Кардинал Ришелье, всесильный председатель Королевского суда и первый министр Франции, сидел в промозглом кабинете недостроенного дворца у горящего камина в полном одиночестве. Видеть никого не хотелось, а без вызова к нему никто не решался заходить, кроме старинного друга, умнейшего человека, советника и духовника монаха отца Жозефа,[8] заслужившего прозвище "серого кардинала". Кроме отца Жозефа, право появляться незваными в кабинете имели только кошки. Вот и сейчас они расселись у камина, спасаясь от холода и сырости, а черный, как смоль, зеленоглазый кот Агат нахально вспрыгнул на колени кардиналу и громко подхалимски замурлыкал, подтверждая тем самым свое право сидеть отдельно от своих собратьев на почетном месте.

Вчера в беседе с королем Ришелье в очередной раз все поставил на карту. Поставил и выиграл! Маршал д'Эстре наверняка уже приехал в Компьен, чтобы забрать у матери-королевы ее переписку. Мой Бог, до чего же эта женщина любит переписываться — и с сыном Гастоном, и с невесткой, королевой Анной Австрийской, и с дочерью, королевой Испании Изабеллой, и с племянником, герцогом Флорентийским, и даже с папой Римским. Он знал об этой ее страсти давно, еще с тех пор, когда был ее духовником. И еще он был уверен, что даже самая осторожная, предусмотрительная женщина никогда не уничтожает всех писем. Дамы обожают хранить эти свидетельства дружбы, любви, измены и, Бог знает, чего еще. Но надо признаться, мысль заполучить письма подсказало ему донесение графа де Рошфора, где он пересказывал свою болтовню с фрейлиной королевы де Фаржи. Именно она рассказала, что Анна ненавидит свою так называемую закадычную подругу юности герцогиню ди Лима. Как истая женщина, Анна сразу догадалась, зачем приехала в Париж красавица-испанка. А вот ему, кардиналу, пришлось некоторое время разгадывать этот дамский ребус…

Какой же невероятной уверенностью в своей всепобеждающей красоте надо обладать, чтобы приехать в Париж с целью соблазнить Людовика!

А цель?

Тайны внешней политики?

Но его испанский коллега слишком хорошо знает, возможно, и на собственном опыте, что короли редко бывают посвящены в сокровенные замысли своих первых министров.

Рассорить?

Но кардинал достаточно полно был осведомлен о сложном положении Испании, чтобы понимать: сегодня западной соседке не выгодна война. Однако, прямо противоположная цель — попытаться альковным способом смягчить сердце Людовика по отношении к Испании — вполне в духе Оливареса. Именно его кузина, герцогиня ди Лима с ее дряхлым мужем подходит для подобной роли. Если так, то их цели совпадали. Но это вовсе не означает, что он может позволить прекрасной испанке поступать здесь, в Париже, как ей вздумается. Тут его территория! И если ему все-таки удастся перехватить любое компрометирующее письмо ди Лима, ее можно будет выслать из страны… Он не сомневался, что король не станет оказывать ей покровительство. Впрочем, от Людовика всего можно ожидать. Тем более, что герцогиня, отдадим ей справедливость, красотой не уступая королеве, внутренним огнем и обаянием превосходит ее настолько, что и он сам, глядя на нее, порой ловил себя на грешных мыслях. Дай Бог, маршал привезет из Компьена именно те письма, которые дадут ему возможность успешно продолжить начатую интригу…

Господи, прости за невольное упоминание имени твоего, — мысленно перекрестился кардинал.

Пока в остальном все складывается успешно.

