послышался лай собаки, блеянье овец. видно, чабан пригнал отару на луга. Впоследствии выяснилось, что так оно и было. Чабан шел вслед за отарой, привычно проверяя посохом каждую расщелину – вокруг грызунов видимо-невидимо, да и лисица могла спрятаться. Ткнул он посохом и в ту щель, где прятались мулы. И тут случилось непредвиденное. Самый младший в группе, пятнадцатилетний пацан, получил посохом по лбу, машинально схватил палку и потянул ее на себя. Сразу сообразив, что в расщелине притаился не зверь, а человек, чабан отпрянул и заспешил туда, где надеялся встретить пограничников. Расчет его оказался верным. Через несколько минут он увидел пограничников с собакой. А вскоре вся группа была схвачена. Мулы и не думали оказывать сопротивление. Они боялись только одного – чтобы пограничники не начали стрелять, и как только увидели людей с автоматами в военной форме, тут же подняли руки. Так с поднятыми руками и выбирались из своего убежища. Рухнули, как подкошенные, на колени и начали верещать: «Только не стреляйте, не убивайте нас. На допросе они тут же признались, что их семеро, встретиться должны в кишлаке. Тут же и карту показали, где был помечен дом скупщика наркотиков. Ситуация осложнялась тем, что покупатель еще десять дней назад был уличен в скупке наркотиков и оружия, и арестован. Ясно было, что мулы, не обнаружив скупщика, начнут искать другой канал сбыта. Но какой?

У арестованного скупщика было два сына. Ранее в торговле наркотиками они, правда, не были замечены. И все же их дома решили проверить. В одном из домов и обнаружили мирно спящими троицу мулов. Судя по их ошалелым глазам, они и сами отведали своего мерзкого зелья.

Мне разрешили попристуствовоать на допросе одного из наркокурьеров. Как только он увидел незнакомого человека, тотчас обратился ко мне:

– Я хочу сделать официальное заявление, – сказал главарь группы наркокурьеров двадцатилетний Садык Панджи,

– Я неофициальное лицо, я журналист, – пояснил ему.

Но Панджи настаивал на своем, при этом вопросительно глядя на сидевшего рядом со мной подполковника. –

Подполковник с усмешкой кивнул: «Говори».

– Если мне сохранят жизнь, я прошу, чтобы меня оставили в этой тюрьме. Здесь хорошо, кормят, поят и никто не бьет. Если вернусь домой, мен там убьют. Он еще долго говорил о том, как ему хорошо в тюрьме.

Панджи рассказал, что он родом из маленькгого афганского кишлака Чуббош, где люди живут тем, что выращивают хлопок, да пасут скот. Но плодородных земель мало, да и отары есть далеко не у всех, поэтому многие не работают и, по сути дела, нищенствуют. Год назад в кишлак пришли неизвестные, до зубов вооруженные люди. Они собрали людей и сказали, что те теперь будут переправлять через Аму-Дарью оружие, опиум и героин. Несколько человек сразу отказались, среди них был и старший брат Садыка. Один из талибов, не снимая автомата с плеча, выстрелил в него. Потом дуло автомата ткнули в живот Садыку.

– Я думал, что и меня сейчас пристрелят, – говорил Панджи. – Но меня стали спрашивать, пойду ли я через границу. У меня от страха язык отсох. Они решили, что тоже отказываюсь и поволокли меня к дереву. По дороге кричали, что меня не застрелят, а повесят. Мне уже на шею петлю надели, перекинули через ветку, когда я стал кричать: «Согласен, согласен, я на все согласен!» Потом меня научили, что надо делать.

Переправился Садык через границу в составе группы, принес с собой героин, опий, пару автоматов, патроны. Встретивший его человек сказал, что забирает весь товар, но денег сейчас нет, надо подождать. Он спрятал Садыка в своем доме, где тот прожил целый месяц. Ему хотелось, что такая жизнь продолжала вечно. За месяц Садык так привык к сытой беззаботной жизни, что ему и думать не хотелось о возвращении в Афганистан. Но однажды вечером хозяин вручил ему три тысячи долларов и сказал, что пора отправляться в путь. Уже утром Садык был дома.

