Вечером следующего дня Д'Артаньян, после недолгих сомнений, велел Планше седлать коней — желание видеть мадемуазель де Отфор оказалось непреодолимым. Он переоделся в цивильное и поехал к герцогине. У ворот особняка он послал к привратницкой Планше, приказав ему объявить, что шевалье, именно шевалье, д'Артаньян желал бы видеть ее светлость герцогиню, и приготовился ждать.

Неторопливый ливрейный слуга пересек двор и скрылся в доме. Планше о чем-то болтал с привратником. Ворковали голуби, напоминая, что весна еще не кончилась.

Вновь появился слуга и теперь уже торопливым шагом поспешил к привратницкой.

— Какого дьявола ты держишь синьора за воротами? — крикнул он привратнику.

Двери отворились, и д'Артаньян в сопровождении Планше и слуги вошел во двор.

Слуга передал лейтенанта ливрейному лакею, и тот провел его уже знакомой дорогой в кабинет.

— Я рада вас видеть, шевалье, — с этими словами герцогиня, приветливо улыбаясь, встала из-за письменного стола и, оказывая тем самым любезность гостю, усадила его рядом с собой на софу.

— Я осмелился явиться без приглашения, герцогиня, потому что меня волновало здоровье мадемуазель де Отфор.

— Просто чудесно, что вы нашли время навестить нас. Я как раз размышляла, насколько удобно послать слугу к вам с приглашением.

— Герцогиня! — воскликнул д'Артаньян.

— Мадемуазель де Отфор спрашивала о вас, лейтенант. Она хотела бы выразить вам свою благодарность за помощь кузену.

Герцогиня встала, взяла колокольчик, вызвала лакея и послала его к мадемуазель с просьбой спуститься в кабинет.

Вскоре д'Артаньян услышал стук каблучков по мрамору лестницы, и через несколько минут в кабинет вошла мадемуазель, одетая во все черное с черной же мантильей, спадающей с ее прелестной головки.

— Здравствуйте, шевалье, — сказала она. — Как только слуга сообщил мне, что пришли вы, я поспешила… — и она смутилась, не закончив фразу.

Замешательство ее было вызвано тем, что она вдруг поняла: ей приятно видеть мушкетера, а через день после трагического известия испытывать такое чувство, да еще к малознакомому человеку — кощунство. Она рассердилась на себя за это, упрекая в бесчувственности и легкомыслии. Но мадемуазель де Отфор напрасно так строго судила себя — она горько оплакивала погибшего кузена весь прошедший день и не ее вина, что образ мужественного мушкетера занял довольно много места в ее мыслях. Такое внутреннее смятение имело свое объяснение: выросшая в монастыре, где она была лишена даже намека на мужское общество, если не считать старого-престарого аббата, проводившего там все церковные службы. Каждый раз, поднимаясь на кафедру, он готов был рассыпаться и отдать Богу душу. Она была очарована любезным кузеном, а потом с еще большей силой на нее произвел впечатление мужественный, яркий и интересный мушкетер.

А д'Артаньян, виновник смущения девушки, ничего не говорил, со свойственной ему чуткой деликатностью пережидая ее растерянное молчание.

— Позвольте выразить вам, — сказал он наконец, почувствовав, что девушка отвлеклась, как ему показалось, от своих грустных мыслей, — как глубоко я сочувствую вашему горю.

— От всего сердца благодарю вас, шевалье, — ответила Марго, и на глазах ее появились слезы, — за выражение сочувствия и за ту помощь, которую вы оказали моему бедному кузену.

— К несчастью, я не успел ничего сделать.

— Но вы пытались… Вы сделали все, что в ваших силах, насколько я поняла из скупых слов тетушки.

Герцогиня ласково пожала руку бедной девушки.

— Расскажите мне, как все произошло, ничего не скрывая.

Д'Артаньян принялся рассказывать. Он постарался, чтобы в его повествовании было как можно меньше кровавых подробностей и по возможности больше упоминаний о мужественном поведении де Отфора. Из глаз девушки беззвучно катились слезы.