Уже в первый год самостоятельного царствования Людовика XIII его удалось убедить в правильности политики его, Ришелье, а не преданного клеврета королевы-матери канцлера де Марсильяка. Каких колоссальных усилий стоило кардиналу повести за собой Королевский совет, это стадо баранов, озабоченных лишь соображениями личной выгоды и надеждами на будущие привилегии. Сколько красноречия он потратил, убеждая Людовика следовать политике его великого отца короля Генриха IV: противостоять испанским и австрийским Габсбургам в любой точке Европы любыми способами, не давать им сомкнуть железные объятия вокруг Франции, особенно на территории Италии, разорванной на лоскутные государства и княжества! Короля он убедил, а вот его мать, давнюю противницу Генриха, сломать не сумел…[9] Некоторые сомнения у кардинала вызывала лишь кандидатура маршала д'Эстре: старый вояка получил свой маршальский жезл на поле боя, был смел, прям и, что греха таить, не блистал умом, во всяком случае, не был изощрен в дворцовых интригах. Предстоящая же ему сейчас миссия требовала, в первую очередь, хитрости, изворотливости и умения обходить острые углы. Но маршала выбрал король, и с этим ничего нельзя было поделать…

Мысли кардинала вновь вернулись к Марии Медичи. С той поры, как она стала регентом при малолетнем короле, в ней, неожиданно для Ришелье, проявились новые для него малоприятные черты характера: упрямство, несговорчивость, нетерпимость к чужому мнению. Их беседы неизменно стали перерастать в дискуссии, жестокие споры и вечное противостояние.

Постепенно, втянутая в борьбу с Ришелье, королева-мать стала его заклятым врагом. Когда Людовик лежал больным и, по мнению врачей, был недалек от последнего порога, две королевы, старая и молодая, две курицы, неспособные видеть дальше своего носа и думающие лишь о том, как сохранить свое положение и свою власть, вырвали у больного короля обещание отправить его, кардинала, в отставку. К счастью, выздоровев, король одумался. Он был вовсе не так глуп, как рисовали его политические противники, и отлично понимал, что сила Франции в национальном, а не религиозном единстве. И паписты-католики, и гугеноты-протестанты прежде всего оставались французами. Это приобрело особый вес, когда в Европе заполыхала война. (Впоследствии она будет названа Тридцатилетней, поскольку длилась тридцать лет, с 1618 по 1648 г.г.). Она началась, как религиозная. Немецкие католические князья схватились с немецкими протестантскими князьями. Католических князей поддерживали испанские и их дальние родственники австрийские Габсбурги, а также Польша. За протестантов были Англия, Швеция, Дания, и главным образом, Нидерланды, уже целый век сражающиеся с Испанией за свою независимость. Даже далекая и загадочная греко-католическая Московия, обеспокоенная нарастанием военного могущества своего вечного соперника и противника Польши, втянулась в борьбу против Габсбургов. Идеи кардинала нашли понимание у московского патриарха Филарета, поскольку союз Польши с габсбургской Австрией представлял для Москвы реальную угрозу. Таким образом, кардинала беспокоила Австрия, а патриарха Филарета — Польша. Именно это обстоятельство и явилось поводом для возникновения их негласного союза.

Пока Франции, благодаря ему, Ришелье, удавалось сохранять нейтралитет. Она находилась в выгодном положении, ибо среди французов были и католики, и протестанты, что давало ей возможность в любой момент присоединиться к одной из воюющих сторон, бросив на весы всю свою немалую мощь. Все понимали, что тот лагерь, к которому примкнет Франция, безусловно выиграет.

Ох, как ненавидели Ришелье католики за то, что он выжидает. И не меньше ненавидели его гугеноты за то же самое. Венчала эту ненависть Мария Медичи. К ненависти женщины, покинутой своим духовником, к тому же всем обязанным ей, в том числе и членством в Королевском совете, прибавилась еще и ненависть правоверной католички, коей, как истая итальянка, была королева-мать.

Война шла, Европа нищала, а Франция богатела, торгуя с обеими сторонами.

Ришелье начал строить флот, которого до той поры у Франции фактического не было, укреплять регулярные войска наемниками из других стран. Он взял Ла Рошель, цитадель гугенотов, но из Франции их не изгнал, не повторил роковую ошибку Испании, а заключил с ними соглашение. Тогда его обвинили в потворстве протестантам. Никто не хотел понять, что изгнание гугенотов ничего не дало бы Франции, кроме падения доходов государства, что гугеноты, трудолюбивые, самодостаточные и богобоязненные люди, были самой дойной коровой во французском налоговом стаде. Именно благодаря их налогам Франция строила могучий флот. Именно их деньги шли на укрепление армии — подумать только, почти миллион пистолей в год! А французская знать, всегда и всем недовольная, обвиняла его в том, что он ведет "дипломатию пистолей" и тратит без толку те деньги, которые могли бы пойти на пенсии и дотации губерниям, то есть губернаторам! Не патриоты, а кучка стяжателей!

