ШАШЛЫК ПО-ЯНКОВСКОМУ

Была в Советском Союза организация, которая для непосвященных называлась туманно, значительно и строго: Бюро пропаганды советского киноискусства. Киношники, однако, весьма к этой организации благоволили, ибо давала она им возможность разъезжать по городам и весям необъятной родины и, прославляя» важнейшее из искусств», хоть немного заработать при нищенской своей, по тогдашним временем, жизни. Выступления заезжих артистов и режиссеров строились по одной, примерно, схеме. Актер рассказывал о своих ролях в кино, разбавляя рассказ для оживления публики какими-нибудь байками, на экране демонстрировались фрагменты фильмов, потом публика задавала вопросы, потом организаторы вечеров, как правило, приглашали кинозвезд к столу. Короче говоря, не очень все это было обременительно, но приятно во всех отношениях. Когда я работал в «Правде Востока», для меня приезд артистов означала в первую очередь возможность для встречи-интервью, поэтому Бюро пропаганды советского киноискусства в репортерской моей жизни роль играло далеко не последнюю.

Где-то, пожалуй, в конце семидесятых именно по линии этого бюро и приехали в Ташкент два известнейших актера Олег Янковский и Александр Збруев. О их приезде сообщил мне приятель, в те годы заведовавший дворцом культуры крупного промышленного объединения, добавив, что пригласил гостей, для установления неформального, так сказать, общения, на шашлык и если я хочу взять у них интервью, то лучшего повода и желать не приходится. Немедленно согласившись, я рано утром уже прохаживался у гостиницы «Узбекистан», что в центре Ташкента.

Надо сказать, что в те годы утренняя поездка на шашлык была делом не совсем обычным. Частное предпринимательство, особенно в сфере общепита было запрещено и каралось довольно строго. Поэтому жаровни частных мангальщиков начинали дымить в маленьких двориках старого города чуть не с пяти утра. Часам к девяти, то бишь к началу рабочего дня, жаровни сворачивались и начинали свой обход участковые милиционеры. И беда была тому частнику, который вовремя не сумел выпроводить зазевавшихся гостей. Блюститель закона, усмотревший нарушителя, поступал сурово и энергично. Он хватал первое попавшееся под руку ведро или таз, наполнял водой из водопроводного крана и заливал жаровню. А уж затем следовали штрафные санкции. Короче говоря, хорошего шашлыку в Ташкенте тогда можно было отведать только ранним-ранним утром. Ташкентцы не только сами охотно ездили чуть свет полакомиться свежей баранинкой или печенкой, но и возили туда гостей. Неудобства условий, а порой и явная антисанитария сих злачных мест с лихвой окупалась нежным вкусом шашлыка. Так что все были довольны. Наши знаменитые гости поначалу были немало удивлены приглашением на столь ранний завтрак, но, видимо решив, что «Восток – дело тонкое», предпочли не спорить и приглашение приняли.

Не зная вкусов гостей, мы с приятелем запаслись «большим джентльменским запасом» – водка, коньяк, вино и отправились в старый город. И Янковский и Збруев оказались людьми на редкость скромными и, увидев наши приготовления, были малость шокированы. Когда же мы заказали сорок шампуров печеночного шашлыка и столько же мясного, Янковский бурно запротестовал, заявив, что такого количество и днем-то одолеть никто не сможет, а уж ранним утром и подавно. Мы с приятелем пустились в пространные объяснения. Шампуры-де в Узбекистане маленькие, кусочки печени и мяса крошечные, так что по десять палочек одного вида и по десять другого – это ерунда, глядишь, еще и дозаказывать придется. Янковский стоял на своем, Збруев в споре активного участия не принимал, видимо понимая, что настойчивых хозяев в их стремлении быть хлебосольными не переубедишь. Тогда я закончил спор таким образом: «В конце-концов демьянову уху тут вам никто не предлагает, насильно в от запихивать не будем, чем долго спорить, лучше быстрее начать, а то время-то уходит. Трапеза наша началась, проходила она, как принято говорить, в непринужденной обстановке, Мы все были молоды, общие темы для разговора находили без труда, в вкуснейший шашлык и коньяк (для водки, решили мы сообща, время слишком раннее) общению нашему в немалой степени способствовали.

Когда наша дружеская трапеза близилась к завершению, Олег Янковский обратил внимание, как ловко управляется шампурами старик-мангальщик.

– Давно приглядываюсь и не могу понять, как это у него выходит, – сказал Олег. – Не успевает шампур на мангал положить уже готово. Ну просто несколько секунд и мясо-то не сырое, а наоборот – хорошо прожаренное.

– Я же тебе объяснял, – сказал я. – Кусочки очень маленькие, к тому же заранее хорошо промаринованные, потому так все и быстро.

– Нет, все равно невероятно, – возразил Янковский. – Пойду-ка поближе гляну.

Он отправился к сидевшему поодаль мангальщику и как только приблизился, раздалось восторженное восклицание: «О! Генрих Шварцкопф. Салом алейкум!» Актер был явно польщен и обрадован такой популярности. Конечно, он уже в те годы, когда еще совсем недавно прошел по экранам страны фильм «Щит и меч», был очень популярен, но чтобы седобородый старец узнал его в лицо в какой-то подпольной шашлычной на окраине далекого для него Ташкента – это, безусловно, было очень приятно. Между ними завязалась беседа, а я этим и воспользовался.

Но здесь необходимо еще одно пояснение. Когда мы отправлялись на шашлык компаниями, то платил, как правило, в порядке очередности кто-то один. Каждый из присутствующих пустые шампуры укладывал под свою тарелку, закончив, каждый же сам считал свои пустые шампуры, платящий суммировал и платил мангальщику деньги, добавляя немного за чай и за горячие лепешки. Вот этим-то я, ради шутки, и воспользовался. Когда у Янковского и деда-мангальщика завязалась оживленная беседа, я собрал с соседнего стола несколько шампуров и подложил их к уже лежащим под тарелку Янковского. Через несколько минут Олег вернулся, время нас поджимало, я предложил каждому посчитать свои шампуры, чтобы пойти и заплатить. Стали считать. Янковский восклицает: «Этого не может быть!» и считает заново. Пересчитывает и опять недоумевает:»Да этого просто быть не может!»

«В чем дело, Олег, что случилось?», невинно интересуюсь я.

– Да у меня здесь тридцать восемь палочек.

– Ну и что в этом такого?

– Ты что же, хочешь сказать, что я слопал почти сорок палок шашлыка?

– Да кто тебе считает? – возражаю я. Съел и съел, пусть тебе на здоровье будет.

– Да не мог я столько съесть, – упорствует гость.

– Послушай Олег, – я попытался придать голосу и интонациям максимум здравой рассудительности. – Ну посуди сам. Нас тут никто не угощает, мы за шашлык деньги платим. Неужели ты считаешь, что тебе под тарелку могли чьи-то шампуры подсунуть, чтобы потом за чужой шашлык платить?..

Так в недоумении и покинул Янковский тот завтрак. Позже мы еще несколько раз встречались, но о шашлыке речи не было. Может и забыл бы я о той совей невинной шутке, если бы, много лет спустя, не случился еще один эпизод.

Я уже жил в Израиле, работал в газете, когда к нам приехали участники кинофестиваля «Кинотавр». Олег Иванович Янковский в ту пору возглавляя гильдию российских киноактеров. Чрезвычайным и полномочным послом России в Израиле был в те годы чудесный человек – Александр Евгеньевич Бовин. Посол устроил для знаменитых гостей прием на своей вилле. Задержавшись в редакции, я на прием немного опоздал, а когда приехал, первым делом подошел к столу посла, чтобы поздороваться с Александром Евгеньевичем, с которым имел счастье дружить. За столом Александра Ивановича, среди нескольких других гостей, находился и Олег Иванович. Поздоровались, подняли бокалы за встречу. В это время подошел официант с подносом фуа-гра, стал раскладывать по тарелкам изысканное блюдо. Дошла очередь до Янковского, он сделал отрицательный жест и официант в замешательстве возле него остановился.

– Олег Иванович, вы зря отказываетесь, – посетовал Бовин. – Ни в одной стране не готовят так вкусно гусиную печень, как в Израиле. Очень вам рекомендую.

– Да я бы и сам не прочь отведать фуа-гра в израильском исполнении, – несколько церемонно ответил Янковский. – Но, – и он кивнул в мою сторону, – с некоторых пор в присутствии этого господина я шашлык не ем.

