Судьба не переставала проверять Мерджан на прочность, посылая новые и новые испытания. Год назад казалось, будто ничто не предвещает беды. Всё в жизни устоялось и текло, как велела душа. Что ей еще было надо? Желаемое, думалось тогда, она обрела сполна. Добрый козацкий дом, в котором к ней исподволь переходили обязанности хозяйки, любимый и любящий муж, душевная подружка – его сестра, Марфуша, сродницы чиберки. Но опыт прежней жизни в кочевьях, кровные узы, дающие право старшего в роду распоряжаться ею, как собственностью, – всё это лихометно сказалось, догнало ее, точно ураган в открытой степи…

За два дня до Николы зимнего к ней пришла Зухра, некрасивая, плосколицая соплеменница, жившая в городке издавна и присвоившая себе титул старшей среди здешних женщин-тумок. Пришла эта посетительница заказывать халат, но, улучив момент, когда они остались одни, отрывисто бросила:

– Тебя хочет видать твой отец и брат Муса.

– Кто? Они здесь? – с обмершим сердцем переспросила Мерджан, веря и не веря услышанному.

– Да, неподалеку, в калмыцком улусе. Приедут на ярманку. Тебя кто-то из наших узнал и передал отцу, что ты в Черкасском. На Николу, когда козаки будут пить водку и славить своего святого, жди отца. Я найду тебя и приведу к твоим родственникам.

И до самого праздничного утра Мерджан старалась ничем не выдать своей встревоженности, оставаясь улыбчивой и спокойной. Но свекровь, очевидно, заметила некую в ней перемену и первой спросила об этом. Мерджан отшутилась, что будущий ребеночек отзывается чаще, чем прежде…

Брата Мусу она заметила у кибиток с шерстью. И на его требование явиться к отцу, ожидавшему на выезде из городка, пообещала, что еще вернется. До самого окончания кулачного боя Мерджан колебалась: идти или нет? Сообщить о приезде родственников мужу или не тревожить его? Возможно, отец прибыл с добрыми намерениями, просто повидаться с ней и узнать, как живет? Оставив Леонтия у общего стола, Мерджан на прощанье улыбнулась ему и пошла к брату. Выглядевший неузнаваемо, заросший окладистой рыжей бородой, в бешмете и косматой шапке, он встретил ее враждебной усмешкой.

– Следуй за мной! Ответ будешь держать перед отцом!

И Мерджан поняла, что ее ожидает суровый разговор.

Перед мазанкой, где ютилась Зухра, стояла кибитка, в которую были впряжены два рослых, очевидно, отдохнувших жеребца, то и дело переступающих ногами. С заколотившимся сердцем вошла она в хатенку вслед за братом.

Отец ее, Бек-Мурза, стоял посредине комнаты, раздувая ноздри.

– Ты далеко скрылась от нас… Но Аллах решил, чтобы ты понесла достойное наказание! – воскликнул почтенный ногаец, едва дочь предстала перед ним. – Я должен убить тебя, обесчестившую семью, или возвратить тому, кто заплатил за тебя калым…

– Убей, – леденея, без промедления ответила своевольница.

Длиннобородый, пахнущий бараньим салом и тем особым степным духом, который присущ скотоводам, отец выдернул из ножен, висевших на поясе, кинжал. Муса спокойно наблюдал за происходящим.

– Нет! – остановился отец. – Прикончить отступницу, предавшую Аллаха и весь род наш, рука моя не дрогнет. Но выплачивать кубанскому бею золотом за тебя, негодница, мне непосильно. Ты поедешь с нами!

– Я не брошу своего мужа, – возразила Мерджан, охваченная гневом. – Нам больше не о чем разговаривать.

… И она больше ничего не помнила до азовских лиманов, оглушенная неожиданным ударом брата. После Муса хвастал, что её так ловко вывезли из Черкасска, завернув в персидский ковер. Благо караульные козаки были навеселе в честь праздничка и выпускали из городка всех подряд без задержки.