Приоткрылась дверь, и бесшумно вошел отец Жозеф.

Недавно он побывал в Швеции, Дании, Голландии, одержал великие, но невидимые благородным бездельникам с пышными титулами, дипломатические победы. Он встречался с королем Швеции Густавом II Адольфом и блестяще завершил начатую Ришелье политическую комбинацию с участием Голландии и России, в результате которой Швеция вступила в войну против Габсбургской коалиции и вторглась на территорию католической Польши. Прелесть этой многоходовой комбинации, задуманной кардиналом, заключалась в том, что Франция фактически начала наступление на Габсбургов, не вступая в войну, а действовала чужими руками. В суть происходящего был полностью посвящен только отец Жозеф. Как и кардинал, он великолепно понимал, что непредсказуемые действия королевы-матери, ярой сторонницы испанских Габсбургов, могли спровоцировать преждевременное вступление Франции в войну.

— По моим расчетам, маршал уже в Компьене, — сказал он вместо приветствия.

— Меня волнует лишь одно: а вдруг Мария Медичи уничтожила все письма? — признался кардинал.

— В конце концов, всегда можно допросить мадемуазель де Фаржи, — заметил монах.

Кардинал промолчал, встал из-за стола и принялся с усердием перемешивать угли в камине. Он не любил иметь дело с женщинами, подвергать их допросам и пыткам, но приходилось. Увы!

Из камина посыпались искры, и кошки дружно отступили под защиту письменного стола.

— И все же, я надеюсь на компьенскую экспедицию д'Эстре, — сказал он наконец. — Между прочим, во всем этом есть небольшая пикантность: наш друг мессир Моле повезет предназначенное Густаву русское золото из Амстердама к нам именно через Компьен.

Отец Жозеф едва заметно улыбнулся.

Он знал о любви кардинала к подобным историческим переплетениям и относился к ней снисходительно. У каждого великого человека есть свои маленькие слабости. О каком золоте шла речь, ему было тоже хорошо известно: по тайному распоряжению Московского патриарха Филарета на Амстердамской бирже продавалось русское зерно, а золото, вырученное от продажи, сложным путем поступало в распоряжение кардинала Ришелье. Именно этим золотом и финансировалась война Швеции против Габсбургов. Отец Жозеф встречался со шведским королем, дважды побывал на Амстердамской хлебной бирже и был осведомлен обо всех деталях этой хитроумной, тонкой дипломатической акции. Единственное, чего ни он, ни кардинал не смогли сделать, это найти возможность познакомиться с загадочным русским патриархом Филаретом, политиком мудрым, судя по его поступкам, и европейски образованным, судя по рассказам мессира Моле, дважды побывавшего в таинственной Московии, где он беседовал с патриархом. Филарет, как оказалось, блестяще владел латынью, а благодаря долгому пребыванию в польском плену, неплохо разбирался в переплетении династических, государственных и матримониальных интересов многих королевских династий и княжеских родов Европы. Только такой человек мог согласиться на предложенную кардиналом Ришелье комбинацию и вступить в негласный сговор против Габсбургов. Любопытно, что положение патриарха в Москве почти зеркальным образом отражало положение кардинала в Париже: оба они сосредоточили в своих руках всю полноту власти в стране. Ришелье смог этого добиться в силу особенностей характера Людовика XIII, а Филарет благодаря тому, что русский царь Михаил, так же, как и его французский коллега, отличался нерешительностью, нелюбовью к повседневным утомительным занятиям государственными делами, кроме того, он приходился патриарху родным сыном.