ПАРАД ЖВАНЕЦКОГО

Где-то в середине семидесятых командировали от «Правды Востока» меня в Севастополь для освещения военно-морского парада в честь Дня Победы. Командировка считалась очень престижной, но оказалась весьма однообразной. Конечно, сам парад моряков был зрелищем захватывающим, но длился он всего несколько часов, Остальные три дня валялся я на не горячем еще по весеннему времени морском песочке, так в незнакомом городе и пойти-то было некуда. Чтобы хоть как-то скоротать время стал по вечерам ходить в кино при доме офицеров морского флота. Однажды подхожу к кассе, а рядом с окошком висит обычный тетрадный листочек в клеточку и на нем написано: «Вечер писателя-сатирика М.Жванецкого. Цена 30 коп.» И хотя в те годы мне это имя ничего не говорило, решил пойти – все лучше, чем какую-нибудь индийскую муру смотреть и зевать в ожидании, когда нищая красавица наконец выйдет замуж за сказочно богатого принца.

Выступление сатирика состоялось на летней эстраде. Такие тогда были в любом парке: раковина-сцена и длинные ряды деревянных скамеек. Был будний вечер и народу собралось оскорбительно мало, я даже боялся, что концерт не состоится. Но в назначенное время на эстраду вышел плотный человек и уже через несколько минут покорил меня своим искрометным юмором полностью. Места на билетах не нумеровались, и я занял первый ряд, где сидел один-одинешенек. Поэтому никто не мешал проявлять эмоции, не сдерживая их. Сознаюсь, вел я себя довольно непристойно: валялся, корчась и держась за живот от смеха, по скамье, визжал в голос и вообще проявлял эмоции самым бурным образом. Что там, военно-морской парад? Вот это был парад юмора, парад Жванецкого!

Закончив выступление, Михаил Михайлович вышел на авансцену и сказал:

– Конечно, любому человеку, выступающему на эстраде, хочется видеть переполненные залы. Но я очень благодарен тем немногочисленным сегодняшним зрителям, которые сюда пришли. Вы смеялись и ваш смех – высшая для меня награда. Особенно я благодарен зрителю из первого ряда, который… – Жванецкий сделал небольшую паузу, видно, подбирая нужные слова, – который так эмоционально реагировал на мое выступление.

Полагая, что этих слов достаточно для знакомства, отправился за кулисы. Представился и мы договорились поужинать вместе в небольшом кафе Дома офицеров флота. То, что рассказал мне о себе Михаил Жванецкий, сегодня известно всей стране. Но тогда я, что называется, открыв рот, слушал его рассказ о работе в коллективе Аркадия Райкина, о той жесткой системе, которая заставляет сатирика слушать свои произведения в исполнении других людей и запрещает ему самостоятельные выступления.

В конце вечера я предложил Жванецкому подготовить добротное интервью и отправить его в «Литературную газету».

– Не опубликуют, – коротко возразил Михаил Михайлович.

– Почему это не опубликуют? – запальчиво стал я ему возражать. – Я в «литературке» печатаюсь уже несколько лет, меня там знают, еще как опубликуют.

Это была полуправда. В «Литературной газете» у меня действительно к тому времени было несколько публикаций, но вряд ли мое имя в этой авторитетной газете было хорошо известно. Впрочем, преувеличение, как известно, это ложь честного человека, а формально я говорил правду.

– Ну что ж, попробуй, – без всякого энтузиазма согласился сатирик.

Покорпев несколько дней над текстом, я отправил интервью со Жванецким в «Литературную газету». Оттуда – ни слуху, ни духу. Пытался выяснить, что происходит – никакого толку. И вдруг через полгода кто-то из приятелей звонит мне в редакцию и с восторгом рассказывает, что сегодня утром прочитал интервью со Жванецким в «литературке». Уж не знаю, что там произошло, может просто к тому времени со Жванецкого табу сняли, но только я был чрезвычайно горд, что сдержал слово и не опозорился перед этим выдающимся человеком.

МАГОМАЕВ БЕЗ ПРОПУСКА

В Ташкент на гастроли приехал Муслим Магомаев. Весь город был заклеен его афишами. Очереди у билетных касс концертного зала стояли, в полном смысле слова, круглосуточно. Поклонники толпами атаковали проходную зала, желая проникнуть за кулису и получить автограф любимого певца, а если повезет, то и на концерт остаться. Предвидя такое поломничество, директор Узбекской госфилармонии Амо Рубенович Назаров издал строжайший приказ никого без пропуска не пускать. Он вызвал всех вахтеров к себе в кабинет и, постукивая ладонью по столу, грозно предупреждал: «Ни один человек без пропуска чтоб не прошел. Исключения ни для кого быть не должно. И артисты, и осветители, и весь наш технический персонал могут пройти через проходную только при предъявлении пропуска. Вся ответственность лежит на вас»,

Осознав всю важность возложенной на них миссии, вахтеры торжественно пообещали, что не только человек, но и муха в концертный зал без пропуска не залетит.

У меня, немногого из счастливчиков, пропуск в концертный зал был, но у моих друзей это вызвало не зависть даже, а раздражение. Они упрекали меня в эгоизме, в том, что не хочу способствовать в их приобщении к великому эстрадному искусству. Ну, и так далее. Упреки достигли апогея, когда один из приятелей, стажер узбекской оперы Рахим Шакиров умерил разгоравшиеся страсти:

– Друзья, я хорошо знаком с Назаровым, сегодня же вечером пойдем к нему, возьму для вас пропусков столько, сколько понадобится.

– Пойдем сейчас, – подзадорил один из нас Рахима. – Чего до вечера тянуть?

– Э нет! – живо возразил Рахим, наполняя очередной стакан пивом. – Сегодня у меня особый день. – Он поднялся и торжественно произнес. – Предлагаю всем поднять эти стаканы и выпить за смерть стажера Рахима Шакирова и рождение новой оперной звезды Рахима Шакирова.

Все враз загалдели (сначала, правда, выпили), стали наперебой спрашивать, что такого сегодня произойдет. С той же торжественной напыщенностью Рахим поведал, что сегодня дебютирует на сцене Большого театра оперы и балета имени Алишера Навои в крупной самостоятельной роли. Рахим ни на грамм не сомневался, что уже завтра утром он получит должность солиста, максимум через полгода станет заслуженным артистом республики, потом лауреатом, ну и так далее. С каждой вновь открытой бутылкой пива творческая звезда Рахима разгоралась все ярче и ярче, взлетала все выше и выше. Собравшееся общество дружно порешило, что негоже в такой день не разделить с другом его бурный успех и мы всей веселой компанией отправились в театр, благо что до начала спектакля времени оставалось совсем немного. Все6 же по дороге мы, уступив настояниям Рахима, заглянули в театральный служебный буфет, где выпили за его несомненный успех по бокалу холодного шампанского.

Заняв на самой верхотуре запыленный балкончик, стали ожидать появления друга на сцене. И вот он появился: в камзоле, белом парике и с подносом в руках, на котором покоился какой-то прямоугольный листок. Рахим сделал шаг вперед и пропел: «Вам письмо, граф.» После чего зал обрушился хохотом так, что, казалось, сейчас рухнут с потолка гигантские хрустальные люстры. В голос смеялся партер, гоготал амфитеатр, повизгивали от смеха музыканты в оркестровой ложе – будущая звезда оперы появился на сцене в камзоле, парике, но… в джинсах.

Стоит ли рассказывать, что в тот вечер мы Рахима так и не дождались?

Тем временем начало гастролей Магомаева приближалась и вот, наконец, кумир приехал в концертный зал на свою первую репетицию. Не привлекая ничьего внимания, он прямо из машины прошмыгнул в проходную и направился было во двор филармонии, как его остановил грозный окрик вахтера: «Пропуск давай».

– Да я на репетицию, – беспечно ответил народный артист СССР.

– Пропуск давай, – послышалось в ответ.

– Отец, у меня вечером концерт, я – Муслим Магомаев, – все так же терпеливо, не раздражаясь, стал урезонивать излишне рьяного служаку певец.

–Пропуск давай.

Магомаев оторопел. Его ну пускали и пускать, видимо, не собирались, хотя прямо на него со стены смотрело с афиши его же собственное изображение. А рядом улыбался с плаката заслуженный артист Узбекистана Юнус Тураев, певец очень популярный в республике. Муслим подозвал вахтера, показал ему на свое изображение:

– Вот, смотри, отец, на меня и смотри на этот портрет. Вот здесь написано: «Народный артист Советского Союза Муслим Магомаев.» Это я. А теперь посмотри на меня. Это тоже я.

– Хоть сам Юнус Тураев, – упрямо твердил старик-вахтер. – Пропуск давай.

Х Х

Х

В отделе писем я появлялся все реже и реже, ссылаясь на оперативные задания, стал пропускать еженедельные редакционные летучки, где проводился обзор номеров «Правды востока» за минувшие семь дней. Но тут уж Иван Капитонович Костиков навел порядок быстро, объяснив мне, что летучка – это наша профессиональная школа, а кому, как ни мне, малолетке, надлежит учиться, учиться и учиться. Выволочка завершилась предупреждением, что следующее замечание в виде выговора будет занесено в трудовую книжку. И такой повод я Ивану Капитоновичу вскоре чуть было не представил.

