Дорога до Черного леса хорошо запомнилась Леонтию.

Приняв под свою команду полуэскадрон, он следовал с дозорами впереди походной колонны. Кроме того, взвод донцов прикрывал хвост арьергарда. Все чаще, словно призраки, стали появляться в светлой дали, на взгорках и курганах, черные всадники. Они замирали, приглядываясь и выслеживая, и бесследно исчезали.

Всё случилось у переправы через Калаус, где отряд Шульца остановился на отдых. Дюжина горцев с дикими воплями вылетела из терновой балки, отсекая от лагеря козачий табун, пущенный по скату попаски[21]. Лошади испуганно шарахнулись, пустились вскачь. Айдан был рядом. К счастью, Леонтий не успел его разнуздать, поскольку только что вернулся из разъезда.

Ремезов бросился в погоню, один против двенадцати. В его руке была только шашка, и он даже не осознавал, какой опасности подвергает себя. Только видел перед собой, леденея от гнева, отряд горцев в косматых папахах и коричневых чекменях, угоняющих лошадей. Они были лихими наездниками, пустив своих легконогих кабардинцев бешеным галопом, чтобы скрыться с отбитым косяком. Молодой горбоносый горец и рыжебородый, с обритой головой джигит, потерявший на скаку шапку, по очереди стреляли в преследующего козака, но пули шумели в стороне. Похитчики отрывались всё дальше. Айдан, с которого сотник не слезал почти сутки, стал сбиваться, засекать на заднюю ногу. И Леонтий начал свыкаться с мыслью, что коней не вернуть…

Показалось, что громыхнуло где-то вдалеке, как бывает перед степной грозой. Но постепенно гром этот стал слышней. Леонтий обернулся и замер от радости! Взвод драгун, маяча своей черно-красной формой, двигался чуть в стороне мощным ходом. Лошади у армейцев были немецкой породы – тракены. Ни одна лошадь в мире не сравнится с ее бесстрашием и добрым нравом. Ремезов придержал Айдана. Драгуны промчались мимо.

Перестрелка завязалась в облеске, у зарослей волчьей ягоды. Доверив трем своим товарищам угонять похищенных коней, остальные черкесы залегли за деревьями. Драгуны, попав под их обстрел, сделали круг, зашли с фланга. И спешились. Пальба в неподвижном воздухе была хорощо слышна отряду, хотя расстояние до него было не менее пяти верст. Леонтий заехал с левой стороны, как и драгуны, и спрыгнул с коня.

– Присмотрите! – крикнул он коноводам, оставленным у лошадей, а сам побежал между кустами шиповника. В облеске чудесно пахло подсохшей травой, созревшим боярышником и орехами. В лопнувшей буро-зеленой кожуре они лежали под деревьями толстым слоем. Леонтий замедлил бег, осматриваясь. Цепь драгунов растянулась за деревьями вдоль поляны, а на другой ее стороне затаились горцы.

Леонтий подбежал к подпоручику и предложил окружить неприятелей. Молодой, не по возрасту самоуверенный офицер ответил уклончиво:

– Им некуда отступать! Голубчики в западне. А ежель на лошадей сядут, настигнем… Впрочем, возьмите любого из солдат и действуйте по своему усмотрению. Егор Егоров! Поступаешь в распоряжение господина сотника!

Крадучись, Леонтий и долговязый драгун Егоров сделали крюк по редколесью, заходя в тыл горцев. За деревьями проступили силуэты их коней. Стрельба то учащалась, то стихала. И атакующие, и обороняющиеся меняли позиции. Близилась минута отступления черкесов. Леонтий с напарником подползли на расстояние выстрела. Приготовили оружие, сотник поднял пистолет, Егор взял на прицел мушку длинноствольного ружья.

Раздались гортанные выкрики, и горцы выбежали к лошадям. Леонтия опередил, не дождавшись команды, бестолковый драгун. Видимо, парень не бывал в деле и попросту испугался. Эта оплошность и привела к беде. Близко обнаружив неверных, джигиты ответили яростным огнем. Они стреляли, прикрывая друг друга, и по очереди отъезжали на лошадях. Леонтий, выстрелив, перекатывался по земле, избегая вражеских пуль. А Егорушка, приклонив голову за толстый пень, опоясанный опятами, спешно палил как придется. Ружейный треск становился все громче. Видимо, драгуский подпоручик повел подчиненных на штурм.

