Король вернулся в спальню веселый, довольный собой и шумный. Он послал Марго воздушный поцелуй и принялся, не обращая на нее внимания, снимать мушкетерский костюм.

— Вы выручили мсье д'Артаньяна?

— Я выручил, как вы изволили выразиться, всех четверых.

— Кардинал не возражал?

— Вы бы видели его лицо, Марго! Только ради этого я бы еще раз приказал освободить старую королеву… — Людовик осекся. В упоении от только что одержанной победы над кардиналом он проговорился.

— Значит, я правильно догадалась — королеву-мать освободили они?

— Вы непозволительно умны для женщины.

— О, нет, сир! Я ужасно глупа. Я ничего не понимаю…

— И слава Богу!

— Вы же сами приказали отправить ее в Компьен. И даже послали туда пехотный полк, чтобы охранять.

— Нет, чтобы оборонять, — и король многозначительно поднял указательный палец.

— А теперь сами приказали ее освободить.

— Тайно, милая Марго, тайно!

— Но почему, сир?

— Потому что она моя мать.

Некоторое время Марго размышляла, наморщив лобик.

— Получается, сир, что заточил ее король, а освободил любящий сын? Дайте, я вас поцелую за это! — и Марго с непосредственностью юной девушки обняла короля и громко поцеловала.

Людовик немедленно воспользовался этим и принялся целовать девушку — в губы, потом в нежную шею, потом ниже, в упругую, увенчанную розовым соском грудь.

— Ваше величество… утро… светло… — слабо запротестовала Марго.

Но король, ощутив впервые за многие годы могучее желание, целовал ее все нетерпеливее и настойчивее...

Кардинал лежал в своей просторной, с причудливым балдахином кровати, утопая в подушках.

Сон не приходил.

Перед глазами крутилась хитрая физиономия д'Артаньяна со скрытой под усами ухмылкой и бесенятами в глазах, входящего в кабинет, и радостное, нет, не просто радостное, а восхищенное изумление, написанное на лице короля.

Такого унижения он еще не испытывал.

Даже когда после ареста Анри де Талейрана молодой герцог де Монморанси, первый кавалер Франции, титуловав его с едва скрытым пренебрежением “маркиз”, сказал ему: “Берегитесь, маркиз, вы замахнулись на пэра Франции, чей род восходит к Капетингам!” — он не почувствовал себя столь униженным.

Возможно, потому, что его род восходил только к четырнадцатому веку и так бы и затерялся, если бы не удивительная карьера отца, Франсуа дю Плесси, дворянина из Пуату, ставшего великим Прево Франции и получившего титул “маркиза” за ревностную службу…

Он сел, усилием железной воли изгнал из мыслей память об унижении и заставил себя думать о том, чем грозит ему и Франции побег королевы-матери.

Инфанта Изабелла все еще остается в Брюсселе и наверняка оказывает поддержку Марии Медичи. Изабелла предана дому Габсбургов и будет делать все, что сочтет полезным для них.

С другой стороны, Нидерланды, этот клочок Европы, слишком давно охвачен огнем восстаний, волнений и революций. Испанскому владычеству фламандцы покорились, но не смирились с ним. Едва ли инфанта рискнет сделать больше, чем просто оказать гостеприимство родственнице. И, скорее всего, будет щедра настолько, насколько раскошелится ее племянник в Мадриде.

А племянник, Филипп III, как явствует из интриги, затеянной испанским коллегой Ришелье, кардиналом Оливаресом, еще не готов вступить в войну с Францией. Из этого следует, что старая королева, сбежав в Бельгию, уже не сможет на чужой территории собирать войска.

Он упал на подушки.

Что же получается? Что молодой король, подтолкнув мать на побег, оказался более мудрым, более дальновидным, чем он, кардинал? И, главное, показал, что у него есть политическая воля! Неужели мелькнувшая догадка верна? И став мужчиной, король обрел волю и характер? Кардинал вспомнил плохо скрытое удовольствие, с которым король наблюдал сцену театрального появления мушкетеров, и заскрежетал зубами.

Он простил д'Артаньяну историю с миледи, вернее, унизил его милостью, подарив мальчишке патент лейтенанта.

Второй раз этого не будет.

Он позвонил в колокольчик. Появился слуга.

— Ванну. Затем парадное облачение. Подготовить большой выезд. Передать лейтенанту де Жюссаку, чтобы ждал меня на плацу со своим взводом гвардейцев. В парадных мундирах. Иди.