Была у нас в редакции рубрика «Из зала суда». Кочевал она из отдела в отдел, пока не осела в наших «письмах и жалобах» и не была всучена мне в виде очередной нагрузки. Особых хлопот рубрика эта мне не доставляла. Всего-то и забот было раз в неделю смотаться в городской суд, отобрать копии уже вступивших в силу приговоров по каким-нибудь более или менее привлекательным делам, да настрочить информацию – большего объема рубрике не предоставляли, да она того, признаться, и не заслуживала. Таким образом оказался у меня в руках приговор по делу о взяточничестве и мошенничестве преподавателя кафедры истории КПСС Ташкентского политехнического института доцента Мухамедзянова. Брал этот мерзавец деньги с родителей абитуриентов, придумав незатейливую схемку – если абитуриент поступал, деньги оставлял себе, если проваливался на экзаменах, деньги возвращал. Оседало у него, по его разумению, не так много, как хотелось, и он решил свою деятельность усовершенствовать. Стал уговаривать доцента-математика ставить неправедные «пятерки» на вступительных экзаменах абитуриентам, на которых укажет. Математик отказался, пояснив, что занимается частным репетиторством абитуриентов, деятельность его вполне законна и к тому же дает хороший приработок к институтскому жалованью. Мухамедзянов настаивал, даже угрожать стал. Тогда математик пригрозил, что обратится за помощью в прокуратуру. Мухамедзянов решил строптивого коллегу наказать, сам накатал жалобу в прокуратуру, где обвинил математика в том, чем сам занимался. В процессе следствия правда выплыла наружу, Мухамедзянова за взятки, мошенничество и клевету осудили на восемь лет. Заметка об этом была опубликована в газете.

Прихожу как-то утром на работу и тотчас вызывает меня к себе Костиков. В его кабинете развалился в кресале вальяжный мужчина, перед которым лежала пачка американских сигарет и изящная зажигалка. Собственно, это меня больше всего удивило – Капитоныч не курил и курить в его кабинете не смел никто.

– Вчера за вашей подписью в нашей газете была опубликована заметка про преподавателя Мухамедзянова. В процессе подготовки этого материала вы с ним встречались?

– Помилуйте, Иван Капитонович, как же я мог с ним встретиться, если приговор вступил в законную силу и человек уже в тюрьме. Мы и рубрику эту ведем только по материалам суда.

– Ну что ж, тогда познакомьтесь, – несколько даже торжественно произносит зам главного и представляет мне своего визитера. – Это товарищ Мухамедзянов. Жив, здоров и, как видите, на свободе.

– Вы не можете быть на свободе, вы должны быть в тюрьме, – ляпнул первое пришедшее в голову.

– Ох, что тут началось. Мухамедзянов утирал несуществующие слезы, Костиков своим скрипучим голосом упрекал меня в том, что я не только оболгал кристально честного человека, но не хочу признавать своей вины. Издали он показал мне, хотя ознакомиться не позволил, какие-то бумаги, которые якобы признавали Мухамедзянова невиновным.

Закончилось это тем, что Костиков твердо заверил оскорбленного мной посетителя: виновный будет наказан самым строгим образом вплоть до увольнения.

Выйдя из кабинета зама, я, стремглав, бросился к телефону. В горсуде мне порекомендовали обратиться в прокуратуру. Из прокуратуры перезвонили через минут пятнадцать и сообщили: такого не может быть, потому что не может быть никогда. Мухаметзянова всего три месяца назад этапировали к месту лишения свободы, он даже физически не мог ответ на какую-либо жалобу получить. Прокурорских это дело явно заинтересовало, одна из работников прокуратуры пообещала даже через часок сама в редакцию подъехать, чтобы все детали уточнить. Но тут меня вызвали «на ковер». В кабинете у Тимофеева уже находился и Костиков. Он и докладывал. Шеф слушал хмуро.

– Что скажешь? – обратился ко мне.

– Я только что разговаривал с прокуратурой города. Через час, кстати, должна подъехать прокурор по надзору. Но они утверждают, что этого быть не может. По всем документам Мухамедзянов числится отбывающим срок наказания и никто его на свободу не выпускал.

– Довольно запутанная история, – определил Николай Федорович.

– Ничего тут запутанного нет, – горячо возразил его зам. – У них там левая рука не ведает, что делает правая. Человека оправдали, а к ним бумаги не поступили, либо валяются где-нибудь. Я предлагаю Якубову сначала объявить выговор, а когда мы во всем разберемся, будем принимать окончательное решение.

– Интересное кино!– забыв о субординации, завопил я.– Еще ничего не доказано, а мне уже выговор. Вот через час из прокуратуры приедут, пусть пояснят, как такое могло получиться.

– Действительно, Иван Капитонович, с выговором спешить некуда, Если виноват – накажем. Но сначала разберемся. Работника прокуратуры, как приедет, сразу приглашай ко мне.

Разматывание этого клубка заняло почти месяц. Дело оказалось совсем непростым. За крупную взятку кто-то из конвойных следственного изолятора в момент. Когда Мухамедзянова должны были этапировать в лагерь, помог ему бежать. Пару месяцев он отсиделся у родственников дома, потом начал потихонечку и в город выходить, даже, нахал, в свой институт заглянул. Уверовав, что ничего ему больше не грозит, вернулся в собственную квартиру. Мухамедзянов даже состряпал, правда, весьма неумело и оттого небрежно, фальшивое постановление Верховного суда СССР о своем оправдании. И вдруг – заметка в «Правде Востока». Вот он и ринулся в редакцию изображать из себя невинно оскорбленного. Сидел бы тихо, поди знай, может, так бы все и обошлось. Но пришлось ему снова на этап отправляться.

А тем временем в Ташкенте началась декада литературы и искусства РСФСР. Все мобильные журналисты редакции были брошены на освещение декады. Мне поручили разыскать выдающегося композитора Соловьева-Седого и взять у него интервью. Я легкомысленно обрадовался, но только к вечеру удосужился выяснить, за что же мне такая честь оказана. Выяснилось, что в партийной резиденции, где поселили композитора, он практически не появляется. Все попытки моих коллег взять у него интервью были тщетными. А высокое начальство в ЦК по этому поводу гневается. Но не напрасно проторчал я несколько часов в вестибюле резиденции. Услышал-таки, как дежурная кому-то по телефону сказала, что Соловьев-Седой просит через два часа прислать за ним машину к гостинице «Дустлик».

«Дустлик» ( в переводе с узбекского «Дружба» была зачуханной стандартной девятиэтажкой, где преимущественно останавливались туристы, приезжающие с периферии. Но думать о том, чего там понадобилось Соловьеву-Седому было некогда. Помчался в «Дустлик», благо недалеко было. Запыхавшись, спрашиваю у дежурной: «Вы здесь случаем композитора Соловьева-Седого не видели?» Был только что, сосиски ел, а потом на этаж поднялся, тут его музыканты живут. Вот, автограф мне оставил, сказал, что через полчасика заглянет». Это была удача. Я занял в буфете место таким образом, чтобы виден был весь вестибюль.

И снова мое терпение было вознаграждено. Минут через сорок я увидел, как по лестнице спускается высокий полный седовласый человек в светлом летнем костюме. Золотая Звезда Героя не оставляла никаких сомнений: передо мной автор знаменитых «Подмосковных вечеров», народный артист СССР, лауреат Ленинской премии Василий Павлович Соловьев-Седой.

– Нашли все-таки, засранцы, – без всякого, впрочем, раздражения, произнес Василий Павлович, когда я, поздоровавшись, представился. – Ну и чего тебе от меня надобно, старче? – Выслушав, присел за столик, приглашающее прихлопнул ладонью соседний стул и осведомился о неожиданном. – Портвейну выпьешь? Дивный тут у вас портвейн, нигде такого не пробовал. – И, не дожидаясь ответа, окликнул буфетчицу. – Лизонька, нам нектару вашего пару стаканчиков, ну и батончик шоколадный.

Выпили. Поговорили о несносной азиатской жаре. Повторили. Василий Павлович категорически запретил мне платить. Снова поговорили о чем-то несущественном. Он глянул на меня сожалеюще.

– Ждешь, когда с вопросами своими приставать можно будет? Фигу тебе, никаких вопросов. – Полез в карман пиджака, достал многократно сложенный глянцевый листок. – Вот тебе буклетик, тут про меня все написано, читай и пиши, чего хочешь, я в претензии не буду. – И добавил с горечью. – Все равно нового обо мне уже писать нечего. Так что давай еще по единой, да разбежимся, а то мне архаровцев своих блюсти надо, кабы чрезмерно не увлеклись они до концерта вашими напитками.