— Простите, мадемуазель, мой рассказ причинил вам страдания, — с этими словами он низко склонился перед ней и вопреки обычаям взял ее руку и нежно поцеловал. Она покраснела и отняла руку.

— Вы убили одного негодяя и отдали полиции другого, — торопливо проговорила она. — Надеюсь, он понесет заслеженную кару.

— Увы, мадемуазель, второму негодяю удалось либо сбежать, либо убедить альгвазила отпустить его.

— Каким же образом?

— Не могу сказать с уверенностью, но думаю, что самым простым.

— Каким же? — вступила в разговор и герцогиня.

— С помощью золота, — ответил коротко д'Артаньян.

— А почему вы решили, что он на свободе? — заинтересовалась герцогиня.

— Потому что на меня напали.

— На вас? Где?

— На дороге, недалеко от Парижа. Мой слуга узнал в одном из нападавших того самого негодяя из Менга.

Девушка смотрела на мушкетера широко открытыми глазами — в ее чистый, незамутненный мир входило что-то страшное, таинственное и пугающе непонятное.

— Значит, ссора в трактире была не случайной? — быстро сделала вывод герцогиня.

— Совершенно верно, ваша светлость, — твердо произнес мушкетер.

— И вам вновь не удалось схватить ни одного из нападавших?

— Это так, к сожалению. Одного я убил, но двоим удалось убежать, скрыться в лесу.

— У вас тяжелая рука, шевалье.

— Я солдат, герцогиня. Нападать на меня опасно. Я счастлив, что смог хоть в какой-то мере отомстить за смерть мсье де Отфора.

Маргарита неожиданно разрыдалась и выбежала из кабинета.

— Ну вот… я расстроил своим рассказом вашу племянницу, — с виноватым видом произнес д'Артаньян.

— Ах, шевалье, — герцогиня доверительно положила свою прекрасную белую руку на локоть мушкетера, — я так виновата перед бедняжкой Марго. И зачем только я взяла ее в Париж?

О молодом де Отфоре она не говорит, — подумал д'Артаньян. — Ему с самого начала была отведена роль письмоносца.

— Мне так хотелось, чтобы девочка увидела после своего монастыря большой свет, — продолжала герцогиня. — Надеялась, что она будет выезжать со мной ко двору, примет участие в балах, охотах и других развлечениях… В Мадриде так тоскливо, так аскетично… — И вдруг без перехода спросила: — Значит, вы полагаете, что кто-то знал о письме? И о том, что оно у де Отфора?

— Я этого не говорил, герцогиня.

— Но такой вывод прямо вытекает из вашего рассказа, шевалье. Охотились именно за письмом и отлично знали о его существовании, а из этого следует… — и герцогиня умолкла, поняв, что сказала слишком много малознакомому человеку.

— В таком случае напрашивается предположение, что ваша переписка кого-то очень интересует! — воскликнул д'Артаньян, стараясь придать своему голосу выражение наивного удивления.

— К сожалению, шевалье, письма молодой замужней женщины к мужчине всегда интересуют других мужчин. Слава богу, мой муж не относится к их числу, — добавила она с многозначительной улыбкой, как бы приглашая д'Артаньяна заглянуть в тайное тайных ее брака.

— Вы хотите сказать, что это было письмо к мужчине? — спросил мушкетер, удивляясь про себя, зачем понадобилось герцогине скрывать, что письмо предназначалось родственнику и намекать на амурную подоплеку переписки.

Герцогиня мило улыбнулась.

— И бедняга де Отфор знал это?

Герцогиня вздохнула.

— Прекрасные женщины часто бывают безжалостны к своим поклонникам, — сказал д'Артаньян, сделав именно то заключение, которого ждала от него герцогиня.

Когда стало очевидным, что мадемуазель больше не выйдет к ним, лейтенант откланялся, получив на прощание приглашение приходить в любое время, не чинясь.