Подходя к карете, кардинал еще раз оглядел внимательным взором своих гвардейцев, готовых по знаку де Жюссака сесть в седло. Красные плащи, красные перья на шляпах, красные перчатки с высокими раструбами и мрачные, серые лица.

Ничего удивительного, подумал он с раздражением, сердясь неизвестно на кого, так опозориться: не суметь целым взводом, да еще с помощью немцев, остановить четырех мушкетеров, пропустить их в мой кабинет! А теперь им предстоит промаршировать перед мушкетерами, сопровождая меня, под градом насмешек и молчать, стискивая зубы. Вправе ли я подвергать их такому унижению только потому, что подвергся ему сам?

— Лейтенант, — подозвал он де Жюссака, — я решил ехать без конвоя. Возвращайтесь во дворец.

На лице де Жюссака отчетливо проступали, сменяя друг друга, самые разнообразные чувства: облегчение, злость, стыд и, что приятно порадовало кардинала, ярость.

— И вот что, лейтенант: хочу вас предупредить — никаких дуэлей! Зарубите себе на носу! Я применю к вам эдикт короля со всей беспощадностью. Однако, если, паче чаяния, что-нибудь произойдет с бравой четверкой, я не стану углубляться в расследование.

Лицо де Жюссака осветилось радостью, он склонился и поцеловал руку прелата, которую тот попытался отдернуть. Хотел Ришелье или нет, но получилось так, словно он благословил гвардейца на нечестивый поступок.

Через несколько минут карета кардинала, мягко покачиваясь на прекрасных, заказанных в Италии рессорах, покатилась к Лувру. Ришелье, прикрыв глаза тяжелыми веками, думал. Он уже забыл о Жюссаке, его мысли занимал предстоящий трудный разговор с королем.

Шествуя по дворцовым комнатам, благословляя склонявшихся перед ним придворных дам и кавалеров, мушкетеров, швейцарцев, слуг, священников и монахов, кардинал вдруг отчетливо понял: он не должен ни словом упрекнуть короля, неожиданно показавшего себя решительным политиком. Более того, он должен выразить восхищение его мудростью и дальновидностью, ласково попенять за то, что не доверился ему, первому министру.

В голове Ришелье начали складываться первые, но уже по-змеиному изворотливые фразы приветствия. Но вдруг дверь, ведущая в покои короля, распахнулась, Людовик стремительно выбежал к кардиналу, склонился под благословение, потом подхватил прелата под руку и повел чрез приемную в кабинет. Кардинал успел лишь заметить, что дверь в спальню, обычно в это время распахнутая, сегодня закрыта.

В кабинете король усадил Ришелье в кресло, стоящее напротив просторного письменного стола, сам подошел к распахнутому окну и, как мальчишка, сел на подоконник.

— У меня складывается впечатление, что вы стали забывать меня, кардинал.

— Ваше величество! — с упреком воскликнул кардинал, а сам подумал, что одной фразой король поставил его, Ришелье, умудренного политика, в положение обороняющегося, лишив тем самым преимуществ, которые всегда есть у того, кто обвиняет.

— Более двух недель я не слышу ваших рассказов о том, что происходит в Европе.

— Но, ваше величество…

— Я вынужден довольствоваться сплетнями придворных дам и болтовней придворных шаркунов, смутно представляющих себе, где находятся, например, Соединенные провинции и почему они бунтуют против инфанты Изабеллы.

Почему он заговорил именно о Нидерландах? — лихорадочно размышлял Ришелье. — И что скрывается за его любезностью?

— Мне известно, что вы каждый день принимаете по несколько гонцов от своих соглядатаев. Почему ваш король не знает того, что знает его министр?

— Сир! Я полагал, что не вправе нарушить ваш отдых, портить удовольствие от великолепной охоты…

— Какой отдых, черт возьми! На севере Италии, где мы с вами одержали столь славные победы, наши войска терпят поражение, и мы вот-вот потеряем Мантуанское герцогство. Старая королева покидает пределы Франции, не испросив моего соизволения, а вы говорите мне об отдыхе!