Всего два джигита оставались на краю облеска, и Леонтий не сдержался. Зарядив пистолет, сорвался с земли и побежал, целясь в того, кто был в седле. Ремезов успел выстрелить, ощутив гарь пороха, и увидеть, как лопнула черкеска горца ниже лопатки, и широкая рана стала заполняться кровью. В тот же миг выстрел бритоголового поверг его самого на землю. Страшная боль пронзила грудь. Свет стал меркнуть, мысли путались. Он понял, что ранен и, видимо, умирает. «Вот почему мне сегодня Мерджан снилась, – вспомнил вдруг он, теряя сознание. – Она хотела меня предупредить, а я не догадался…»

Цепь драгунов поднялась запоздало. Небрежность их командира, приказавшего оставить лошадей за полверсты, позволила горцам, потеряв двух человек убитыми, бесследно уйти по Калаусской долине. Драгуны отделались одним тяжелораненым. Донского сотника Ремезова также доставили в полевой лазарет. Лекарь Карл Петрович Штейдле, засучив рукава и велев помощнику кипятить воду, посчитал пациента безнадежным и без особого волнения стал готовиться к операции…

* * *

Двадцать второго октября, в праздник иконы Казанской Божьей Матери, хоперские козаки и драгуны Владимирского полка, одолев затяжной склон, разбили бивак на вершине горы, где предстояло заложить Московскую[22] крепость. Хоперцы, впрочем, снова спустились к ее подножию, разместившись вдоль поляны, удобной для содержания лошадей. К тому же кустарники за ней были редки, что позволяло расчистить целое поле. Тут же находился и полевой лазарет. В кибитках, под брезентовым пологом, находились раненые. Сотник Ремезов, хоть и выжил, но был по-прежнему слаб и говорил с трудом.

Несмотря на церковный праздник, полковник Шульц приказал приступить к работам. Хоперцам предстояло пилить и рубить деревья. Они стояли неприступной стеной. И, действительно, сколько обозревал глаз, – и на севере, где урочище смыкалось с долиной речки Ташлы, и на юге, загражденном холмами, и вокруг вершины простирались вековые древостои. Росли здесь в изобилии буки, орехи, дубы, липы. Тесными полчищами стояли темноствольные грабы и клены. И недаром древесный массив, раскинувшийся по склонам плато, посреди степного простора, был назван Черным лесом. Вблизи него, с горных вершин, начинались русла рек, в том числе Егорлыка, вдоль которого предстояло еще заложить две крепости.

Перестук топоров, гулко отдающийся в чаще, протяжное и веселое повизгивание двуручных пил, голоса переговаривающихся людей огласили вершину горы! Лесоповальные артели, созданные из рот и эскадронов, расставленны были таким образом, чтобы территория крепости расширялась равномерно. Сам Шульц, сбросив теплый суконный бешмет и оставшись в полковничьем сюртуке, пилил на пару с Карлом Петровичем. У обоих желания трудиться со всеми вместе было немало, но силенок в обрез. Однако воинственный дух и характер не позволяли им капитулировать!

Старая липа между тем поддавалась, и напил на стволе поминутно углублялся. Карл Петрович, запыхавшись, то и дело поправлял свои круглые очки. Он был немолод, устал, к тому же позади остался долгий путь. Но перед командиром не хотел показать слабости и, закусив губу, продолжал ритмично, туда-сюда двигать рукой. Наконец дерево слегка качнулось. Расторопно подбежавшие драгуны в несколько рук надавили на ствол. И высокая, в золотистой накидке из листьев, красавица липа, прощально махнув небу верхушкой, рухнула наземь, с нарастающим треском обламывя соседние деревья. Простора на поляне прибавилось.

– Не полагал, что придется мне в кавказском краю валить лес, – добродушно признался Шульц своему соотечественнику, собравшемуся идти к лазарету. – А вы?

– Ja, gerr Oberst! Das Menschenleben hat vielen Überraschungen[23], – ответил лекарь со свойственной ему раздумчивостью и неожиданно по-русски добавил: – Важно то, что ты делаешь. Но еще значительней, чтобы службу исполнял хорошо… Как это по-русски… Mit Gefühl dienen…[24] Разрешите отлучиться в лазарет? Да и руки болят без привычки. Но свалили мы с вами эту великаншу мастерски!

Полковник направился в сопровождении адъютанта осматривать участки строительства и лагерь, где ставились походные палатки. Вечерело. Из лесной чащобы стал наплывать зябкий туманец. Шульц обошел будущую крепость по периметру, отмежеванную приданным в полк фортификатором. Почва здесь была несколько суглинистая, местами каменистая, а в иных местах выступали напластования желтого известняка. Чувствовалось, что строительство этой крепости не окажется легким. В любом случае, как решил Шульц, следует начать строительство с обозного сарая, конюшни и гауптвахты. Его немецкая натура требовала неукоснительной дисциплины. А как за нее бороться, если у солдата нет страха перед гауптвахтой? Кроме этого, необходимо возвести и дом для офицеров. А козаки и драгуны, закаленные на службе, как-нибудь перезимуют в землянках да палатках. Лес вокруг. Дров предостаточно. Есть из чего костры жечь!..