Вечером следующего дня друзья вновь собрались, на этот раз уже не в трактире, а в прибранных апартаментах д'Артаньяна.

За ужином лейтенант подробно пересказал весь разговор и с Маргаритой и с герцогиней. Портос слушал крайне внимательно, одновременно с завистью разглядывая панцирь, повешенный тщеславным Планше над камином. Атос воздавал должное последней бутылке из привезенных д'Артаньяном с родины запасов крестьянского красного, густого и чуть сладковатого вина. Арамис задумчиво рассматривал лежавший на камине лист плотной бумаги с красочным изображением генеалогического древа д'Артаньянов.

— По вашим словам получается, мой друг, что мадемуазель де Отфор — невинный и наивный ребенок, — сказал он, продолжая изучать древо. — Между прочим, должен вам сказать, что согласно начертанному здесь ветвистому древу, род д'Артаньянов имеет отношение к роду графов де Баацов, а они, в свою очередь, если память мне не изменяет, в четырнадцатом веке породнились с графами де Ла Фер…

— Я всегда испытывал к вам, милый д'Артаньян, родственные чувства! — воскликнул Атос, обнимая лейтенанта. — Но почему вы вдруг об этот заговорили, Арамис?

— Да потому, что наш лейтенант, оказывается, знатен, как Монморанси, и следовательно, может просить руки мадемуазель де Отфор, хотя она и кузина герцогини ди Лима.

— С чего вы взяли, Арамис, что я хотел бы просить руки мадемуазель де Отфор? — смутился д'Артаньян. — К тому же древность рода еще не означает знатность. Вы же сами это отлично понимаете, иначе не готовились бы в аббаты и не служили бы в мушкетерах. Уж ваш-то род, дорогой д'Эрбле, никак не уступит ни Монморанси, ни Роганам, ни Марсильякам.

— Они, кстати, родственники Арамиса, но он … — и Атос не закончил, так как нужно было бы сказать, "слишком горд, чтобы говорить об этом", а это носило бы оттенок упрека.

— Я сужу лишь по словам нашего лейтенанта, сказанным о мадемуазель, и по выражению его лица, — пояснил с усмешкой Арамис.

— Бог мой, в конце концов, уверяю вас, мои чувства — это самые обычные жалость и сочувствие и не имеют никакого отношения к тому, что нас заинтересовало в письме.

— Боюсь, мой друг, ваш визит к герцогине ни на шаг не приблизил нас к разгадке, — заключил Атос.

— Потому-то Арамис и перевел разговор на сердечные дела, — ухмыльнулся Портос. — Хотя мне, что бы мы тут не говорили, чертовски хотелось бы доподлинно узнать, что это за "интересующее нас лицо".

— Мы предположили, что это король… — начал было д'Артаньян.

— Мало ли что можно предположить! Хотелось бы знать точно! — настаивал Портос, слегка перебравший коварного крестьянского вина. — Король или не король?

Узнать точно, как выразился Портос, лейтенанту удалось уже на следующий день. Вернее, следовало бы говорить увидеть, а не узнать. Но в таком случае необходимо добавить, что он увидел еще кое-что, чего уж никак не ожидал и даже не мог предположить...

Лувр был еще пустынным, когда д'Артаньян заступил на дежурство. Побродив у кабинета Людовика, он, воспользовавшись тем, что король еще спит, отправился к покоям королевы в надежде встретить там герцогиню ди Лима и, может быть, малютку Марго. На вопрос лейтенанта камердинер королевы Ла Порт ответил, что Анна Австрийская поднялась удивительно рано и вышла с фрейлинами во внутренний двор Лувра, ставший после перестройки дворца ее любимым местом для утренних прогулок. До перестройки Анна обычно уходила за старые оборонительные рвы, к Тюильри, где начинался просторный парк. Но после того как она, прыгая с герцогиней де Шеврез, тогдашней своей подругой и наперсницей, через тюильрийский ров, упала и у нее случился выкидыш, лишивший Францию наследника, она перестала уходить далеко от дворца, тем более, что перестроенный внутренний двор вскоре превратился в один из самых чудесных уголков Лувра.