Значит, именно так его величеству угодно трактовать побег королевы-матери, — подумал про себя Ришелье, а вслух сказал, поднимаясь из мягкого кресла:

— Что касается Мантуанского наследства, сир, то рекомендованный мне Его святейшеством папой епископ Джулио Мазарини ведет, может быть, слишком неторопливые, но успешные переговоры в Пинероло, городке, расположенном недалеко от Турина. Что же касается побега королевы-матери, то ее охранял полк, выделенный приказом вашего величества… — и кардинал выжидательно умолк.

— Где она? — король пропустил мимо ушей язвительный намек на то, что охрана старой королевы была возложена на королевские войска.

— По моим сведениям, сир, она находится в Брюсселе, куда уже выехала инфанта Изабелла. Судя по приготовлениям, их встреча должна поражать пышностью и торжественностью.

— Неужели Филипп надеется с ее помощью начать войну против нас?

— Не думаю, сир. Мой испанский коллега кардинал герцог Оливарес слишком умный и тонкий политик, чтобы позволить своему королю начать войну против Франции, когда он и так завяз в военных действиях не только в Соединенных провинциях, но и на востоке, во владениях австрийских Габсбургов.

— Вы говорили мне в прошлый раз, что вас в равной степени беспокоят и Густав Адольф Шведский, и Максимилиан Боварский.

— Да, ваше величество. Французская политика на востоке Европы зиждится на двух договорах и нескольких важных соглашениях. Договора не связаны друг с другом. Один заключен с главой Германской католической лиги…

— Максимилианом?

— Да, сир. Но направлен против Габсбургов, полагающих себя гарантом католицизма в Европе. Максимилиан опасается стремительного расширения Австрии, своей воинственной соседки. Второй наш договор заключен с протестантским монархом, королем Швеции Густавом Адольфом. Как вы знаете, сир, он считает себя главной протестантской Европы. Этот договор католики вменяют нам в вину.

— Вы говорили, что с Максимилианом нас связывают общие интересы, борьба против Габсбургов. И с Густавом Адольфом тоже?

— Не только. Мы предоставляем Швеции субсидии. Один миллион ливров в год.

— Я помню условия Бервальдского договора со шведами, я их подписывал в конце января этого года, — недовольно сказал король. — Я не страдаю провалами в памяти. Там ничего не было сказано об этом миллионе, — король вопросительно посмотрел на Ришелье.

— О них говорится в тайном примечании к договору, — пояснил кардинал.

— Тайном от меня?

— Тайном от Испании, — уточнил Ришелье.

— Кстати, кардинал, как вам удается изыскивать эти огромные деньги? Вы вечно жалуетесь на нехватку средств, даже урезали бюджет моего двора, а тут вдруг — миллион?

— Я не изыскиваю эти деньги и не извлекаю их из доходов вашего величества. Мы заключили тайное соглашение с моим русским коллегой, патриархом Филаретом, отцом московского царя Михаила и фактическим хозяином Московской Руси. По этому договору Россия продает зерно на Амстердамской хлебной бирже. Именно эти деньги мы передаем шведскому королю.

— Какой смысл вашему русскому коллеге, патриарху Филарету, помогать протестантам шведам?

— Ваше величество, дело в том, что русские не протестанты, но и не католики. Они исповедуют Греко-католическую религию, заимствовав ее еще из древней Византии. А смысл? У России давние территориальные споры с Польшей. Мы знали, что патриарх готовился к войне с Польшей. В такой ситуации мы предложили ему эту комбинацию, и патриарх согласился. Он надеялся, что вторжение шведов в Польшу создаст для России благоприятные условия.

— Любопытно, — заметил король, легко спрыгнул с подоконника и сел за письменный стол. — А что Густав Адольф?

— Вот тут начинаются сложности, не стану скрывать от вашего величества. Мы передали шведам только часть субсидии, из вполне понятной осторожности мы не предоставили ему субсидию полностью. Густав Адольф на эти деньги собрал армию из тридцати тысяч пехотинцев, шести тысяч кавалеристов, но вместо того, чтобы нанести удар по Польше, двинулся в прирейнские богатые княжества. Сейчас он успешно продвигается к Лейпцигу. Боюсь, что цель его — удар по Баварии. Так что, как вы понимаете, моя предосторожность вполне оправдана — у нас есть способы укротить этого удачливого северного воителя.

— Придержать субсидии? — король рассмеялся.

— Совершенно верно. Правда, Густав настойчив и засыпает меня письмами. Я ему отвечаю, что мой человек контролировал продажу русского зерна на Амстердамской бирже, что все складывается удачно, а сейчас он занят подготовкой доставки денег.