Через неделю Мерджан была привезена в кочевье едисанцев и передана в семью бея, купившего ее полгода назад у Хан-бека. Увидев, что беглянка беременна, хозяин её бросил несколько презрительных слов и велел поселиться не в тэрмэ для жен, а в камышовом шалаше. Мерджан поднимали и днем, и среди ночи, заставляя убирать навоз, задавать корм овцам и коровам, доить верблюдиц, таскать сапетками сено и курай для топки. Горестная тоска жгла ей душу, она бы наложила на себя руки, если бы не ждала ребенка. Только эта мысль, что в ней живет кровинушка Леонтия, отрезвляла. Когда же одна из жен проболталась, что бей так зол на изменницу, что как только разрешится та родами, отвезет младенца в степь, а ее продаст туркам, Мерджан решилась на побег.

Готовилась к нему скрытно и основательно. Мартовской вьюжной ночью, взяв с собой запас просяных пышек и бараньего сала, она запрягла лучшего скакуна хозяина, увязала к седлу тюк с сеном, спрятала скарб в переметную суму и неслышно выехала из кочевья, ориентируясь на Царь-звезду, как ногайцы называли Полярную. Снега было немного, он уже стаивал несколько раз, а пурга моментально сглаживала следы копыт. И Мерджан, опасаясь погони, отмахала за сутки немало верст, пока не встретился ей у азовского берега лагерь запорожцев. Лед на море был крепок, и козаки-разбойнички препроводили ногаянку в сечевой зимовник. В нем жили сербы и греки, бежавшие из турецких земель. С одной из переселенческих семей и была поселена Мерджан, которой были даны обязанности ухаживать за скотом. То, что она жена донского сотника, на пузатого есаула, большого любителя горилки и галушек, не произвело никакого впечатления…

* * *

Мерджан проснулась оттого, что малыш заворочался, и ей показалось, что он просит грудь. Но чадунюшка лишь зачмокал губами и снова забылся. Минуту подождав, Мерджан накрыла его жупаном и встала, зорко огляделась. При блеске месяца далеко открывалась холмистая новороссийская земля. На светлой стороне пологих склонов тускло блестели росные травушки. Тут и там яростно били перепела. Во влажном воздухе ощущался густой до головокружения, сладковатый аромат разнотравья. Мерджан несколько раз глубоко вдохнула эту упоительную свежесть, любимую с детства. И от восхищения этой предрассветной степной красотой, от воскресшей надежды на встречу с Леонтием, от радости материнства, – от сонма взбудораженных чувств, заплакала. И так, стоя с распущенными волосами, молодая и сильная, жаждущая в жизни счастья, она молилась Богу, глядя на восходящее солнце.

– О, Всемогущий! Пошли на мою землю мир и покой, образумь безумных и алчных людей, разоряющих дома и убивающих братьев. Все мы хотим быть счастливыми, так дари благо тем, кто его заслуживает добрыми делами, а не обманом, не огнем. Пребудь всегда с нами, грешными и смертными, укрепляя в нас милосердие и мудрость сердца. Не шли лишений и горя тем, кто чист сердцем и свободен от корысти. Обрати свои взоры на моих любимых людей, живущих по Вашим заповедям. С именем Твоим пусть мир земной изменится и станет лучезарным, как это летнее утро!

Вкрадчивое ржание гнедой лошади, особенно полюбившейся ей, степнячке, спугнуло заревую тишь. Догадавшись, что гривастая подруга хочет пить, Мерджан сняла с ее передних ног треногу и поощряюще хлопнула ладонью по крупу. Лошадка легко понеслась по спуску к речке, зеркально отражавшей радужное небо. Зайдя по колено в воду, она грациозно опустила голову, коснулась губами речной глади столь осторожно, что та даже не качнулась. Гнедая пила долго – то ли томила жажда, то ли засмотрелась в воду, опрокинувшую небесный свод и похожую на цветущий луг…

Меняя лошадей, Мерджан держала путь на юго-восток, как научил ее полковник Агеев. Несколько раз встречались становища ногайцев, которые объезжала, не раздумывая. Затем, выехав на шлях, встретила обоз чумаков. Те подтвердили, что эта большая дорога наезжена к Таганскому рогу, откуда рукой подать до крепости Дмитрия Ростовского. Один из чумаков, сердобольный дед, с удивлением поинтересовался:

– А що ты, хлопче, с дытыной? Чи нэнька погынула?