– Ты отдал три тысячи, а сколько заплатили тебе? – спросил Садыка.

– В тот раз мне ничего не заплатили, первый раз никому не платят. А когда я вернулся второй раз, мне дали тридцать долларов. Но доложен я намного больше.

– За что должен, ты же товар доставил, деньги принес?

– А, махнул рукой Панджи.– Когда второй раз вернулся, мне сказали, что я уже взрослый, мне жениться пора, а то займусь чем-нибудь непотребным и могу грех совершить. Я сказал, что у меня нет денег калым заплатить, но мне ответили, что свадьбу они, ну талибы эти, берут на себя. Нашли невесту, хорошая девушка, тоже из бедной семьи. Свадьбу сделали, а утром, когда я вышел, мне сказали, что за свадьбу и за калым я должен две тысячи долларов и отдавать буду после каждой ходки «за речку». Но мне таких денег за всю жизнь не заработать. Вот я на все и соглашался. Жена через месяц родить должна. Эх, если бы и жене с ребенком удалось сюда пробраться, – мечтательно вздохнул он, – они бы рядом были.

– Где рядом, в тюрьме, что ли?

– А чем здесь плохо?

Почти такую же историю рассказали и другие шестеро наркокурьеров. Были безработными, нищенствовали, голодали, потом посулами денег и угрозами их заставили перевозить наркотики.

– Они просто так не отпускают, – говорил наркокурьер Аваз Сулайман. – Обязательно в заложники берут кого-то из родственников. А если девушка есть, ее тоже забирают, а потом насилуют.

Сулайман все пытался выяснить, какое наказание ему положено по узбекскому законодательству. У него были все основания опасаться за свою жизнь. Группа доставила в Узбекистан 94 килограмма высочайшей очистки опия, героин, автоматы, гранаты, пистолеты, боевые патроны.

От всех этих разговоров у меня осталось какое-то двоякое впечатление. Этим молодым людям, взявшимся за доставку смертоносного груза под угрозой смерти, можно было даже посочувствовать. Но уж какими-то слишком одинаковыми, будто заранее отрепетированными, были их рассказы, в них совпадали даже детали.

– Как вы думаете, насколько они правдивы? – спросил я одного из оперработников УВД области.

– Я бы сказал – схематически правдивы.– ответил он. – Талибы и впрямь разорили страну, которая теперь умеет только воевать, производить и переправлять наркотики. Страна превратилась в самую крупную в мире нарколабораторию. Безусловно, большинство мулов запуганы до смерти. Но есть и такие, которые ради заработка соглашаются переправлять наркотики через границу. У нас есть сведения, что инструкторы, готовящие их к отправке, заранее репетируют с ними детали допросов, на случай, если их схватят, и советуют во время допросов бить на жалость. Ну, это вообще дальше всех пошел – жену ему в тюрьму подавай.

ЛИВАНСКАЯ ТРЯСИНА

И… БОЖЕСТВЕННЫЕ ЦВЕТЫ

…Эта трагедия всколыхнула весь мир. Иначе и быть не могло. Вот и не верь теперь расхожему утверждению бывалых вояк, что бомба в одну воронку дважды не попадает. Попала!

Ровно десять лет назад, во время военной операции, проводимой Израилем в Южном Ливане, в деревне Кафр-Кана погибли мирные жители. Спустя две недели, израильтяне прекратили атаковать позиции «Хизбаллы». В памяти немногих остался лишь эпизод, связанный с гибелью людей, да претенциозно-пышное название самой операции – «Гроздья гнева». Даже название деревеньки, где произошла трагедия, казалось, навсегда стерлось из памяти. И вот теперь, в 2006 году, всплыло снова.