— Густава удовлетворяют ваши отписки? — спросил Людовик.

— Не уверен, иначе он бы не присылал ко мне гонца за гонцом. Но треть миллиона золотом очень весомая сумма во всех отношениях, — Ришелье улыбнулся своему каламбуру, — и потому мессир Моле — это мой человек, вы, наверное, помните, это имя, — испытывает трудности с транспортировкой...

— Мессир Моле? — перебил кардинала король, — Не за его ли сына вы не так давно просили меня?

— Да, сир. Я посчитал, что если его сын будет служить в вашей гвардии, это станет лучшей гарантией верности его отца.

Людовик задумался, понимающе улыбнулся и спросил, уточняя:

— Трудности с транспортировкой золота — это вежливая форма объяснения задержки? Я вас правильно понял?

— Да, сир.

— А поймет ли северный медведь изящную, чисто французскую тонкость этой формулировки?

Кардинал взглянул на короля, — теперь они сидели лицом к лицу — и у него появилось ощущение, что сегодня он увидел его впервые. Ришелье по молодости лет и незначительности своего тогдашнего положения при дворе редко наблюдал вблизи Генриха IV, может быть, поэтому не замечал, насколько похож Людовик на своего великого отца: и стать, и разворот широких плеч, и гордая посадка головы — все напоминало Генриха. Вот разве что ростом он был маловат — наследство коренастых Медичи проявилось и в Людовике, и в Гастоне, и — заглянем в будущее — в детях Людовика, внуках Марии Медичи. Неожиданно в короле обнаружились качества великого отца: твердый характер, цепкая память, быстрая мысль.

Еще несколько долгих часов расспрашивал король своего первого министра, проявляя при этом хорошее понимание европейской политики, доступное не каждому венценосцу. Под конец Ришелье все же рискнул вернуться к вопросу о побеге Марии Медичи:

— Не вдаваясь в подробности, сир, осмелюсь предположить, проанализировав совместно с вашим величеством все обстоятельства и состояние дел в Европе, что пребывание королевы-матери за пределами Франции в скором времени станет благом для Франции.

Король внимательно поглядел на кардинала, ничего не сказал и встал из-за стола, давая понять, что аудиенция закончена. Ришелье хотел откланяться, но Людовик пошел проводить его до выхода из дворца.

У самого выхода сопровождавший их с мушкетерами д'Артантьян скомандовал “Подвысь!”. Мушкетеры отсалютовали кардиналу, словно тот был принцем крови и, сгрудившись вокруг своего короля, скрылись вместе с ним в мрачном здании Лувра.

Вернувшись к себе во дворец, Ришелье прошел прямо в спальню, где, обессиленный, рухнул в постель. Он заснул стремительно, как засыпает крестьянин, вспахавший поле под будущий урожай. Проснулся, когда уже начало темнеть, свежий, бодрый, голодный. Принял ванну, съел с аппетитом кровавый бифштекс, что так искусно умел готовить его любимый повар, и направился к себе в кабинет, место, где он обычно проводил большее время суток. Проходя коридорами, он с удовлетворением отметил, что нигде уже не видно мешковатых немецких наемников, остались только его гвардейцы, всегда подтянутые, любимые, несмотря на тот афронт, который они допустили сегодня. И тут он вспомнил о том полуприказе — полупросьбе, которую намеком бросил лейтенанту де Жюссаку. Сейчас, после такого теплого, откровенного, доверительного разговора с королем любая атака на его мушкетеров выглядела бы оскорбительной.

Он приказал позвать лейтенанта.

Де Жюссака во дворце не оказалось.

Он приказал найти его дома, а если его нет дома, то искать в любом излюбленном гвардейцами кабаке — черт побери! — и расспросить его людей.

Уже стемнело, когда ему доложили, что ни Жюссака, ни десятка гвардейцев из его взвода в Париже нет.

Перед уходом из Лувра д'Артаньян по своему обыкновению заглянул в кордегардию. Если дежурил сержант Камюзо, самый старый и наблюдательный, он мог бы получить, как он надеялся, ответ на мучивший его вопрос: уехали ли герцогиня ди Лима и мадемуазель де Отфор домой. Собственно, его интересовала мадемуазель, но не мог же он так откровенно расспрашивать старого служаку.

— О, лейтенант, хорошо, что вы заглянули. Я уже хотел посылать за вами кого-нибудь из слуг.

— Что стряслось?