Если бы еще удалось нейтрализовать старую королеву! Теперь все зависело от успеха миссии д'Эстре…

Компьенский замок был построен примерно полтора столетия назад. Своей архитектурой он напоминал Бастилию: квадратное в плане, трехэтажное здание с башнями по углам, окруженное рвом, когда-то наполненным водой. Замок утопал в зелени разросшегося парка, так что разглядеть ров можно было, только проехав сквозь зеленый кордон. Тяжелые ворота вели во внутренний двор, вымощенный камнем с продуманной системой стоков для дождевой воды. В одном конце двора стоял каменный колодец с воротом и тяжелой дубовой крышкой, в другом располагались крохотные оранжереи, крытые на фламандский манер стеклом. Ближе к колодцу расположились каменные конюшни, вдоль их стены громоздились аккуратно уложенные тюки сена.

Путь во внутрь замка посланцам короля преградило стоящее перед воротами уродливое сооружение, сколоченное из грубых досок, нечто среднее между хижиной и сторожкой. Как только мушкетеры приблизились к замку, из сторожки вышел швейцарец с медным рожков в руке. Взглянув мельком на всадников, он приложил рожок к губам и трижды протрубил.

— Какого черта! — крикнул д'Артаньян. — Открывай, каналья! Перед тобой маршал Франции!

— Не имею прафа, — спокойно ответил ему швейцарец. — Сейчас приходит капитан, он дает приказ.

— А где твой капитан, черт бы его побрал? — взвился лейтенант, не жаловавший швейцарцев за их независимый нрав и невозмутимую обстоятельность.

— Мой капитан отдыхает кордегардия.

— А где кордегардия?

— Там, в парке, — солдат неопределенным жестом указал куда-то в глубь окружающего замок парка.

Из сторожки вышел второй швейцарец, вооруженный коротким мушкетом, и молча встал рядом с первым.

— Кто-нибудь мне объяснит, что все это значит? — рявкнул маршал, еле сдерживаясь, чтобы не отдать приказ обезоружить швейцарцев.

Д'Артаньян понял, что еще немного и произойдет что-то непоправимое. Он вмешался, хотя и сам кипел от возмущения:

— Мой маршал, вы, верно, запамятовали: еще в Лувре нас предупредили, что королеву-мать охраняют в замке ее дворяне, а наружная охрана замка поручена швейцарским наемникам.

— Денег некуда девать, — проворчал маршал.

— Это от щедрот кардинала.

— Фот итет капитан, — невозмутимо объявил первый швейцарец.

Со стороны заросшего парка показался офицер, вышагивающий в сопровождении четырех солдат, вооруженных алебардами.

Мушкетеры смотрели на алебарды с невольным уважением. Они хорошо знали, что на открытых пространствах швейцарцы удивительно ловко управляются со своим, казалось бы, неуклюжим оружием. Оно давало преимущество в бою с вооруженным шпагой или палашом противником, им можно было наносить страшные колющие и рубленные удары, не подпуская противника близко, а при необходимости швейцарцы умело действовали древками, как дубинками.

Маршал молча вручил капитану запечатанный пакет с письмом короля.

Офицер долго и придирчиво читал письмо, хмуря лоб и беззвучно шевеля губами, словно в нем содержалось нечто, требующее невероятного умственного напряжения. На самом деле король в весьма лаконичной форме приказывал пропустить маршала д'Эстре и сопровождающих его мушкетеров к королеве-матери.

Наконец, неторопливый капитан закончил изучать письмо и распорядился пропустить отряд в замок.

Проехав замковые ворота, вся кавалькада оказалась во внутреннем дворе. Здесь д'Эстре, раздраженный досадной, унизительной задержкой, проскакал на своем коне прямо к мраморной лестнице, ведущей на второй этаж, где находились покои Марии Медичи. Спрыгнув с седла и оставив коня на попечении мушкетеров, маршал, уже бывавший в замке, когда сюда привезли королеву-мать, уверенно вступил на первую ступеньку. Д'Артаньян спрыгнул с седла, чтобы сопровождать маршала, и приказал мушкетерам тоже спешиться, но не расходиться. В этот момент во дворе появились молодые дворяне королевы-матери, и чей-то издевательский голос произнес:

— О-ла-ла! Какие гости!

Д'Артаньян оглянулся.