На ту же декаду, в составе труппы Ленинградского театра оперы и балета имени Кирова (знаменитого Мариинскогог театра) приехала и народная артистка России знаменитая балерина Валентина Ганибалова. Жили мы когда-то в одном дворе и в те детские годы были неразлучны. Ташкентские коммунальные дворы – явление особое. Году в сорок четвертом эвакуированным выделились участки земли и кое-какой стройматериал, из которого они строили немудрящие домики, объединенные общим двором. Во дворах играли в домино, собирались по праздникам за одним столом, обсуждали, как поется в известной песне, и браки, и аборты. Валька была у нас во дворе чуть не единственной девчонкой, по крайней мере, среди ровесниц. Мы гоняли босиком мяч, в лапту, еще какие-то детские игры. Потом гибкую длинноногую девчонку приметила жившая рядом преподаватель Ташкентского хореографического училища и стала наша Валька балериной. Это от нее впервые услышал я мудреное слово «фуэтэ», узнал, что такое пуанты, на которых она, демонстрируя, выплясывала в своей комнате.

После разрушительного ташкентского землетрясения 1966 года, наши «карточные домики» развались, сначала жили в палатках, установленных прямо на улице, потом всех расселили в разных концах города. Позже моя всезнающая бабушка рассказывала, что Валя с блеском закончила училище, ее пригласили в Ленинград. Потом и в печати нет-нет встречал рецензии о талантливой балерине Ганибаловой. Вот только встретиться ни разу не довелось. Увидев афишу декады, где крупным шрифтом было набрано имя Валентины, я написал небольшое такое ностальгическое эссе. Спустя пару дней снимаю в редакцию телефонную трубку и слышу незнакомый женский голос: «Ты зачем же, паразит, написал, что я в детстве босиком бегала. Теперь люди подумают, что носить нечего. Ты б еще написал, как я на горшке без трусов сидела.

– Валька, ты, что ли? – скорее догадался, чем узнал ее я.

– Конечно, я. Сегодня у нас выходной, давай увидимся. Задам тебе перцу за твои писульки.

КРЕСЛО В ПОРТФЕЛЕ

Как-то приехал в Ташкент на гастроли известный эстрадный сатирик Илья Набатов. Это нынешнему поколению его имя ничего не говорит. А в пятидесятые-семидесятые годы ХХ века Илья Семенович блистал на эстраде, возглавлял огромные сценические группы и популярность его ну разве что Аркадию Исааковичу Райкину чуть-чуть уступала. В те годы я дружил с конферансье ташкентского мюзик-холла Владимиром Лапиным и вот друг решил, как сам сказал, сделать мне сказочный подарок, взять с собой на встречу со своим старым учителем – Ильей Набатовым. Начинающий репортер, я тогда и мечтать не смел об интервью со звездой такой величины, потому благодарил Лапина горячо и искренне.

О друге своем замечательном я просто обязан хоть коротко рассказать, ибо человек он был талантливый и судьбы необыкновенный. Выросший в семье крупного советского чекиста, юный Воля в неполные восемнадцать лет, умудрился прорваться на фронт, воевал, был контужен, награжден несколькими боевыми наградами, в том числе и орденом Красной Звезды. После войны юный офицер служил оперативным помощником коменданта Кремля, вращался в кругу так называемой золотой молодежи, Среди его друзей были дети Сталина, Микояна, Молотова, других советских руководителей. Но в сорок седьмом рассказал Лапин не в том месте не тот анекдот и не спасли его ни всемогущий отец, ни собственная высокая кремлевская должность. Собственно отец отреагировал на арест шалопая-сына истинно в духе того времени. «Партия не ошибается, сказал он и добавил: Раз арестовали, значит, виноват». Когда, шесть лет спустя, вернувшись из сталинского лагеря, сын напомнило отцу его фразу, тот заявил: «Партия ошиблась, партия свою ошибку исправила», и счел разговор на эту тему исчерпанным.

В лагере Володя организовал художественную самодеятельность, а поскольку арестовали его за анекдот, он теперь веселил анекдотами зэков, так как рисковать уже было нечем. На свободу он вышел с кучей болезней и твердым намерением стать профессиональным эстрадным артистом, определив свой будущий жанр как конферанс. Он работал в эстрадных коллективах Ленинграда, Литвы, где, кстати, стал лауреатом Госпремии этой республики, потом на него обратил внимание сам Набатов и Лапин несколько лет работал с известным мэтром бок о бок. В Ташкент его занесла любовь к худенькой девушке Ирине, ради которой он пожертвовал даже московской пропиской. Был он в узбекской столице очень популярен, считался острословом номер один, друзей имел повсюду множество, к нам в редакцию заходил как в дом родной и мы с ним, несмотря на существенную разницу в возрасте, сдружились легко, как-то незаметно перешли на «ты», вместе проводили свободное время и я охотно ходил на его концерты. К тому же Лапин был горазд на всякие шутки и розыгрыши, таких выдумщиков свет еще не видывал.

Однажды собрались мы у него дома большой компанией встретить Новый год. Все почти собрались, а хозяина нет. Жена его Ирина тоже делает вид, что не знает, почему муж задерживается. Пора уже было к столу садиться, но как сядешь без хозяина? И вот когда напряжение достигло кульминации, из кухни выкатили стол на колесах, а на столе покоилось «главное новогоднее блюдо» – сам Воля, обложенный апельсинами и конфетами.

По дороге в гостиницу на встречу с Набатовым Воля поведал мне немало забавных историй, связанных с его бывшим наставником. Среди них была и такая.

– Познакомился я как-то с одной переводчицей из Интуриста, – рассказывал Воля. – Девчонка была диво как хороша, ухаживал я за ней самозабвенно и однажды, желая похвастаться столь высоким знакомством, представил ее Илье Семеновичу. Расплата за легкомыслие и фанфаронство последовала тут же. Набатов отвел меня в сторону и без обиняков заявил: «Воля, люди в войну хлебом делились, отдай девушку». Я чего-то там лепетал о любви, но все было впустую. В общем подхожу я к своей девушке и говорю: «Лена, тебя Набатов к себе в гости приглашает». У той аж глаза от такого известия загорелись. Ах, ты, думаю, вертихвостка, меня променяла на старого перца. И решил я им отомстить. Везу ее на такси к дому Набатова и проникновенно так вру:

– Понимаешь, Леночка, должен тебя предупредить. В годы Отечественной войны Илья Семенович ездил с фронтовой бригадой. Однажды во время концерта на передовой началась бомбежка и Набатову осколком оторвало…

– Что оторвало? – спрашивает эта наивная дурочка.

– Ну, – помялся я, – в общем, оторвало ему мужской достоинство. И врачи ему поставили гуттаперчевую трубку. Старик по-прежнему любит красивых девушек, но когда входит в раж, о своем недостатке забывает, а потом страшно этого стесняется и ужасно переживает. Так что если он начнет за тобой слишком уж активно ухаживать, ты как-то с этой ситуации интеллигентно, чтобы его не обижать, соскользни.

– А дальше события развивались так, – со вкусом рассказывал Лапин. – Выпили они вина, о том, о сем поговорили, Набатов завел патефон и Ленку на танец приглашает. Танцует, к ней прижимается, в ушко всякие слова нежные шепчет. А та отстраняется и пытается держать дистанцию. Потом не выдержала и брякнула: «Илья Семенович, не надо. Я все знаю». «Что ты знаешь?», удивляется тот. «Все знаю, говорит, что у вас там гуттаперчевая трубка и вы потом переживать будете». Старик от этого навета так разнервничался, что поспешил дорогую гостью выпроводить.

– Ну, а потом-то вскрылось, что это ты все подстроил? – спрашиваю друга.

– Да ты что! Он бы меня в порошок растер. Так что гляди, сам где-нибудь среди эстрадников не проболтайся об этой истории.

Приехали мы в гостиницу и застали Набатова под тремя шерстяными одеялами, простуженного, с температурой. Встреча со своим ученикам, правда, возымела целительное свойство, Набатов приободрился, выпил глинтвейна, со вкусом закурил длинную папиросу и началось у них ; «А помнишь, а помнишь…» Впрочем, воспоминания мэтров эстрады были мне чрезвычайно интересны, я слушал, как говорится, открыв рот и боясь пропустить хоть слово. Поведал Илья Семенович и такую историю.

Известный советский эстрадный артист Смирнов-Сокольский, рассказывал Набатов, приехал на гастроли в Ленинград. Остановился в старинной гостинице в люксе, где мебель была исключительно антикварной. После очередного концерта был приглашен на банкет с обильным угощением, изрядно там выпил и прекрасном расположении духа поздно ночью верн6улся в свои апартаменты. Перед сном решил он по многолетней привычке выкурить папиросу, устроился в глубоком старинном кресле, поймал на радиоволне какую-то джазовую мелодию и вскоре задремал. Проснулся от резкого запаха чего-то паленного и с ужасом увидел в кресле ужаснувшую его дыру с отвратительными черными подпалинами. Ночь прошла в кошмарах, а по утру ринулся актер в магазин «Пионер», где в соответствии с продуманным за ночь планом приобрел лобзик. Вернувшись в отель, Смирнов-Сокольский заявил дежурной, что разучивает сейчас тексты для нового эстрадного концерта, а потому в номере у него повсюду разбросаны бумаги, которые ни в коем случае трогать нельзя, а посему пока в апартаменты пусть, дескать, никто из обслуживающего персонала не заходит, его не беспокоит, а он и без уборки обойдется. В номере артист энергично принялся за дело и уже через каких-нибудь пару часов антикварное кресло превратилось в груду мелких полешек. Упрятав все это безобразие в платяной шкаф за плотными вешалками с одеждой, престарелый проказник за несколько дней обломки бывшего антиквариата вынес партиями в пузатом своем портфеле. Прошли гастроли, Смирнов-Соокльский покидал Ленинград, а перед тем, как выписаться из гостиницы, к нему в номер поднялась администратор.