Д'Артаньян спустился во внутренний двор.

Анна Австрийская, окруженная фрейлинами, неторопливо шла вдоль галереи, ведущей к павильону Флоры, за которым начинался уже собственно Тюильри. Там уже расхаживали два мушкетера из его взвода. В одном из них лейтенант узнал Арамиса. Тот поспешил навстречу королеве, отсалютовал, отступил в сторону и сразу же, галантно склонившись к одной из фрейлин, принялся болтать с ней, поглядывая по сторонам.

Ну конечно, подумал д'Артаньян, наш Арамис не упустит случая полюбезничать.

Он услышал шаги у себя за спиной и обернулся — во двор вышла герцогиня ди Лима в сопровождении нескольких дам из числа придворных королевы. Он почувствовал, как забилось сердце, но той, кого он надеялся увидеть, среди них не было. Зато сама герцогиня, проходя мимо него, милостиво улыбнулась, но не задержалась — королева уже заметила ее и шла навстречу. Дамы остановились у цветущего куста экзотического тамариска. Герцогиня присела в церемонном реверансе, Анна протянула руку, подняла подругу, обняла, поцеловала.

Д'Артаньян залюбовался этой картиной: перед ним на фоне розовых кустов стояли две красивейшие женщины — одна, рыжеватая блондинка с огромными голубыми глазами, другая, жгучая брюнетка с глазами светло-серыми, словно небо сразу после дождя, затененными длинными ресницами.

Анна Австрийская взяла герцогиню под руку и, непринужденно беседуя, повела по дорожке к павильону. Придворные, негромко переговариваясь, двинулись вслед за двумя красавицами.

Острый глаз д'Артаньяна отметил, как сжались губы прекрасной герцогини де Шеврез, когда Анна обняла герцогиню ди Лима, и как переглянулась она с любимой фрейлиной королевы де Фаржи, спутницей во многих прогулках. С любопытством наблюдая за дамами, лейтенант ни на минуту не забывал о фразе из злополучного письма "интересующее нас лицо". Кто был этим лицом? Вопрос, заданный Портосом — "король или не король?", — оставался пока без ответа.

В этот момент кавалер, стоявший спиной к д'Артаньяну, склонился к мадемуазель де Фаржи и шепнул ей на ушко что-то, видимо, смешное, потому что фрейлина улыбнулась и зашептала ему в ответ. Кавалер повернулся в профиль, и лейтенант узнал его.

"Рошфор? — удивился лейтенант. — Здесь, во дворце короля на утреннем приему у королевы?

Он вспомнил мельком брошенные слова де Тревиля, что Рошфор как-то самым любезным образом беседовал с Атосом. Видимо, за время отсутствия в Париже что-то произошло, и граф стал регулярно появляться в Лувре…

Внимание д'Артаньяна вновь привлек Арамис.

Более того, он его чертовски удивил: красавец-мушкетер стоял, как громом пораженный, и не сводил глаз с герцогини ди Лима.

На лице Арамиса вместо привычного иронично-снисходительного выражения светилось такое неприкрытое восхищение, что фрейлина, с которой он любезничал, проследила его взгляд и с возмущением отвернулась от него и отошла в сторону. Д'Артаньяну даже показалось, что она фыркнула, как рассерженная кошка. А Арамис все смотрел на герцогиню, и теперь в его глазах лейтенант прочитал что-то беспомощное, абсолютно не вязавшееся с привычным победительным обликом друга.

Тем временем королева и герцогиня ди Лима продолжали мило беседовать, неторопливо шествуя вдоль павильона. Придворные следовали за ними, не смея приблизиться без приглашения Анны. Двинулся за ними, словно в сомнамбуле, и Арамис.

