Кардинал Ришелье медленно шел по бесконечно длинному коридору своего дворца, направляясь к кабинету. Он безумно устал, и поскольку никто не сопровождал его, кроме преданного секретаря-монаха, он позволил себе немного расслабиться: ссутулился и приволакивал правую ногу, помятую несколько лет назад при падении убитой под ним лошади во время осады Ла Рошели. Три часа он допрашивал, вернее, по-отечески беседовал со швейцарцами, охранявшими замок в Компьене в ту злополучную ночь, когда сбежала королева-мать. Вначале с каждым в отдельности, потом со всеми четырьмя вместе. Но швейцарцы, страстно желавшие помочь ему в расследовании и тем самым хоть как-то обелиться в его глазах, ничего существенного рассказать не могли. Было ясно только одно: кто-то, нечеловечески сильный, придушил и связал вначале первых двух часовых, далеко не младенцев, а затем и вторую пару. Правда, один из швейцарцев утверждал, что нападавших было двое, и что второй был столь же силен, как первый. Но никто не видел лиц гиганта или гигантов. Вначале оглушили, скорее всего, ударом кулака по голове, затем связали и уложили в кустах, лицом в землю. И все в полной тишине.

— Так все же, сколько было нападавших — один или двое? — спросил кардинал перед тем, как отпустить солдат.

— Твое, — сказал один солдат.

— Отин, — сказали трое других.

— Отин, потом еще отин, — уточнил самый сообразительный из четверых.

— Ну, это потом, — поправил его первый.

— Когда “потом”? — быстро спросил кардинал.

— Когта тащили ф кусты.

— Когта тащили ф кусты, было еще твое, — возразил самый толстый.

— Получается, всего было трое? — уточнил кардинал.

— Нет, всего пыло четыре, — сказал самый сообразительный.

— Откуда взялся четвертый? — спросил кардинал.

— Из парка, — сказал самый сообразительный.

— Так сколько же было нападавших?

— Твое.

— Нет, отин.

— Отин, потом еще отин…

Отчаявшись добиться хоть каких-либо сведений, которые дали бы ему пищу для размышлений, кардинал велел отпустить швейцарцев и выдать им по паре пистолей за причиненные допросами неудобства. Они, в конце концов, не были ни в чем виноваты. Виновен был тот идиот, который распорядился предоставить королеве-матери полную свободу внутри замка и выставить охрану только снаружи, а пехотный полк, предназначенный то ли охранять, то ли сторожить ее, отвести в город. Кардинал запамятовал, что это распоряжение отдал он сам, вмешавшись в приказы короля. Впрочем, человеку вообще свойственно забывать о своих ошибках…

Сидя у камина в своем кабинете,, кардинал закрыл глаза, вызывая в памяти невысокие стены и угловые башни Компьенского замка и полузасыпанный ров, в котором, по словам солдат, лежал стонущий человек, внезапно превратившийся в Геркулеса. Но почему все время крутится в голове цифра “четыре”? Ведь ее только раз назвал один из швейцарцев. Четыре…

Он помешал пламенеющие угли в камине причудливо изогнутой тизоньеркой, легкомысленным подарком королевы-матери, знающей о его любви к открытым очагам и живому пламени. Серебряная ручка тизоньерки была выполнена в виде полуобнаженной женской фигурки, изящные изгибы которой удивительно удобно укладывались в ладонь. На что намекала своим подарком хитроумная Медичи, он так и не понял, хотя связь между функцией тизоньерки — ворошить угли — и женской фигуркой на ручке была очевидна.

Значит, старуха осмелилась и выбралась через окно. Не нужно быть провидцем, чтобы предположить, что на какое-то время именно она будет героиней сплетен и пересудов при всех европейских дворах. А он, соответственно, станет отрицательным героем всяческих историй. Тем более что за последнее время от него убежали две женщины — воспоминание о часах, проведенных в одиночестве на Гревской площади в ожидании казни портрета мадемуазель де Фаржи, до сих пор сидели в его душе отравленной занозой!

В дверь постучали.

— Да! — громко сказал он, не поворачивая головы.

Вошел секретарь-монах и доложил:

— К вам брат Бартоломео, ваше высокопреосвященство. Утверждает, что у него очень важное сообщение.