— Приезжал человек из замка от мсье де Тревиля и передал просьбу капитана, чтобы вы, мсье лейтенант, и господа мушкетеры Атос, Арамис и Портос, ежели не на дежурстве, приехали к нему.

Замком в мушкетерской роте почтительно называли шале капитана, расположенное в получасе езды от Венсенского парка, окружавшего любимый замок короля Людовика.

Просьба капитана все равно что приказ. Придется ехать.

— Планше здесь?

— Да, мой лейтенант. Дрыхнет в конюшне.

— Пошли кого-нибудь к нему, пусть седлает, а я пока черкну записочки господам мушкетерам. Да, кстати, ты не обратил внимания, уехали из Лувра герцогиня ди Лима и мадемуазель де Отфор? — спросил он нарочито небрежно.

— Ее светлость герцогиня уехала, потом возвратилась и примерно через час отбыла окончательно вместе с мадемуазель де Отфор.

Д'Артаньян облегченно вздохнул и быстро написал три записки друзьям, назначая встречу у особняка Сюлли.

Появился заспанный Планше.

— Опять нам скакать?

— Опять, дружище, опять. Сейчас зайдем в “Голубку”, промочим горло и — в путь.

— А чего-нибудь перекусить?

— Не волнуйся, там, куда мы едем, тебя накормят до отвала, — ухмыльнулся сержант.

Через час четверо мушкетеров в сопровождении слуг выехали на венсенскую дорогу. Несмотря на то, что уже стемнело, а луна еще не взошла, и дорога была едва различима в тусклом свете августовских звезд, они ехали резвой рысью, ибо этот путь был им знаком, как собственная квартира — десятки раз они проделали его, сопровождая короля.

Впереди ехали д'Артаньян и Портос, за ними Атос и Арамис, в арьергарде, как всегда, следовали слуги.

Портос что-то рассказывал, время от времени громким смехом сопровождая свои незамысловатые шутки. Д'Артаньян не вслушивался. Последнее время он все чаще погружался в безрадостные мысли о Марго. Ревность терзала его. Он понимал, что у него нет никаких шансов, что Марго увлечена королем, что следовало бы вырвать любовь из сердца, и признавался себе в собственном бессилии.

Может быть, поэтому он пропустил тот момент, когда впереди на дороге возникли неясные тени. Громыхнул пистолетный выстрел, за ним второй, Портос яростно чертыхнулся. Атос крикнул:

— Рассыпаемся и атакуем!

Д'Артаньян выхватил оба седельных пистолета и, раскачиваясь из стороны в сторону, послал коня вперед. Прогремел еще один выстрел. В ответ загрохотали тяжелые седельные пистолеты мушкетеров. Один из нападавших с криком упал, другие заметались. Д'Артаньян в одно мгновение оказался на том месте, где только что был стрелявший, выстрелил с обеих рук в зловещее сгущение теней на обочине дороги и пришпорил вороного так, что тот прыгнул вперед. Сзади опять прогремели пистолетные выстрелы, потом громыхнул мушкет, которым был вооружен Гримо. Лейтенант вздыбил коня, заставил его развернуться и, выхватив шпагу, послал коня в сторону кустов, где заметил нескольких бандитов. Ударил еще один выстрел со стороны нападавших, видимо, последний. Д'Артаньян уклонился — мимо! — отбил тускло блеснувшую шпагу, нанес ответный удар и, судя по тяжести в руке, попал в голову, опять развернулся и успел отбить чей-то клинок. Внезапно его противник исчез, на его месте возникла гигантская фигура Портоса, мушкетер пророкотал своим басом: “Тысяча чертей, давно я так славно не дрался!”, и лейтенант снова закрутился в сече, отбивая и нанося удары. Выпад, еще выпад — с головы очередного бандита слетела шляпа, и лейтенант узнал де Жюссака. Они закружились, обмениваясь ударами. Судя по тому, как уверенно парировал все выпады гвардеец кардинала, он был достойным соперником.

Схватка на дороге затихла.

Мушкетеры и слуги окружили сражающихся.

Д'Артаньян крикнул:

— Это де Жюссак. Он мой! Я вызвал его на дуэль еще когда он вез меня связанного в карете, — и обратился к противнику:

— Как видите, я держу свое слово, сударь!

Де Жюссак затравленно оглянулся.

Все было ясно: провалилась, казалось, так хорошо задуманная операция. Впереди либо смерть, либо бесчестье.