Д'Артаньян продолжал наблюдать за ним с нарастающим недоумением, но тут его чуткое ухо уловило отдаленное бряцание алебард швейцарской стражи.

Вскоре появился Людовик XIII.

По его лицу лейтенант сразу же понял, что король не в духе. А тот остановился, скользнул безразличным взглядом по гуляющим, не ответил на приветствие лейтенанта и, потоптавшись на месте, нерешительно направился к королеве, не обращая внимания на реверансы дам и поклоны придворных. Подошел к жене, взял, словно вещь, ее руку, поднес к губам, отпустил, небрежно кивнул герцогине, присевшей в глубоком реверансе так, что приоткрылась соблазнительная ложбинка в вырезе ее декольте, и сказал вместо приветствия:

— Вы тут веселитесь, а мне скучно.

В ответ на эти, звучащие довольно часто в устах короля слова, Анна беспомощно пожала плечами, а герцогиня грациозно выпрямилась и улыбнулась Людовику. Д'Артаньяну показалось , что перед ним не гордая испанка, жена и дочь знатнейших испанских грандов, а хищная куртизанка, улыбающаяся богатому кавалеру, которого она преднамерилась очаровать, столь откровенно зазывной была ее улыбка.

— Мы вспоминали молодость, сир, а это вряд ли интересно вашему величеству, — сказала герцогиня, присела в легком полупоклоне и сделала неуловимое движение обнаженной рукой, выпростав ее из-под мантильи и согнув в локте так, что королю ничего не оставалось, как взять ее под руку.

"Кажется, я нашел ответ на вопрос, что так настойчиво задавал вчера подвыпивший Портос", — подумал лейтенант.

Герцогиня продолжала что-то негромко и очень оживленно говорить королю, и ее улыбка, манящий взгляд светлых глаз из-под длинных, черных, приспущенных, словно флаги сдающегося фрегата ресниц, даже движение покатых, покрытых мантильей плеч становились все более откровенными, зазывными настолько, что лейтенанту вдруг стало неловко за нее и одновременно жаль королеву, оказавшуюся безмолвной свидетельницей столь откровенной женской игры.

На лице Людовика было написано лишь вежливое внимание.

— Благодарю вас, герцогиня, вы великолепный рассказчик, — произнес он наконец равнодушным голосом. — Теперь я понимаю, почему не только мои придворные, но и офицер моей охраны мсье д'Артаньян покинул свой пост у моих покоев.

Д'Артаньян вспыхнул и уже хотел было почтительно напомнить, что мушкетеры, дежурившие у покоев короля, неотступно следовали за ним, как определено регламентом, а он может выбирать себе место в зависимости от обстановки, но его опередила герцогиня:

— Ваше величество, мсье д'Артаньян поддерживает галантную славу французского двора и украшает своим мужественным лицом наше легкомысленное общество, — сказала она со смехом.

— Значит, он украшает своим лицом? — король не замедлил отметить легкую неправильность французской речи герцогини. — Уж если говорить о галантной славе нашего двора и украшении его своим лицом, то это следовало бы отнести к мсье Арамису, — король с улыбкой взглянул на стоящего в десяти шагах от него мушкетера.

Услыхав свое имя, Арамис учтиво склонил голову и прикоснулся затянутой в серую лайковую перчатку рукой к низко опущенным полям своей шляпы. Широкие поля приподнялись, и герцогиня замерла, пораженная искрящейся голубизной его глаз, осветившихся внезапно лучами утреннего солнца.

Д'Артаньян заметил, как после реплики короля переглянулись и заулыбались герцогини де Шеврез и де Буа де Трасси, как игриво засмеялась одна из фрейлин королевы и улыбнулась сама королева.

Испанская гостья оглядела знатных дам с легким недоумением, что-то поняла и вновь обратила свой взор на мушкетера. Неожиданно она смутилась, слегка зарделась и опустила глаза. Король не обратил внимания на этот легкий ветерок улыбок, недомолвок и смущения, порожденных его словами о галантном мушкетере.