Мушкетеры молчали. Лейтенант уже возблагодарил Бога за их сдержанность, но тот же голос продолжил:

— Ба! Посмотрите-ка, вот так нос!

Д'Артаньян похолодел. Эта оскорбительная реплика могла относиться только к юному кадету де Сен Северу, чей нос, действительно, с первого дня обратил на себя внимание лейтенанта.

— С таким носом только и заглядывать в чужие тайны!

— А с таким языком только и выбалтывать тайну о глупости его обладателя! — отрезал де Сен Север.

Господи, подумал д'Артаньян, только этого не хватало!

А кадет и юный дворянин королевы-матери, почти ровесник ему, уже стояли лицом к лицу в середине образовавшегося круга из мушкетеров и дворян.

Лейтенант подбежал к ним.

— Я глуп? — выкрикнул юный дворянин.

— Вы сами это сказали, мсье, — поклонился де Сен Север.

Две шпаги одновременно сверкнули на солнце.

— Де Сен Север, вложите шпагу в ножны! — крикнул д'Артаньян.

— Виконт де Вард, я вам запрещаю драться! — донесся сверху громкий, привыкший повелевать голос.

Д'Артаньян оглянулся. На верхней ступеньке мраморной лестницы, только что преодоленной маршалом д'Эстре, стоял представительный седовласый вельможа, лет пятидесяти, без плаща и без шляпы, видимо, привлеченный шумом во дворе.

— А вы не вмешивайтесь, де Бражелон! — в запальчивости крикнул противник де Сен Севера, тот, кого вельможа назвал де Вардом. — Здесь вам не Орлеан, а мы не дворяне принца.

— Я велел вам остановиться, де Вард! Кровь не должна пролиться на камни этого замка!

Вельможа, положив руку на эфес шпаги, стал торопливо спускаться по лестнице.

Его опередил д'Артаньян. Он сделал несколько стремительных шагов и очутился между молодыми людьми, стоявшими со шпагами в руках.

— Вложите вашу шпагу в ножны, кадет де Сен Север, — повторил он таким тоном, что кадет подчинился.

Де Вард расхохотался.

— Как удобно прятать трусость под личиной дисциплинированности. Жаль, а то я обрубил бы вам кончик носа, милейший кадет, и сделал ваше лицо более привлекательным.

Гасконская кровь д'Артаньяна вскипела.

— Замолчите, де Вард, а не то мне придется проткнуть вас шпагой так же, как я когда-то проткнул вашего родственника, а может быть, и отца! Мое имя д'Артаньян, и вы не можете не знать его.

Де Вард издал нечто среднее между проклятием и рычанием и бросился на лейтенанта.

В одно мгновение тот выхватил свою шпагу, что-то сверкнуло в воздухе с необъяснимой быстротой, шпага де Варда отлетела в сторону и, бренча роскошным эфесом, покатилась по каменным плитам двора. Д'Артаньян первым подскочил к ней, опередив ошеломленного де Варда, наступил тяжелым ботфортом, клинок хрустнул и де Вард остолбенело уставился на свое, еще секунду назад грозное оружие.

— Я с вами совершенно согласен, мсье де Бражелон: кровь не должна пролиться на камни этого замка, — учтиво сказал д'Артаньян подошедшему вельможе и представился: — д'Артаньян, лейтенант королевских мушкетеров, к вашим услугам.

— Виконт де Бражелон, envoy[10] герцога Орлеанского при дворе ее величества королевы Марии Медичи, — представился вельможа. — Приходится присматривать за мальчишками…

При этих словах де Вард вырвался из рук удерживающих его дворян королевы-матери.

— Не смейте называть меня мальчишкой! И вообще, какого черта вы здесь распоряжаетесь, Бражелон! — подскочил он к вельможе. — Что вы себе возомнили? Убирайтесь к своему господину в Орлеан и не лезьте в чужие дела!

— А у вас действительно слишком длинный язык, виконт, — спокойно сказал вельможа .

— Вы смертельно оскорбили меня, Бражелон! Я вызываю вас на дуэль! — не унимался де Вард.

— К вашим услугам. Как только обстоятельства позволят. Но не здесь и не сейчас, — де Бражелон повернулся спиной к разъяренному виконту и направился в сторону оранжерей.