– Позвольте, – удивилась она, – в номере было два кресла, а теперь только одно.

– Помилуйте, голубушка, – пробасил артист. – Кресло было одно.

– Да как же одно, когда я точно помню, что два, вот у меня и в книге учета инвентаря записано, что два, – упорствовала администратор.

– Ну знаете, – деланно обиделся гость. – Это у вас в записях явно какая-то ошибка. В конце-концов, я надеюсь, не думаете же вы, что я ваше кресло в своем портфеле вынес…

ЕГО ВЕЛИЧЕСТВО РАЙКИН

Аркадий Исаакович Райкин приехал на гастроли очень больным. Позже выяснилось, что это был один из последних, если не последний в жизни гастрольный тур великого артиста. Видно, худо ему стало еще в самолете: пилот сообщил земле, у трапа уже дежурила «скорая помощь» и Райкина отвезли не в гостиницу, а сразу в больницу. Врачи категорически запретили ему выступать, но глянул на стоявшего рядом администратора концертного зала, своим неповторимым тихим голосом с улыбкой спросил: «Афиши расклеены? Ну, вот видите, доктор, афиши уже расклеены, как же можно сорвать концерт?» И вот на сцену своей стремительной походкой выходит Райкин – высокий, стройный, в супермодном кремовом костюме. Лишь седая прядь выдает в нем немолодого человека. Он читает два монолога, убегает со сцены, падает за кулисами на специально подготовленный диванчик, врачи делают ему укол и через буквально несколько минут Его Величество Артист – снова на сцене.

Я стоял за кулисами и понимал, что ни о каком интервью и речи быть не может. Конечно, это было в высшей степени непрофессионально, но у меня и язык бы не повернулся еще и своими вопросами мучить этого, едва держащегося на ногах человека. Райкин заметил меня сам.

– А что это вы, молодой человек, там скромненько в уголке жметесь?..

Я представился, сказал, что хотел бы задать несколько вопросов, но понимаю, что, мол, Аркадию Исааковичу не до того.

– Ну отчего же? – возразил вдруг Райкин. – Пока делают укол, я все равно бездельничаю. Спрашивайте. Только уж не обессудьте, если прервусь на полуслове, с выходом на сцену задерживаться не стану.

Врачи зашипели на меня, аки клубок растревоженных ядовитых змей, но Райкин уже жестом пригласил меня присесть рядом с ним.

Это было самое странное и самое прекрасное интервью в моей жизни. Оно прерывалось каждые три-четыре минуты, потом через минут пятнадцать-двадцать снова возобновлялось. Я напрягал слух, что не пропустить ни единого слова, произнесенного шелестящим шепотом этого, уже смертельно больного гения, а через минуту тот же голос уже гремел со сцены.

ГОЛОС СТРАНЫ

Накануне Дня Победы мне нужно было взять интервью у легендарного радиодиктора, народного артиста РСФСР Юрия Левитана. Того самого, кто читал во время войны все сводки Совинформбюро и про которого Гитлер сказал: «Возьмем Москву, первым делом Левитана повешу».

Юрий Борисович, несмотря на преклонный возраст, все еще работал, был очень занят и интервью со дня на день откладывалось. В конце-концов я не выдержал, наговорил Левитану по телефону каких-то дерзостей и даже упрекнул в том, что он-де скрывает одну из ярчайших страниц истории Великой Отечественной войны, коли не желает о себе рассказывать. На этот демарш Юрий Борисович неожиданно для меня не только не обиделся, но даже рассмеялся:

– Ну, раз вы считаете, будто я что-то утаиваю от истории, то я обязан это заблуждение опровергнуть. Приезжайте немедленно.

Почти час мы говорили с ним о годах войны, потом он извинился, сказал, что вот теперь-то ему действительно уже надо идти в студию.

– Но я компенсирую вам долгое ожидание, – сказал Юрий Борисович. Он открыл одну из лежащих на его столе папок, достал оттуда фотографию и протянул ее мне. – Это вам на память. Редчайший, можно сказать, уникальный снимок Юрия Гагарина. Это первое посещение Юрием Алексеевичем телевизионной студии на Шаболовке.

АНЕКДОТЫ ПО СЕКРЕТУ

Популярный артист Одесского театра музыкальной комедии Михаил Водяной был на гастролях в Ташкенте. На улицах его узнавали, шептались вслед: «Попондопуло идет». Именно после этой роли в фильме «Свадьба в Малиновке» артист получил особую известность и признание публики.

В те годы Михаил Водяной в артистической среде считался непревзойденным рассказчиком анекдотов, которых знал множество. После очередного концерта мы ужинали вместе. Нас, журналистов, было, кажется, человек пять, гость пришел с женой. Во время ужина стали «травить» анекдоты. Увлеклись и засиделись до утра. Уже уходя, Водяной пробурчал довольно обиженно:

– Больше в Ташкент никогда не приеду.

– Мы вас чем-то обидели?

– «Обидели», – передразнил он. – Не обидели, а оскорбили. Можно сказать, в самую душу плюнули. Вот уж никогда бы не подумал, что в каком-то Ташкенте могут знать анекдотов больше, чем их знает сам Водяной, – но тут не выдержал своего собственного тона, рассмеялся и похвалил. – Молодцы, ребята. Только уговор, об этом никому ни слова. Договорились?

Х Х

Х

ГЛАВА 4

…Придумал новую рубрику, назвав ее «Город знакомых лиц». Идея такова – рассказать о работе тех, с кем жизнь сталкивает нас повседневно: с водителями автобусов и сантехниками, мастерами по ремонту телевизоров и теледикторами… Короче, для репортера нескончаемая тема. Совершенно неожиданно рубрика эта изменила мою жизнь круто и решительно.

Ответственным секретарем работал у нас Серафим Васильевич Мельников, этакий газетный зубр. Начинал он еще в конце тридцатых, всю войну прошел военным корреспондентом, после ранения оказался в местном госпитале, да так в Ташкенте и остался. По традиции, ответственного секретаря официально величали начальником штаба, мы же называли его, и в глаза и за глаза, попросту «дед». Дед был немногословен, верстая и переверстывая газетные полосы, чуть ли не сутками не выходил из своего кабинета, изводя за день по нескольку пачек «Казбека» – другого курева не признавал. Превыше всего Серафим Васильевич ценил в газете репортаж и оперативную информацию. Когда на наших страницах появился «Город знакомых лиц», дед заявил мне ворчливо:

– Ты долго еще с этим бабьем в письмах ошиваться будешь? Пора тебе в отдел информации перебираться, да ножками, ножками потопать.

– Кто ж меня в информацию возьмет?

– А сам-то хочешь?

Хочу ли? Да я мимо двери с табличкой «Отдел информации, репортажа, спорта и военно-патриотической работы «Правды Востока» без горестного вздоха не проходил. С обитателями комнаты за вожделенной дверью общаться почти не приходилось – они вечно спешили и, как положено, репортерам жили по принципу «волка ноги кормят».

Видно, дед завел со мной разговор об отделе информации не ради красного словца. Перевод состоялся уже через пару дней. Не успел я еще прижиться на новом месте, мне позвонили со студии телевидения и попросили приехать. Стройная женщина-редактор с копной медно-рыжих волос сказала, что по одной из тем рубрики «Город знакомых лиц» хочет сделать передачу, а мне предложила написать сценарий и самому стать ведущим этой передачи. В такую удачу трудно было поверить. Я знал, что кое-кто из наших мэтров пишет сценарии телевизионных передач и даже документальных фильмов, но сам об этом и мечтать не смел, таким это казалось мне невероятным.

– Сроки сжатые, – предупредила редактор Инна Гузаирова. – Всего неделя, больше ждать не могу. Успеете?

– Зачем мне неделя? Сегодня ночью напишу, завтра с утра привезу.

Она глянула на меня подозрительно: «Что-то я среди авторов нашей студии вас не помню. Вы разве сценарии уже писали? Ах, нет! Так с чего же вы взяли, что телевизионный сценарий можно за одну ночь написать?

Редактором Инна оказалась строгим, взыскательным и вкусом обладала отменным. Так что мне повезло. Нянькалась она со мной-несмышленышем в сценарном деле бережно и без раздражения. Через три недели моя первая в жизни телевизионная передача была готова к эфиру. Никаких записей не было. За несколько часов до включения так называемая трактовая репетиция в студии, и – добро пожаловать в прямой эфир. Репетиция, как признала Инна, прошла неплохо. «Только ты излишне скован, заметила она. До эфира еще два часа, постарайся расслабиться. Погуляй, отдохни где-нибудь в тенечке и приходи на эфир.