Де Жюссак выбрал смерть и атаковал д'Артаньяна с такой безрассудной яростью, что прорвал его защиту и сумел нанести удар в руку. Но ответный выпад мушкетера оказался для него смертельным.

— Он вел себя, как скотина, но умер, как мужчина, — такова была эпитафия, произнесенная Арамисом.

— Но если это был де Жюссак, значит, на нас напали люди кардинала! — глубокомысленно изрек Портос, придерживая раненную руку.

— Хотел бы я знать, как они догадались, что мы поедем к де Тревилю? — задумчиво произнес Атос. — Поспешим, друзья, д'Артаньян и Поротос истекают кровью!

— Но прежде их следует перевязать, — рассудительно заметил Арамис. — Базен, у тебя в седельной сумке должна быть моя чистая рубашка. Разорви на полосы и перевяжи господ раненых!

Шале капитана мушкетеров скрывалось в глубине парка, раскинувшегося на площади примерно в десять акров, тенистого и, как помнили мушкетеры по прежним визитам, запущенного.

Над верхушками деревьев выглянула молодая, удивительно яркая луна. Ее белый мертвенный свет высветил наезженную, усыпанную гравием дорогу, ведущую к невысокому двухэтажному дому с покатой черепичной крышей, обрамленному, словно рамкой, по углам двумя круглыми декоративными башнями. Видимо, благодаря этой фантазии неизвестного архитектора и получило скромное жилище капитана громкое наименование замок.

Старый слуга без расспросов провел мушкетеров в спальню, где на постели лежал, опираясь на подушки, де Тревиль.

— Как вы догадались, друзья мои, навестить больного и изнывающего от одиночества старика! — радостно воскликнул он, завидя друзей. — Жано, прикажи подать вина и распорядись на кухне, чтобы освежевали парочку зайцев.

Слуга исчез.

— Чертова простуда свалила меня надежнее вражеской пули! Вы молодцы, что решили порадовать старика и приехали в такую даль.

Слова капитана привели друзей в недоумение.

— Значит, вы не вызывали нас, мой капитан? — спросил д'Артаньян, хотя уже начал догадываться, что они оказались жертвами тщательно разработанного де Жюссаком плана.

— Нет.

— И не просили прислать вам сведения, касающиеся пополнения роты?

— Нет, лейтенант. Откуда вы это взяли?

— Мне доложил дежурный сержант, что приезжал человек от вас.

— Я никого не посылал. И все же, господа, искренне рад, что вижу вас, хотя и ничего не понимаю! Да вы садитесь, садитесь, рассказывайте. Сейчас Жано принесет вина.

Портос тяжело опустился на стул.

— Портос, вы ранены! — воскликнул с удивлением капитан, разглядев белую повязку на предплечье гиганта, выглядывающую из-под мушкетерского лазоревого плаща.

— Пустяки, мой капитан!

— И д'Артаньян тоже ранен, — спокойно сообщил Арамис.

— Что же вы молчите, лейтенант? Жано, Жано! — закричал капитан и закашлялся. – Немедленно веди сюда моего лекаря! А вы, Атос, докладывайте!

Атос вопросительно поглядел на д'Артаньяна.

— И не переглядывайтесь с лейтенантом. Его величество король соизволил рассказать мне все, касающееся вашего участия в Компьенском деле.

Атос начал рассказывать.

Коротко, сжато, точными фразами он описал, как захватили их обманом, как привезли в Пале Кардиналь и как им удалось объединиться благодаря ловкости д'Артаньяна и силе Портоса.

— Когда мы услышали бой барабанов, то сразу поняли, что во дворец пришли наши товарищи, и настало время действовать.

— Вы прошли насквозь весь этот огромный дворец?

— Да, мой капитан. Впереди д'Артаньян с пистолетом и шпагой наголо, в арьергарде мы, прикрывая тыл.

— И никто не атаковал вас?

— Они боялись стрелять в здании, мой капитан. Пальба в кардинальском дворце привлекла бы внимание парижан.

— Понимаю.

— Д'Артаньян же предупредил, что мы откроем огонь, не задумываясь. У нас было четыре пистолета и по три заряда на каждого.

— Вы шли к кабинету кардинала. Но вы не знали что там король. Что вы намеревались делать?

— Объяснить его высокопреосвященству, что дворян нашего ранга, находящихся на службе короля, нельзя хватать, как пьяных лавочников, навалясь неожиданно скопом.