Атаки Кафр-Каны израильские ВВС начали в полночь. Если точнее – в 00 часов 07 минут. Никаких сообщениях о жертвах с ливанской стороны в течении ночи не появлялось. Атака была продолжена ранним утром, но самолеты Израиля были еще в воздухе, когда поступило сообщение из Ливана: в Кафр-Кане погибло около 40 человек, чуть ли не половина из них – дети. Эмоции хлынули через край, да и как их было сдержать. Сначала видеозапись, а потом и фотография ливанца, держащего на руках мертвую восьмилетнюю дочку, облетели весь мир. Кадры телесъемок, отразивших разрушенную деревню, были ужасающи! Приехав на юг Израиля, я чуть ли не сутки проторчал в бомбоубежище – мне особенно «повезло» и в деньт моего приезда приграничный израильский городов Кирьят-Шмона «Хизбалла» ракетами обстреливала беспрестанно. Так что телесъмки из Кфар-Каны я в бомбоубежище и увидел.

Израильский премьер-министр Эхуд Ольмерт выразил глубокое сожаление в связи с гибелью ливанских граждан. Ольмерт отметил: «всему миру известно, что ЦАХАЛ – армия с высокими моральными принципами, не наносящая преднамеренных ударов по мирному населению. Между тем, «Хизбалла» вот уже свыше двух недель атакует именно израильский тыл, наносит удары по густонаселенным районам нашей страны». Начальник генерального штаба ЦАХАЛа генерал-лейтенант Дан Халуц сообщил, что жители всего района Кафр-Каны, по сложившейся практике, были оповещены о готовящейся операции и об опасности, которая им грозит в случае, если они не захотят эвакуироваться или хотя бы покинуть этот конкретный район. «К тому же, добавил Дан Халуц, мы не располагали информацией о концентрации мирных жителей в этом районе, а напротив – имели сведения, что Кафр-кану мирное население давно покинуло». Но, похоже, что выступление израильского лидера и начальника генштаба только подлило масла в огонь.

Даже в тех странах, где считали, что Израиль имеет право на защиту собственных граждан, заговорили с яростью о том, что мир не должен и не будет терпеть «беспредела израильской военщины». В большинстве заявлений явственно сквозила мысль, что Израиль намеренно нанес удар по мирному населению.

…Позволю себе небольшой исторический экскурс. Во время Второй мировой войны фашисты часто бомбили Лондон, что было всем известно. Потом неожиданно нанесли бомбовый удар по Антверпену. Антверпен перед Гитлером провинился тем, что служил перевалочной базой союзническим войскам, отправляющимся на германский фронт. Мало кому известно, что на тихий Антверпен в годы войны было обрушено немецких ФАУ-2 раз, эдак, в десять больше, чем на тот же Лондон. Как мало кому известно, что чуть ли ни в первый день ракетного обстрела одна из ФАУ-2 прямым попаданием угодила в кинотеатр. Дело было в выходной, в кинотеатре было битком и взрослых и детей. Никого из 562 зрителей того трагического киносеанса ракета в живых не оставила. Человечество знает немало эпизодов чудовищных преступлений фашистов времен Второй мировой войны. Этот, насколько я осведомлен, не самый известный.

Можно бесконечно рассуждать, в какой степени являются мирными жители, оказывающие сознательное содействие боевикам. Но гибель детей, тех, кто жизни-то еще не видел – это всегда чудовищно, несправедливо. И в этом всегда есть чья-то вина. Пусть чья-то больше, чья-то меньше, но вовсе невиновных не бывает.

Если учитывать чисто политическую ситуацию, которая сложилась в противостоянии Израиля с «Хизбаллой» на момент трагедии в Кафр-Кане, то прежде всего эта атака нанесла вред израильской стороне. И если бы она планировалась военными таким образом, то уж политики бы возражали против нее точно. Именно поэтому результаты ракетной атаки Кафр-Каны были израильской разведкой тщательно расследованы. В результате в распоряжении военных оказалась пленка с видеозаписью того, что произошло уже тогда, когда завершилась первая атака израильской авиации, то есть, после двенадцати ночи.