— Мне хотелось бы съездить в Венсен, — сообщил он Анне и подозвал д'Артаньяна.

— Лейтенант, не откажите в любезности распорядиться, чтобы мне оседлали коня из мушкетерской конюшни. Вы, мсье Арамис и мсье де Бриссак, поедете со мной.

Вскоре небольшая кавалькада во главе с королем, сменившим свой утренний костюм на форму мушкетера, что он часто делал, полагая, что становится от того неузнаваемым, покинула Лувр.

Они проскакали по набережной Сены, мимо Ратуши на Гревскую площадь, оттуда, свернув в сторону, мимо церкви Сен-Луи и особняка Сюлли выехали к мрачному зданию Бастилии и через старые крепостные Сен-Антуанские ворота покинули город.

Л'Артаньян, отстав от короля на корпус, внимательно наблюдал за лежащей впереди, обсаженной деревьями дорогой, не переставая размышлять о только что увиденном в Лувре: как откровенно, беззастенчиво заигрывала герцогиня ди Лима с королем и как внезапно смутилась, обменявшись случайными взглядами с Арамисом. Он оглянулся на своего друга. Тот ехал, непривычно задумчивый, сосредоточенный, даже мрачный, и губы его что-то шептали. Д'Артаньян готов был поклясться, что Арамис читает молитву.

Неожиданно за поворотом дороги путь им преградили две огромные запряженные мулами телеги, крытые тентами наподобие шатров. Это был цыганский табор, двигающийся куда-то в глубь западной Франции, прочь от Парижа. Лейтенант пришпорил коня, обогнал короля и подъехал к цыганам, чтобы внимательно осмотреть телеги. Его заметили, и в одно мгновение на дорогу высыпало около дюжины грязных, оборванных, черномазых, глазастых цыганят. Они принялись приплясывая, канючить деньги. Когда мушкетер прикрикнул на них: "Пошли прочь!", из-под полога шатра высунулась странная физиономия. Если судить по монистам, крупным серьгам в ушах и седым, не утратившим волнистости волосам, это была женщина, а если по тому, что под ее носом росли весьма заметные усы, — мужчина.

Она заговорила хриплым, басовитым голосом:

— Не пожалей, кавалер, золотого, всю правду скажу, всю истину открою!

Д'Артаньян хотел приказать ей — или все же ему? — свернуть с дороги и дать им проехать, но подскакал король с Арамисом и де Бриссаком и сказал с доброй улыбкой, впервые появившейся на хмуром с утра лице:

— Пусть погадает, д'Артаньян!

Людовик в мушкетерском костюме ничем не отличался от своих спутников. Старая цыганка вопросительно посмотрела на д'Артаньяна, определив в нем безошибочно офицера. Он кивнул, ничуть не удивившись легкомысленному распоряжению короля, так как давно заметил, что в Венсен Людовик чаще всего ездит, когда у него плохое настроение или он хочет отдохнуть от раздражавшего его двора. А настроение начинало улучшаться по мере удаления от Парижа, и он становился разговорчивым, милостивым, смешливым. Часто они привозили из поездки нехитрые охотничьи трофеи, и он ими страшно гордился, потому что добывал сам, без помощи армии королевских ловчих и егерей. И каждый раз король возвращался успокоенный.

Старая карга, укутанная в бесчисленные пестрые яркие тряпки, выбралась из телеги, крикнула что-то на своем, непонятном нормальному французу языке ребятишкам, те исчезли, а из второй телеги вышли три цыганки, у одной из которых к животу был припелёнут когда-то белой холстиной ребенок.

Король бросил старухе золотой, та схватила его, прикусила, проверяя, и в глазах ее появился алчный блеск.

— Карты раскинуть или по руке погадать, солдатик? — спросила она, заправляя золотой за дряблую морщинистую щеку под удивленным взглядом короля. — Не смотри так, солдатик, золото оно даже в самых грязных руках не пачкается.