Наблюдавший все происходящее с иронической улыбкой Атос небрежно бросил:

— Конечно, удобнее и безопаснее вызвать пожилого человека, чем лейтенанта, только что с такой легкостью обезоружившего вас…

Виконт де Вард взвился, как от пощечины, но не успел ничего ответить — друзья уволокли его в замок.

Де Бражелон, услышав голос Атоса, остановился, вгляделся и вдруг, распахнув объятия, буквально бросился к нему.

— Милый граф! Вы ли это? Позвольте мне обнять вас. Великий Боже! Как я счастлив видеть вас живым и здоровым! — с этими словами он обнял Атоса и дважды расцеловал его.

Атос растерянно улыбнулся, хотел что-то сказать, но виконт де Бражелон взволнованно продолжал:

— Мы все были убеждены, что вас нет во Франции. Мы полагали, что вы уехали в Швецию, к этому воинственному Густаву, нашему давнему союзнику. Конечно, я понимаю, вас взбесило несправедливое решение суда — лишить вас поместья, поправ все сеньоральные права только из-за того, что вы воспользовались древним правом графов де Ла Фер[11] …

— Дорогой дядюшка, я бесконечно рад вам, но прошу не называть меня прежним именем. Дело в том, что я не смог жить вдали от Франции и обратился к бедняге Шале,[12] — тогда он еще был в силе — и он рекомендовал меня де Тревилю. Так я скрылся под голубым плащом мушкетера под именем Атос.

— Атос… — повторил виконт, запоминая и как бы привыкая к странному имени вновь обретенного родственника.

— А вы служите этому Орлеанскому принцу? — спросил в свою очередь Атос.

Де Бражелон немедленно отреагировал на интонацию, с которой Атос произнес слово "этому".

— Увы… Как вы, конечно, знаете, поместье Бражелонов находится неподалеку от Блуа и расположено частично на землях герцогства Орлеанского, так что в известном смысле я — вассал принца… Да Бог с ним… Как я рад видеть вас все таким же молодым, бодрым, элегантным, дорогой граф.

— Не стоит так часто повторять мой титул, дядюшка. Его знают лишь мои друзья, де Тревиль и король.

— Немного странно звучит… — виконт замялся и повторил: — Атос… Не знаю, известно ли вам, дорогой племянник, что нас осталось на свете всего двое из рода Ла Феров. Мой сын погиб в бою…

— Простите, дядя, я не знал. Примите мои соболезнования…

— Он был изрядным повесой и не оставил мне внуков, — виконт умолк и Атосу показалось, что глаза Бражелона увлажнились. — Берегите себя, граф, на вас вся надежда. Наш пращур служил еще Карлу Великому. Было бы обидно, если один из древнейших родов Франции пресечется… — С этими словами виконт обнял Атоса, прижал к груди.

— Но почему я ни разу не встречал вас при дворе короля, дядюшка? — спросил Атос. — По долгу службы я бываю при дворе через день, но ни разу не видел вас в Лувре.

— Видите ли, дорогой гр… простите, Атос, у меня сложные отношения с кардиналом.

— Настолько сложные, что вам небезопасно появляться в Париже?

— Д'Артаньян! — раздался на весь двор громовой голос маршала д'Эстре. Он спускался по центральной лестнице медленно и торжественно, печатая шаг на каждой мраморной ступеньке, словно хотел пересчитать их все и боялся сбиться со счета. В руках он держал массивную шкатулку, изукрашенную накладками из бронзы.

Прежде чем откликнуться, д'Артаньян подумал: "Видимо, удалось "почтительно истребовать".

— Я здесь, мой маршал!

— Не откажите в любезности, лейтенант, положить эту шкатулку в свою седельную сумку. Мой Россинант не выдержит моего веса и веса этого ящика Пандоры.

Д'Артаньян принял из рук маршала шкатулку и пошел к лошадям.

— Видимо, нам пора прощаться, — сказал с невыразимой печалью Бражелон, и они обнялись. — Надеюсь, времена изменятся, и нам удастся еще встретиться за дружеским столом…