В деревню Кфар-Кана подъехал автобус, из которого вышли люди. Были среди них и дети. Все они направились в сторону домов. Ни для кого уже давно не является секретом, что «Хизбалла» кощунственно использует жителей ливанских деревень в качестве живого щита. Тому есть многочисленные свидетельства, в том числе и откровенно циничные высказывания Хасана Насраллы. Так вот, когда обстрел деревни был закончен, боевики «Хизбаллы» собрали несколько многодетных ливанских семей и перевезли их в один из полуразрушенных домов, где все же уцелело несколько комнат. Они сказали жителям, что теперь опасаться нечего, второго обстрела этого района не будет, так что в доме можно укрыться с детьми безбоязненно. Доверчивым крестьянам даже выдали несколько пледов и немного еды, пару флаг воды. А на рассвете, когда только показался в небе первый непилотируемый израильский самолет-разведчик, один из боевиков «Хизбаллы» с балкона того самого дома выпустил «в молоко» ракету. Приборы беспилотного самолета зафиксировали вспышку, передали координату на свою базу, оттуда тотчас поднялись самолеты и по цели, определенной приборами, нанесли удар.

Во время тех, 2006 года, событий я объездил почти все города, которые обстреливала ракетами «Хизбала». Каких только удивительных историй мне не довелось тогда услышать. В бомбоубежище города Кирьят-Шмона показали мне детскую коляску, где мирно посапывала трехмесячная малютка. Ракета из Ливана прямиком попала в один из домов, просвистев, вылетела насквозь. Пролетела она, в том числе, и через комнату, где в люльке беззаботно играла погремушками трехмесячная Литаль.

А в хайфской больнице «Рамбам» рассказали мне о штурмане израильских ВВС, который в самый разгар боевых действий получил внезапный отпуск на сутки. Фамилию мне, правда, не назвали, ибо по законам военной цензуры имена боевых офицеров называть нельзя. Так вот, этот самый штурман, назову его Н., еще несколько лет назад сдал кровь по программе поиска потенциальных доноров костного мозга. Так сказать, проявил сознательность и гражданское благородство. Уж как его в военной неразберихе удалось разыскать медикам, непонятно, но, видно, даже в напряжении боевых действий, воинские начальники с достаточным пониманием отнеслись к просьбе врачей. Итак, штурмана вызвал его командир и сообщил, что Н. является единственным в стране донором, чья кровь подходит для какого малыша, больного лейкемией.

– Так что если ты согласен дать для этого ребенка кровь, можешь быть 24 часа свободен, – объявил командир.

Н., не мешкая отправился в центр страны, где городе ПетахТиква расположена самая крупная на Ближнем Востока детская клиника «Шнайдер». Там у него взяли костный мозг для больного малыша. Врачи сказали, что шансы на выздоровление у него неплохие.

Вообще-то говоря, война войной, а люди-то , я, разумеется говорю о нормальных людях, остаются людьми. Еще в самом начале боевых действий крупнейшая израильская газета «Едиот ахронот» ( «Последние известия») опубликовала короткую заметку. Корреспондент этой газеты побывал на самом севере страны в маленьком городишке Нагария и взял блиц-интервью у жителей, которые в числе первых ощутили на себе удары «катюш». Один из горожан, человек весьма преклонного возраста на иврите, судя по всему, практически не говорил, но слово «катюша» повторял настолько часто, что журналист заинтересовался, чего это дед все время повторяет название ракеты. Кто-то из собравшихся охотно взялся переводить и история выяснилась достаточно символичная.

Хаим Вайсборода, репатриант из России, недавно отметил почтенный юбилей – 95 лет. Живет он один, но вполне еще бодр и, зазвав на день рождения соседей, даже позволил себе рюмочку пропустить. «Не больше, только рюмочку», счел нужным уточнить Хаим. А репортеру он поведал вот что:

– Я в годы войны, которую вы называете Вторая мировая, а мы, советские люди – Великая Отечественная, воевал с фашистами. И когда у нас появились «катюши», я ими гордился. Я знал, что чем больше «катюши» убьют фашистов, тем меньше фашисты убьют евреев и вообще всех хороших людей. И что же теперь получаются? Раз «катюши» убивают евреев, значит, они оказались в руках фашистов. И главный фашист этот Насралла.