Я погулял до ближайшего бара, употребил коньячку и, расслабленный крепким напитком и сорокаградусной жарой, вернулся в студию.

– Расслабился? – спросила Гузаирова.

– Угу, – промычал я, стараясь не дышать в ее сторону.

– Да, вот еще что. Чуть не забыла тебя предупредить. Все новички грешат тем,что пытаются из студии подать своим родным или знакомым какой-нибудь знак, специально для них предназначенный. Не вздумай этого делать. Передачи оцениваются по пятибалльной системе. За такие вот

Знаки в эфире худсовет один балл сразу снимает. Ну, с Богом, – напутствовала Инна.

Передача шла, как по маслу. Я не испытывал никакого страха перед красным глазком телекамеры и, как потом сказали, вел себя вполне естественно, а для новичка, так просто отлично. Мешало мне одно. В студию муха откуда-то залетела. Эта паразитка мало того, что несносно и противно жужжала, она еще все время летала миом моего лица, раздражая меня безмерно, хотя я старался и не обращать на нее внимания.. Потом муха обнаглела вовсе и уселась мне прямо на щеку. Это было уже выше моих сил, я взмахнул рукой, пытаясь поймать нахалку, но только спугнул ее. Когда передача закончилась, первой в студии ворвалась Инна. Она поблагодарила всех участников, мило с ними попрощалась, каждого чмокнув в щечку, а на меня накинулась с упреками:

– Я ж тебя предупреждала, никаких знаков. Мы уже на чистую «пятерку» шли, и вдруг ты руками размахался…

– Да ничего я не махал, – перебил я Инну. – У вас в студии муха летала. Села мне на морду и жужжит. Что мне делать оставалось, я ее и смахнул.

История моего дурацкого теледебюта обошла всю студию, вызывая всеобщий хохот, веселье и различные творческие комментарии. С тех пор, когда я подавал заявку на сценарий очередной программы, кто-нибудь непременно да спрашивал: «Это какой Якубов? Который мух ловит?» Тем ни менее, с легкой руки Инны Гузаировы телевизионные и киносценарии пишу я и по сей день.

КОСМИЧЕСКИЕ ТАЙНЫ

Группу журналистов узбекских республиканских изданий пригласил чрезвычайный и полномочный посол Монголии в СССР. Был он деловит и потому краток:

– Сегодня в жизни наших стран произошло важное событие. Принято решение о полете на околоземную орбиту международного космического экипажа в составе летчика-космонавта СССР Владимира Джанибекова и монгольского космонавта, имя которого я пока назвать не могу. Однако в этом пакете, – и посол показал внушительных размеров засургученный конверт, – содержится полная биография нашего земляка. Как только поступит официальное сообщение о запуске космического корабля, я смогу сообщить прессе6 все данные о монгольском космонавте.

Собственно, на этом пресс-конференция завершилась. Владимир Александрович Джанибеков к тому времени уже один полет совершил и е56го биография мне, как никому иному, была известна досконально. Когда его корабль еще только совершал первый виток вокруг орбиты, краткие данные о космонавте-43 сообщили в информационной программе «Время». В том числе, было сказано, что выпускник Ташкентского суворовского училища Джанибеков занимался тяжелой атлетикой и даже являлся чемпионом Узбекистана в этом виде спорта. В течение вечера я обзвонил всех известных мне тренеров по штанге, один из них некогда работал в суворовском училище, подсказал имя ближайшего друга Джанибекова. Им оказался известный к тому времени тренер по самбо Геннадий Александрович Калеткин, которого друзья по-свойски называли старым суворовским прозвищем «кадет». Время было позднее и все же рискнул. Звоню Калеткину домой, к телефону подходит его жена.

– Достал ты со своими интервью, ни днем ни ночью от тебя покою нет, – заворчала она. – Гена час назад из Испании прилетел, только что спать лег. До утра, что ли, не можешь подождать со своими медалями.

– Да меня не медали интересуют. Мне с ним о космосе поговорить надо.

Короче, я уговорил подозвать Гену к телефону и он мне действительно много интересного рассказал про друга юности. А в конце посоветовал обязательно найти в Ташкенте их бывшую учительницу английского языка, у которой «Вовка любимчиком был и вроде они до сих пор переписываются».

Стоит ли говорить, что уже утром в одной из ташкентских школ я разыскал Галину Михайловну Родионову, умолил ее прервать уроки, мы поехали к ней домой и она показала мне несметные богатства: детские и юношеские фотографии Володи, вымпел, привезенный с орбиты космонавтами экипажа «Союз-Аполлон», и много все другого, что по достоинству сумеет оценить только по крупицам собирающий информацию репортер. Одним словом, биографический очерк о доселе никому не известном земляке оказался отменным. Кстати, это не моя оценка. Это оценка самого Владимира Александровича.

…Точно также, как и в прошлый раз, сообщение о космическом полете прозвучало в вечерней программе «Время». Диктор сообщил, что командиром экипажа является летчик-космонавт СССР полковник Владимир Александрович Джанибеков, назвал и имя монгольского космонавта, запомнить которое с первого раза не было ни малейшей возможности, столь экзотически оно звучало. И тут я вспомнил сова посла, который заявил, что конверт с биографией сможет открыть только после официального объявления о полете. Я ту же принялся накручивать телефонный диск. После целого ряда бесполезных звонков, наконец, удалось соединиться с дежурным дипломатом. Он выслушал мою просьбу, согласился переговорить с послом, но предупредил меня: «Господин Якубов, вы нарушаете все протокольные нормы, требуя разговора с чрезвычайным послом в столь неурочное время. Я обязан буду информировать о вашем звонке МИД Узбекской ССР.

– Информируйте, – легкомысленно согласился я. – Только с послом соедините.

Посол, несмотря на позднее время, вовсе моей просьбой раздосадован не был, похоже, вообще принял ее как должное. Он внятно зачитал мне биографию монгольского космонавта, раздельно назвав его имя – Жургамеддин Гуррагча.

На следующий день вместе с поздравлением коллег я принимал и очередной выговор, утешив себя, что подобные выговора для репортеров важнее премий. А вечером я получил персональное приглашение посла Монголии, краснея от смущения, но и от удовольствия, выслушал по поводу своей оперативности массу комплиментов и даже получил на память какой-то сувенир.

А спустя год, в самом центре Ташкента, на проспекте космонавтов открывался бюст дважды Герою Советского Союза летчику-космонавту Владимиру Джанибекову. К тому времени мы уже были хорошо знакомы. Володя увлекался живописью, он близко подружился с известным скульптором Яковом Шапиро и, приезжая в Ташкент, чаще всего останавливался в его мастерской, где не только отдыхал, но и напряженно работал за мольбертом. В мастерскую Яши Шапиро я и отправился вечером за очередным интервью с космонавтом в связи с открытием бюста. Но Джанибеков, опередил мои вопросы:

– Говорить будем о чем угодно, только не о завтрашнем событии.

– Почему это?

– Ни говорить об этом не желаю, ни идти завтра не собираюсь.

– Почему это? – упрямо повторил я.

– А ты бы пошел на открытие памятника самому себе? – вопросом ответил космонавт. – Это же, мне кажется, все равно, что на собственные похороны идти.

ПРОСТИТЬ РАДИ ПУГАЧЕВОЙ

Интервью с Аллой Борисовной Пугачевой у меня не задались с самого начала. Видно, на сей раз журналистский фарт отвернулся.

Когда Пугачева впервые, еще молоденькой певицей, приехала на гастроли в Ташкент, меня опередил старший по возрасту, опыту и занимаемому в редакции положению коллега. Они ринулся в концертный зал, но уже по первым вопросам певица поняла, что с ее творчеством журналист не знаком вовсе. Она напрямик и спросила: «А вы хоть одну мою песню слышали», Тот честно ответил, что пока не слышал. «Так, может, послушаете, глядишь, потом и разговор получится», предложила Пугачева.

Раздраженный коллега вернулся в редакцию, где и рассказал о своем фиаско. По молодости и зловредности я тут же заметил, что он напоминает персонаж старого анекдота. Встречаются два еврея, один другому говорит: «Чего это весь мир так балдеет от Карузо? Ничего хорошо, слуха нет, к тому же еще и картавит».

– А ты что, Карузо слышал? – спрашивает другой.

Я – нет, мне Хаим напел.