Приятель-хоперец, Николай Бавыкин, ждал, пока Карл Петрович перевязывал Леонтия и давал ему пить из кружки декохт. Потом, осторожно ступая по примятому бурьяну, подошел к повозке, на которой покоился раненый. В сумерках лицо сотника показалось хоперцу очень бледным и отрешенным. Он уже хотел было отступить, не тревожить собрата, но Леонтий сам его окликнул:

– Добрались, слава богу?

– Добрались! – воскликнул Николай и оживился: – Ну, ты как, козачок дорогой? Держисся? Держись, братка. Фершал, как гляжу, дюже старается. Мудрый старичок. Он тебя поставит на ноги! Сердцем чую… А не сказывал он, можно тебе в еду ягоду-боярку? Мы когда деревья валили, наткнулись на деревце. Попробовал я – чисто сахар. Вот принес в шапке.

Николай наклонился над повозкой, нашел в изголовье медную тарелку, из которой, наверно, кормили Леонтия, и насыпал туда отвердевших на ветру ароматных ягод.

– Козаки мои тоже работали? – спросил Леонтий.

– Всех немец заставил, – с неприязнью сообщил приятель. – С ног валимся. Хоть бы денек дал, паразит, очапаться. Как скотов гнобит… И ты скажи, братка, пришли сюда – теплынь стояла. А теперича туман и сырость холодная. Поганая погода. А придется здеся доживать. На тот год сулятся семьи привезти. Для того командира нашего полка Конона Устинова не сюда прислали, а при бабах наших оставили.

– То-то я и гляжу, что полк без командира.

– И, слава богу, что его нет. Не любит он нас. Дюже не любит! А почему? Из соседней станицы он, из Михайловской. С его станичниками раздоры у нас из-за угодий шли. В турецкую войну привелось Конону служить под командованием Потемкина. Вот и продвинулся он вперед благодаря знакомству. Стал-быть, угодил генералу! А натурой Устинов человек злопамятный и самодур. Отец его из рядовых козаков геройством вышел в есаулы. Да и братья Конона ухи-ребята. А этот не в родню… Ну, да нехай живет, не чихает… Может, раздобыть тебе чего из провизии, а? Может, чехоньку желаешь? У меня осталась одна.

Леонтий движением головы показал, что ничего не нужно и облизал сохнущие губы. Ему было нехорошо, но он не показывал вида. Да и отвлекался хоть как-то от постоянной жгучей боли.

– Ты приглядывай, сделай милость, за моим Айданом. А то душа неспокойна… Да набери мне в гарнец воды ключевой. Тут, я слышал, солдаты говорили промежду собой. Есть под горой родник. Как завтра отпустят тебя с рубки, так и принеси.

– Не сумливайся, братка. Не забуду, – повеселев, заверил Николай. – Что интересно… Леса вокруг скаженные, а тут, неподалеку, приглядели мы с козаками низину. Не дюже большая, но годная. Даст Господь, подержится погодка без дождей, вспашим ее и засеем. Чтоб на следующий год урожай снять. Ежель подружимся с землицей, то и сердце успокоится… Ну, до завтрева. Не тужи!

– Рад стараться! – отшутился Леонтий и впервые за последние дни ощутил в душе надежду и поверил в спасение. Приход ли хоперца так повлиял на него, а может, попросту молодой организм накопил силы для выздоровления?

Ночью поднялся туман. И Леонтий, проснувшись от холода, увидел за краем брезентовой крыши удивительной красоты небо. Полная луна стояла в зените, сияя за тонкой пеленой облачка. Такие же маленькие облака, словно раковинки из перламутра, где сплошь, где с прорехами, выложили небосвод. И между ними проступала фиолетовая бездна, с огоньками звезд. Никогда прежде не видел Леонтий небо, убранное золотом и серебром. Ни малейшего движения не было в воздухе. И он, натянув на себя бурку, согревшись, долго не мог заснуть, озирая поднебесную даль. «Как жить хочется! – со спазмом в горле подумал Леонтий. – Жить не в богатстве, а как припадет. Ни на кого не обижаться, не скупиться, а прощать людям. Пусть счастье ждет либо невзгода. Они идут дружка за дружкой, так мир устроен. Лишь бы видеть всё это вокруг, слышать голоса, служить в полку или дома хозяйничать. Не разлучаться с Мерджан, матерью и сыном. Дай Господь сил! И прости за грехи, прости за пролитую кровь… Такая у ратников планида. Но велел мне святой Георгий за землю родную стоять, потому и не поберег себя… Козаку так и положено. Увернуться сердце не позволит!»