Мерджан не придала значения тому, что подслеповатый малоросс принял ее за козака. Это ее даже развеселило. Пусть думают, что она козак, меньше будут мужчины зариться!

Дамирчика покоила она в кочевой колыбельке, связав шаль углами таким образом, что узел висел на шее, а ребенок помещался впереди. Это было удобно и потому, что позволяло постоянно следить за дорогой…

Петля аркана неожиданно пролетела над головой, и гортанные крики позади объяли душу страхом! Она обернулась. С холма стекало четверо всадников, чернобровых горцев. Один из них на ходу пальнул из пистолета. Пуля прожужжала в стороне. Мерджан безотчетно, точно руководимая кем-то свыше, выхватила кинжал и, изловчившись, перерезала ременную тягу, которой была привязана к седлу запасная лошадь. И, отбросив оружие, ногами ударила гнедую, рванула повод:

– Айда! Айда!

Лошадь взяла с места рысью, но, испугавшись выстрела, сразу перешла на галоп. Слитный грохот копыт по окаменевшей под горячим солнцем дороге катился следом. Снова пуля осой прогудела мимо. И лошадка еще прибавила ходу, заставив Мерджан удерживать повод одной рукой, а второй – обхватить плачущего сына. Запасная лошадь, почуяв свободу, некоторое время скакала рядом. Но, приблизясь, удальцы ее заарканили. Мерджан уловила возбужденные возгласы.

– Алип! Атшы!

– Щта, йсгуапхадзит![14]

Она догадалась, что это закубанцы – черкесы или абазины. И то, что они добрались сюда, одолев сотни верст, рискуя жизнью, было невероятно. В степи границы нет…

Пусть добыча и не велика, но отличная лошадь, отбитая у запорожского козака, побудила джигитов поостеречься. Чем черт не шутит, могли они нарваться и на армейский отряд!

Погоня оборвалась. Но Мерджан не сдерживала лошадь до тех пор, пока она сама не сбавила ход, выбившись из сил. Рядом виднелись камышовые крыши какого-то хуторка и паслись буренки. На бугре торчала смотровая вышка. По всему, это был козачий пикет. Мерджан остановила гнедую возле речки. Привычно придерживая колыбельку, спрыгнула на землю. Малыш захлебывался плачем, сучил ножками. Положив ребенка на траву, Мерджан стала пеленать его в сухой платок, вынутый из переметной сумы. И как скоро сделала это, ощутила постепенно нарастающую в теле дрожь. Она била ее все сильней и мучительней, заставляя изгибаться и стучать зубами. Пытка эта продолжалась уже полчаса или больше, и Мерджан утратила способность владеть собой. «Видимо, страх выходит, – решила она. – Думала, убьют…»

Но судороги, становясь реже, сменились головной болью, жаром и невероятной слабостью. И лишь тогда догадалась она, что так не ко времени заболела лихорадкой. Слыша под палящим солнцем плач сыночка, Мерджан находила в себе силы и трижды поднималась кормить его. Умная лошадь, остыв, стригла сочную траву в балке. Но, словно понимая, что ее хозяйке плохо, зашла и стала так, что тень ее прикрыла Мерджан и ее малыша…

Их нашли перед закатом козачата. И, стоя в сторонке, с недоумением рассматривали запорожца, «дюже похожего на бабу». Столь удивительное открытие было тотчас передано командиру пикета Денисову. Урядник приехал на телеге и убедился, что сорванцы не врали. Нерусская женщина, наряженная сечевиком, бредила, просила пить. Младенец орал, должно, проголодавшись. Вспомнил козак о своем маленьком «дите», и всколыхнулась в душе жалость. Не раздумывая, привез скитальцев в свой неказистый курень…

Чужие люди, многодетный урядник и его супружница, выхаживали Мерджан целых две недели, пока подняли на ноги. А сынок ее за это время подрастал, питаемый грудью донской козачки, и даже научился самостоятельно ползать по обласканной солнцем отчей земле…