Поскольку мне Хаим не напевал, а на концерте я побывал сам, то на следующий день отправился в гостиницу, где с раздражением увидел еще нескольких своих коллег из других редакций. Поспел я, что называется, к самой раздаче. Утром певица решила себе кофе сварить. Воспользовалась кипятильником, в чем была немедленно уличена всевидящим пожарным. Он как раз собирался протокол составлять, грозил всякими карами земными и небесными, так что надо было гостью выручать. Почему-то эту миссию коллеги поручили именно мне. Переговоры с пожарным затянулись, перенеслись в кабинет заместителя директора гостиницы, где, наконец, было принято компромиссное решение: заплатить штраф, но обойтись без протокола и без грозного письма по месту работы. Штраф я тут же заплатил, но когда вернулся к номеру певицы, только замок поцеловал: ни моих расторопных коллег, ни самой Пугачевой уже не было.

Прошло довольно много лет. Пугачева вновь приехала на гастроли в Ташкент, выступала в новом концертном зале имени «Дружбы народов», вмещающем пять тысяч зрителей. У нее была безумно напряженная программа – три концерта в день, всего с часовым перерывом после каждого. Поэт Илья Резник посоветовал мне встретиться с певицей во время одного из перерывов. В тот день на первом же концерте была премьера песни Резника. Илья волновался как первоклашка, даже во время исполнения вышел в коридор и только, услышав аплодисменты, вернулся в зал.

– Ну как? – спросил он меня.

– Ничего лучшего в своей жизни не слышал, – поспешил успокоить поэта.

– Пошли в буфет, надо выпить шампанского, И не возражай даже, премьеру положено отмечать шампанским, иначе песня не пойдет.

Мы отметили премьеру. Пока отмечали, Алла Борисовна уже дала два концерта.

– Ну, вот теперь пора, – заявил Резник, когда Пугачева отправилась к себе в гримерку на очередной перерыв. – Иди, беседуй, только помни, что ей надо хоть немного отдохнуть.

Подойдя к двери гримерной, я постучал и услышал что-то неразборчивое. Успокоив сам себя, что это разрешение войти, открыл дверь и только тут понял, что явился в самый неподходящий момент: певица обедала. Обернувшись на скрип открываемой двери, Пугачева с раздражением воскликнула: «Да что же это такое, пожрать спокойно не дадут!» Захлопнув дверь и со злостью бормоча (уж простите, Алла Борисовна, великодушно): «Забыл, вовсе забыл, что нельзя к собакам во время еды подходить», я излил свое раздражение Резнику. Но интервью от этого не появилось.

И все же, спустя еще несколько лет, имя Аллы Борисовны Пугачевой в моей творческой биографии свою роль сыграло.

На советско-афганской границе по моему сценарию снимался полнометражный документальный фильм «Я служу на границе». Картина, как принято говорить в таких случаях, рождалась в невероятных муках. Несколько месяцев сценарный план-заявку читали военные цензоры всех рангов. Потом еще несколько месяцев я ждал оформления разрешительных документов. Недели три ушло пока высокое пограничное начальство определяло заставу, где должны вестись съемки. В довершении ко всему, переправляясь через реку Аму-Дарью, по главному фарватеру которой проходила советско-афганская граница, я получил – физически – по шее от командира дивизиона сторожевых катеров ДСК). Мне вздумалось взять в руки кинокамеру и осмотреть в видоискатель окрестный пейзаж. Получив по шее и рухнув на дно катера, я услышал над собой спокойный, без малейших признаков раздражения, голос моряка-пограничника: «На блик стекла объектива могли снайперы среагировать – они в кустах на том берегу, так что лучше не рисковать».

Наконец, съемки начались. Начальник заставы капитан Николай Куликов оказался замечательным человеком, он проникся идеей фильма, брал меня с собой в плановые наряды и на выезды по тревоге, в общем, всячески способствовал работе киногруппы. И вдруг – ЧП. Коля ударил солдата. Случилось это среди ночи. Дежурный по заставе сообщил командиру, что в казарме драка. Куликов бросился в казарму и увидел, что один из новобранцев собирается с ножом напасть на сослуживца. Медлить было нельзя, многолетняя выучка сработала моментально: Николай провел болевой прием, выбил нож из рук нападавшего. А дальше история развивалась совсем уже нехорошо. Солдат написал жалобу, ей дали ход, решив примерно наказать офицера за рукоприкладство.

К тому моменту у нас было отснято почти сто процентов материала, оставалось доснять лишь какие-то незначительные эпизодики. На студии уже начался монтаж и когда я просмотрел отснятый материал, то увидел, что эпизоды, в которых мы снимали Николая, составляют основу фильма. Собственно, мы к этому и стремились. А вскоре пришло сообщение, что Николай куликов исключен из партии, разжалован и из-погранвойск уволен. На худсовете киностудии директор заявил, что денег на пересъемку никто не даст, проще, мол, этого самого начальника заставы восстановить во всех его правах, чем картину переснимать. Эта идея показалась мне весьма плодотворной, тем более, Николаю я очень сочувствовал, искреннее полагая, что с ним обошлись несправедливо. Он ведь солдата защищал, а не драку с подчиненным учинил.

И начались кабинетные мытарства. Меня гнали в дверь, я лез в окно, выгоняли из окна, проникал через печную трубу. Репортерская сноровка сыграла не последнюю роль и, спустя полгода, я уже стоял перед неким генералом, имевшим полномочия решать судьбу моего подопечного. Видимо, я излишне нервничал и волновался, понимая, что дальше этого кабинета идти уже некуда, оттого речь моя была сбивчивой, я горячился, доказывая, что и застава была под руководством Куликова образцовой и сам он – достойный уважения человек и офицер. Не зная, какие еще привести доводы в пользу капитана, я в конце своей страстной защиты несколько нелогично воскликнул: «Да у него на заставе даже сама Алла Пугачева выступала!»

– Ну, если сама Пугачева, то надо бы парня простить, – неожиданно засмеялся только что суровый генерал. – Ну, а если серьезно, то в защиту твоего подопечного столько бумаг пришло, что книгу издать можно. Похоже, он и впрямь нормальный парень и мы с ним несколько того, палку перегнули…

На премьере фильма «Я служу на границе» мы с начальником погранзаставы капитаном Николаем Куликовым сидели в доме кино рядом.

ПОДАРОК ОТ АСИСЯЯ

Сегодня Вячеслава Полунина по достоинству называют лучшим клоуном мира. Рецензии о нем пестрят превосходными отзывами, а я, читая многочисленные интервью с Полуниным, вспоминаю его интонации и мне кажется, что ничуть он не изменился.

День знакомства со славой мне не перепутать и не забыть – 12 марта 1985 года. В этот день у меня родилась дочь. С утра я побывал в роддоме. Кто-то из санитарок меня тут же решил обрадовать и поздравил папашу с рождением сына. Через пару метров от проходной я встретил главврача роддома и он с улыбкой сказал, что дочурка как две капли воды на меня похожа. «Вы ошиблись, у меня сын», поправил я Виктора Михайловича.

–Да вы не расстраивайтесь, дочь это тоже хорошо.

– Я и не расстраиваюсь, согласен, что дочь тоже хорошо, тем более, что ошибся не я, а вы – у меня-то сын.

– Как это – ошибся, я, в конце-концов, главврач, что я не знаю, что у меня делается. Тем более сам только что в родильном был и девочку вашу видел.

После этого мы зашли в его кабинет, он позвонил в родильное отделение, пообещал наказать санитарку, чтобы не болтала, чего не знает, а мне в утешение тут же наполнил стакан коньяком. Коллеги встретили меня на работе поздравлениями, а вдое близких приятелей заявили, что работать в такой день грех и вообще работник из меня никакой. Короче, «у нас с собой было» и мы отправились в ближайшую чайхану,

где за маму, за дочку, за папу и вообще за продолжение рода человеческого было выпито в соответствии с важностью события. К вечеру я все же вспомнил, что у меня еще встреча с гастролерами ленинградского театра «Лицедеи», из репертуара которых я только и видел по телеку их знаменитый номер «Асисяй» и ничего больше о них не знал.

Полунин встретил меня запросто, по-свойски, смешно так повел своим длинным носом и я поспешил опередить его возможное недовольство: «Дочь у меня сегодня родилась, вот мы с ребятами и того…

– Слыхали, у журналиста сегодня дочь роилась! – закричал Слава своим актерам. – Как назвал? Еще никак, ну ладно тоже ничего, все равно сегодняшнее выступление твоей дочери посвящаем. Ты иди в зал, если не уснешь, нас посмотришь, а уж после концерта поговорим.

Понимая, что в таком состоянии я точно усну, отправился в магазин, взял там, соответственно, тонизирующего напитка, решив, что с моей стороны будет просто невежливо не обмыть с новыми знакомыми мое личное событие, которому они концерт посвятили.

Радость радостью, а дело делом и на следующий день мы снова встретились с Полуниным. Он ответил на все мои вопросы, я выключил диктофон и тогда Слава, очень даже застенчиво сказал:

– Слушай, старик, может, ты сумеешь нам помочь. Понимаешь, одежду сценическую мы себе сами шьем, а вот обувь не можем. Нам ничего особого не надо. Просто нужны какие-нибудь ботинки фантастического размера, так, чтобы на нормальной ноге носы загибались и получится классический клоунский башмак. В магазинах таких не найти, надо заказывать на обувных фабриках всякий там брак, а кто нас на обувную фабрику пустит?..