Де Тревиль саркастически улыбнулся.

— Не думаю, что ваши слова встретили бы в нем понимание. И что вы сделали, когда увидели, что в кабинете находится сам король?

— Мы отсалютовали ему, мой капитан.

— А король?

— Рассмеялся и приказал нам следовать за ним в Лувр.

— Ничего удивительного, что после такого афронта любимец кардинала де Жюссак устроил на вас засаду! Сколько их было?

— Мы насчитали десять трупов, мой капитан.

— И де Жюссак?

— Его убили по всем правилам дуэльного кодекса.

— Этого я не слышал, господа! Поняли? Не слышал! Я чту эдикт короля, запрещающий дуэли!

— Мы тоже, мой капитан, — с превеликой серьезностью сообщил Атос.

— Не смешите меня, мой друг. Когда я смеюсь, я кашляю… — капитан помолчал. — Король виделся с кардиналом?

— К сожалению, мой капитан, на этот вопрос я не могу ответить. Меня не было в Лувре, там оставался только д'Артаньян, — и Атос вопросительно поглядел на своего младшего товарища. В этот момент им занимался лекарь капитана де Тревиля, сумрачный, худощавый человек преклонного возраста, неразговорчивый и умелый.

— Если вы подождете несколько минут, мсье капитан, он сможет ответить на ваш вопрос, — заметил лекарь, накладывая корпию на болезненную, но не глубокую рану на предплечье мушкетера.

— Мне кажется, Арамис, что и у вас на руке кровь? Или я ошибаюсь?

— Нет, мой капитан, — ответил Арамис своим мелодичным голосом. — Это кровь, но не моя. Я перевязывал Портоса там, на дороге.

— Мой друг! — донесся низкий голос Портоса из соседней комнаты, где он полулежал на софе с кружкой вина в руке. — Вы бы поучились у мсье лекаря. Когда он перевязывал меня, я ничего не почувствовал, а когда это делали вы, я чуть не закричал от боли.

— И это вместо благодарности! — воскликнул Арамис с комическим возмущением в голосе.

— Мой пациент в вашем распоряжении, мсье капитан, — доложил лекарь.

— Вы свободны, Бертран. Благодарю вас.

Лекарь поклонился и ушел.

— Я не торопился рассказывать при нем, потому что поведение короля показалось мне более чем странным, мой капитан, — сказал д'Артаньян, наливая себе в кружку вина, чтобы подкрепиться. — Только что он буквально вырвал нас четверых из рук кардинала, унизив его и указав ему его место, и вдруг! Проходит всего несколько часов, и он встречает кардинала, как родного отца. Беседует с ним несколько часов. Дюпон два раза приносит сладости — значит, король угощает кардинала в кабинете, чего он обычно никогда не делает. А потом провожает Ришелье до плаца, обнимает, и по его знаку дежурный взвод гвардейцев приветствует кардинала, словно это принц крови, никак не меньше…

Д'Артаньян оборвал себя — ему показалось, что терзающая его ревность делает его несправедливым к королю. Но он ошибался — де Тревиль погрузился в размышления.

Он провел бок о бок с королем больше пятнадцати лет. По его подсказке в 1622 году была создана блестящая гвардейская часть, рота мушкетеров, куда отбирались младшие отпрыски знатнейших дворянских фамилий. Благодаря этому сам де Тревиль обрел огромную власть. Во времена походов и войн мушкетеры естественным образом превращались из телохранителей в собутыльников и комбатантов. И то, что король бесцеремонно вырвал своих мушкетеров из лап кардинала, было понятно. Казалось, должна последовать опала первого министра. А вместо этого…

— Я бы не спешил докладывать королю о засаде, — сказал, наконец, де Тревиль.

У д'Артаньяна вертелся на языке вопрос, — почему? — но он не задал его, а решил довериться мудрости капитана, тем более что заметил, как согласно кивнул Атос при этих словах.

На следующий день, когда друзья неторопливо возвращались в Париж, Портос спросил о том же.

Ответил ему Атос, немного неопределенно, зато убедительно:

— Потому что монархи не любят, когда им указывают на нелогичность их поведения.

Но всю мудрость де Тревиля мушкетеры поняли только, когда через пару недель, в средине сентября 1631 года, был обнародован эдикт короля о возведении кардинала Ришелье в сан герцога и пэра Франции.