— Да как ты смеешь! — взвился де Бриссак, усмотрев в словах старухи оскорбление величества.

— Оставь ее, в ее устах это не оскорбление, а философское обобщение. Что ты скажешь вон о том солдате? — спроси л король, указывая на Арамиса. — Тот ли он, за кого выдает себя?

Д'Артаньян сразу понял, что король задумал проверить способности гадалки и подивился его наивности: конечно же, если человек спрашивает о своем знакомом, только глупец не догадается, что этот знакомый не тот, за кого выдает себя.

А спектакль неторопливо разворачивался.

— Позволь твою руку, солдатик, — потребовал цыганка.

Арамис, не слезая с коня, снял серую тонкую перчатку и неохотно протянул старухе руку.

Старуха нахмурилась, изучая ее, подняла глаза на мушкетера, снова впилась острым взглядом в таинственные линии на его ладони.

— Он тот и не тот… Женщина отвела его от креста, женщина и вернет его к кресту. Он снимет меч, но станет генералом, равным по могуществу земным королям.

Арамис раздраженно выдернул руку из заскорузлых пальцев цыганки.

Усмешка недоверия сбежала с уст короля — он знал историю вступления Арамиса в мушкетеры и был наслышан о том, что тот мечтает о сутане.

— Теперь взгляни на мою руку, — сказал он и протянул правую руку старухе.

— Для гадания требуется левая рука, высокий господин, — назидательно заметила цыганка.

При слове "высокий" д'Артаньян нахмурился и настороженно огляделся. Тем временем король снял перчатку и протянул старухе левую руку.

Она долго изучала его изнеженную ладонь и, наконец, изрекла:

— Не пройдет и года, как от тебя родится ребенок, но не у той, которая давно ждет этого, и не тот, кого ждет Франция.

— А тот, кого ждет Франция? — спросил король со смехом, явно забавляясь серьезностью, с какой старая цыганка произнесла пророчество. Но в этом смехе сквозила растерянность — слишком явно отразились в ее словах одолевающие его самого мысли.

— Он родится, но не скоро. Зато во всем превзойдет тебя!

— О-ла-ла! Как ты думаешь, д'Артаньян, ей можно верить?

— Если бы она была хорошей гадалкой, умеющей так далеко заглядывать в будущее, она бы не уезжала из Парижа, с… — мушкетер хотел сказать "Сир", но спохватился, вспомнив о маскараде короля, и закончил неловко: — с-сударь.

— Либо же она очень хорошая гадалка и сумела нажить могучих врагов в Париже, — задумчиво произнес Арамис, склоняя голову, как бы извиняясь за то, что не обращается к королю, как положено солдату.

Улыбка сползла с лица короля.

— Черт меня раздери, если ты не прав, Арамис! — воскликнул он, достал второй золотой и кинул гадалке. — Это тебе за обещанного сына! — и поскакал вперед.

Старуха ловко поймала монету и крикнула ему вдогонку:

— Не верь письмам, принесенным красной перчаткой!

Всю оставшуюся дорогу до Венсена король вел себя, как расшалившийся мальчишка: то поднимал коня в галоп, то сбивал хлыстом листья с придорожных кустов, а то и показывал мастерство вольтижировки — бросал наземь перчатку и потом поднимал ее на скаку, склонившись с седла.

"Неужели он так ждет наследника, что готов верить даже проезжей цыганке?" — подумал д'Артаньян.

Правда, что-то в облике старухи и в манере говорить внушало невольное доверие. Вот и Арамис подозрительно притих. Впрочем, для д'Артаньяна в этом не было никакой загадки: помыслами его друга завладела герцогиня. Правда, при той настойчивости, с какой она вела атаку на короля, напророченный цыганкой ребенок мог появиться до истечения года скоре всего у нее и тогда Арамис, может быть, впервые испытывающий настоящее чувство, ощутит на себе, каково приходится неудачникам в любви.

Д'Артаньян от души сочувствовал другу, но... как знать, как знать…