– Не могу похвастать, что дружу с директором обувной фабрики, но знаком, бывал у них пару раз, узнаю обязательно, что можно сделать, – пообещал я.

– Ну спасибо тебе, только, если можно не тяни, а то у нас гастроли в Ташкенте скоро кончатся.

– А чего тянуть? Если хочешь, хоть сейчас поедем, тут рядом.

– О! Вот это я понимаю отношение. У меня, правда, репетиция скоро начнется, но это важнее, поехали.

Нам повезло. Накануне дети директора обувной фабрики были на «Лицедеях», пришли в неописуемый восторг и весь вечер дома пытались изобразить смешные сценки, что видели на концерте. Директор выслушал просьбу Полунина, спросил, сколько пар обуви ему требуется, и потом заметно загрустил:

– Столько пар обуви по спецзаказу мне оформить не удастся. Вон пресса, – и он кивнул в мою сторону, – меня первого за ушко, да на солнышко. А с другой стороны, искусство поддерживать надо. Так что мне делать?

Мы со Славой горячо стали его заверять, что искусство действительно надо поддерживать, актерам помогать, а я со своей стороны добавил, что мы еще о его добром почине и напишем.

– Нет-нет, вот этого точно не надо,– возразил директор. В общем, можем сделать так. У нас действительно есть выбракованная кожа, такая, из которой шить мы не имеем права. Мы ее списываем. А вот для вашего заказа поди и не важно, что там шов вкривь-вкось пошел или пятна ржавые на коже выступили.

Одним словом, обойдя несколько цехов фабрики и, договорившись, что «Лицедеи» к тому же дадут на производстве шефский концерт, директор твердо пообещал, что максиму дней за десять замечательный артист Слава-ака получит такие ботинки, что ему на сцене уже и делать ничего не надо будет – весь мир и так обхохочется.

Слово свое директор фабрики сдержал. Когда мы привезли этих кожаных уродцев у «лицедеев» был настоящий праздник. Они вертели ботинки и так и сяк, кричали, что ничего подобного у них еще никогда не было.

– Знаешь, – сказал мне Полунин, – нас ведь действительно никто не балует. Ты думаешь, я к тебе первому обратился. Мы же после нескольких передач по телевидению довольно много стали по Союзу ездить. Я повсюду просил, чтобы помогли с обувью для сцены, но на меня как на придурка смотрят, мол, просит сам не зная чего. Э, да ладно, на нашей улице сегодня праздник. Приглашаем тебя в ресторан. Говори, куда поедем.

Пообщавшись несколько дней с Полуниным, я уже знал, что артисты зарабатывают сущие крохи и потому стал возражать: «Ну какой ресторан, Слава? Сейчас сгоняю в магазин, по дороге на базарчик заскочу…»

– Никаких сгоняю, никаких заскочу, – резко оборвал меня Полунин. – Ты и так нас уже достаточно угощал. А сегодня так вообще мы с твоей помощью такой подарок получили. Короче, никаких возражений, едем в ресторан. И не переживай ты за нас, – сказал он очень серьезно. Вот увидишь, какой у нас стол будет.

Отправились мы в ресторан узбекской национальной кухни. Вернее сказать, это была эдакая усовремененная чайхана, новомодная, с забавной каменной скульптуркой Ходжи Насреддина на ослике. Готовили там изумительно, время было послеобеденное и наша компания, человек, помнится, из десяти-двенадцати, вольготно расположилась в центре зала. Поели-попили, а потом Слава говорит официантке: «Зови-ка ты, Аллочка, всех ваших сотрудников, да смотри, директора не забудь пригласить, скажи, что артисты поблагодарить за вкусную еду хотят. Кстати, Полунин с официанткой познакомился мгновенно, все подшучивал над редким совпадением – звали ее Аллой Пугачевой. Приходит к нашему столу весь персонал ресторана – буфетчики, посудомойщицы, официанты, повара, во главе – директор. Поднялся Полунин стал говорить какую-то ужасно нудную речь (позже он объяснил, что специально так внимание отвлекал). Все вокруг скучают, чуть ли не зевают. И вдруг кто-то из официанток ойкнул: «Ой, смотрите, что делается». А по столу непонятным образом ножи и вилки не скачут даже, а танцуют, тарелки подпрыгивают, фужеры в хоровод выстраиваются. И начался концерт. «Лицедеи» заставили всех за животики схватиться, полчаса непрерывного смеха царило в ресторане. А когда все закончилось, директор, как и положено, – грузный вальяжный восточный человек, произнес важно: «Вы нам понравились. Не потому, что так смешить умеете, а потому, что нас уважали. Если надо, я за такой концерт сам заплачу, а вы у меня платить не будете».

Вернулись в гостиницу, уже попрощались, когда Слава спросил:

– Все забываю спросить, как ты дочку-то назвал?

– Яна.

– Погоди минутку, не уходи никуда.

Он бегом, перескакивая через несколько ступенек, помчался вверх по лестнице, спустя пару минут действительно вернулся и протянул мне фотоснимок, на котором был изображен смешной клоун. Я вчитался в надпись. На снимке было написано: «Яночке от Асисяя».

– Вот, – сказал замечательный артист. – Ты столько для нас сделал, а мне тебе и подарить нечего. Подписал твоей доченьке свою фотку. Глядишь, и ты когда-никогда посмотришь и вспомнишь, что есть у тебя такой друг – Славка Полунин. Позвонишь мне по телефону и скажешь: «Асисяй!»

…ПОТОМУ, ЧТО БЕЗ РУКИ

Совсем недавно во дворце спорта Олимпийский, где в те дни проходил кубок Кремля по теннису, подошел ко мне высокий плечистый, явно спортивного телосложения мужчина. Он поздоровался и, не вынимая из кармана правой руки, левую руку протянул для приветствия. Что-то знакомое было в его облике, но я все еще сомневался, что передо мной один из репортерских «крестников». А он, видя мои сомнения, весело и охотно подтвердил:

– Да я это, не сомневайтесь, Володя Мороз.

В бытность свою президентом Федерации спортивной прессы Узбекистана был я хорошо знаком с отцом Жени – спортивным работником Евгением Алексеевичем Морозом.

– Может, ты мне поможешь, – обратился он как-то раз. – С сыном, Вовкой, у меня проблемы. Его из института физкультуры отчисляют, со второго курса. Ты вообще парня моего хоть раз видел? Жалко, что не видел, а то бы сразу все понял.

Володя родился с врожденной аномалией – без кисти правой руки. В разных семьях увечье ребенка воспринимается по-разному, не мне осуждать, или обсуждать, у каждого своя болячка самая больная. В семье Мороз над ребенком не сюсюкали, увечья его словно и не замечали. Сызмальства отец приохотил сына к рыбалке, постоянно таскал за собой на стадионы. Еще совсем мальчишкой Володя пристрастился к футболу, причем играть рвался исключительно в нападении. Он легко плавал, на школьных уроках дальше всех метал левой рукой гаранту, опережал всех на беговой дорожке и к окончанию школы имел высокие разряды по нескольким видам спорта. К тому времени он уже играл на чемпионате Узбекистана в ташкентском «Локомотиве», мечтал стать тренером, ни мать с отцом, ни многочисленные друзья семьи и не сомневались, что из парня хороший тренер получится – он уже даже детскую футбольную секцию вел. Вполне было для всех естественным, что парень подал документы в институт физкультуры.

В институте поначалу призадумались, можно ли принимать инвалида в такой вуз, но к экзаменам на заочное отделение все же допустили. Экзамены, в том числе и по спортивным дисциплинам абитуриент Мороз сдал, можно сказать, блестяще и был в институт физкультуры зачислен. Родители и друзья за Володю порадовались, как порадовались за любого другого выпускника школы, столь легко поступившего в вуз. Никому и в голову не приходила мысль акцентировать внимание на том, что вот, мол, герой у нас какой вырос, с таким увечьем и в физкультурный институт. Да и сам Володя вел себя таким образом, что никому из новых сокурсников его увечье в глаза не бросалось.

Гром грянул только через год. После длительного отпуска вышла на работу проректор по заочному обучению Роза Абдуллаевна Рафикова. Узнав, что в вуз приняли инвалида, она устроила своим подчиненным форменный разнос и потребовала немедленно подготовить проект приказа об отчислении из института студента второго курса Владимира Мороза.

Сам Володя узнал об этом лишь месяц спустя, когда вернулся со своими подопечными мальчишками с футбольного всесоюзного турнира «Золотой мяч». Ему даже пороги обивать не пришлось: Роза Абдуллаевна его попросту не принимала. Евгений Алексеевич Мороз, отец Володи, к проректору все же пробился, но на все свои вопросы получал лишь стереотипный ответ: «…потому, что у него руки нет».