– Мне, конечно, сразу предложили уехать в центр страны и там меня где-то поселить, где обо мне день и ночь заботиться будут. Спасибо этим добрым людям, но я отказался, – вел свой неторопливый рассказ Хаим Вайсборода. – Я не только никуда не поехал, я даже в бомбоубежище еще ни разу не был. Не то что я ничего не боюсь, вовсе нет. Но я столько пожил на свете, что мне пора уже ТУДА, – явно выделил он последнее слово. – И если я окажусь ТАМ, то вдруг попаду в рай, и сам Всевышний вручит мне цветы за то, что Хаим Вайсборода всегда был порядочным человеком, – пошутил он.

Репортеру история со старым Вайсбородой показалась забавной, он эту коротенькую байку опубликовал, и тут история получила неожиданное продолжение. Многолетний читатель «Едиот ахронот» , офицер службы тыла полковник Йехиэль Коферштейн, прочитал заметку, она показалась ему не просто забавной, но и по-человечески трогательной. И вот, оказавшись по делам службы в Нагарии, он кое-как разыскал букет цветов, а в полуразрушенном городке это было ох как нелегко. Потом уже, без особого труда, нашел квартиру Хаима Вайсбороды и, когда старик открыл ему дверь, с порога, широко улыбаясь, произнес:

– Хаим, ты только не подумай, что я Всевышний, но ты же мечтал получить цветы, вот я тебе их и привез…

Х Х

Х

МНОГОТОЧИЕ

Вместо эпилога

Однажды известной советской журналистке Татьяне Тэсс поручили написать крохотную информацию. Она корпела над ней два дня, на третий принесла в редакцию. Редактор прочел и сказал недовольно: «Тебе велели написать информашку, а ты написала очерк. Татьяне Тэсс дали новое задание, снова на тридцать строчек. Она опять написала очерк, после чего стала одной из самых известных и любимых в стране очеркисток.

Избрав репортерство основной специальностью, чего бы я не делал, а все у меня репортажи выходят. Уже много лет пишу книги. Каждый раз, вычитывая новую рукопись, убеждаюсь – все равно репортаж. Обширный, многостраничный, в твердой глянцевой обложке – но репортаж. Сначала огорчался, потом успокоился. В конце-концов, вся наша жизнь – это хроника событий, фактов, явлений, взаимоотношений. То есть – репортаж.

Когда я только делал свои первые шаги в журналистике, старшие коллеги повелели: заруби на носу и запомни на всю жизнь два правила. Правило первое. Газетчик не должен ставить в заголовках вопросительного знака. Правило второе. Нельзя заканчивать статью многоточием. И поясняли: если в заголовке ты ставишь вопросительный знак, значит, сам не знаешь ответа на вопрос, который задаешь. А если в конце текста у тебя вместо точки – многоточие, следовательно, тебе еще есть, что сказать, но ты говорить не хочешь, либо боишься, а может, просто не умеешь высказать то, ради чего за перо взялся.

Всю жизнь я старался этим правилам следовать неукоснительно. Но на последней странице этой книги все же поставил многоточие. И сделал это умышленно. Я действительно не все сказал. И за этими тремя точками стоят события и люди, о которых в книге не упоминается. Ибо пересказать многолетнюю жизнь репортера «обремененную» ученой степенью доктора политологии и званием профессора, невозможно, да, пожалуй, и ни к чему. А если у кого-то возникнет желание поглубже окунуться в былые времена, можно просто полистать подшивки старых газет и ощутить дыхание времени. Я же лишь поделился самыми яркими своими воспоминаниями. Настолько яркими, что они отчетливо, будто это было вчера, сохранились в моей памяти, и в архивные свои блокноты мне так ни разу заглянуть и не понадобилось. И снова – многоточие.

Точка.