— Пусть войдет, — сказал кардинал, и на лице его, обычно бесстрастном, промелькнула заинтересованность: что могло произойти такого в доме прекрасной испанки, что брат Бартоломео решил прибежать во дворец?

Вошел монах-доминиканец.

“Тень, а не человек”, — сказал в свое время граф де Рошфор, представляя его кардиналу.

Помимо прочих достоинств, у этой тени было еще одно, в данном случае решающее: он в совершенстве знал испанский язык, а также португальский и итальянский. Впрочем, подумал кардинал, глядя на плоскую фигуру доминиканца, при чем здесь итальянский?

— Говорите, брат Бартоломео.

— Я позволю себе начать издалека, ваше высокопреосвященство. Это не займет много времени. Зато в дальнейшем вам многое будет понятно, и не возникнет вопросов, насколько точно я излагаю разговоры обитателей особняка Люин, — монах выжидательно умолк.

Кардинал милостиво кивнул ему.

— Как вашему высокопреосвященству известно, я оказываю пастырскую помощь французским слугам особняка Люиня, арендованного герцогом ди Лима. Блуждая в подвалах дома, я обнаружил, что туда выходят странные сооружения, нечто вроде колодцев. Истопник рассказал мне, что по проекту архитектора-итальянца, строившего особняк, эти колодцы ведут в колосники каминов. По ним зола просыпается прямо в подвал, откуда истопник ее и выгребает. Благодаря такому устройству нет необходимости чистить камины и выгребать золу в жилых комнатах особняка, зола не летит и не …

— Я понял, не продолжайте, — перебил монах кардинал и с сожалением посмотрел на свой камин, лишенный такого простого и остроумного приспособления. Как ни старались монахи— служители, следы золы всегда оставались после чистки камина.

— У колодцев есть заслонки. Как-то, приоткрыв одну из них, я услышал голоса. Говорили в библиотеке, там болтали герцогиня и мадемуазель де Отфор. Я стал регулярно спускаться в подвал и слушать.

— Разумно, — одобрил кардинал, а сам подумал, что, пожалуй, даже хорошо, что здесь нет такого устройства для удаления золы.

— Сегодня герцогиня разговаривала со своим духовников, иезуитом братом Игнацио, — и монах с большой точностью пересказал кардиналу беседу иезуита и герцогини.

Ришелье молчал, обдумывая новость.

— Получается, что герцогиня приехала к нам с целью соблазнить короля и тем самым отвлечь его от мысли начать войну против Испании?

— Так следует из их разговора, ваше высокопреосвященство.

— И если сопоставить некоторые фразы, можно предположить, что и письмо, возвращенное герцогине лейтенантом д'Артаньяном, содержало доклад о том, как далеко продвинулось ее намерение соблазнить короля?

Брат Бартоломео этого не предполагал, больше того, он об этом даже не подумал, хотя именно он сообщил кардиналу о возвращении письма.

— Да, ваше высокопреосвященство, — сказал он, ни минуты не сомневаясь, так как считал, что может смело подтвердить догадку умного и проницательного кардинала.

— Что ж, одной тайной меньше. Это хорошо, — позволил себе пошутить Ришелье. Актуальность утраченного письма и все, связанное с ним, осталось в прошлом, но все ж приятно, что разгадка, наконец, пришла, и что его предположения оказались правильными. — Теперь вернемся к допросу, учиненному иезуитом герцогине. Насколько я тебя понял, брат Бартоломео, иезуит уверен, что роман с красавцем-мушкетером отвлекает герцогиню от порученного ей кардиналом Оливаресом дела?

— Да, ваше высокопреосвященство, — поклонился монах, вновь полностью полагаясь на догадку великого человека.

— Если я правильно тебя понял, роман с ним, как явствует из допроса, учиненного герцогине иезуитом, отвлекает ее от совращения нашего короля, — опять улыбнулся Ришелье.

Вся ситуация с письмом и соблазнением Людовика казалась ему сомнительной, вернее, несерьезной, недостойной столь мудрого политика, каким он считал своего коллегу, кардинала и первого министра Испании Оливареса. Ибо, во-первых, Оливарес не мог не знать, что именно сейчас Франция еще не готова к войне: огромные средства вкладывались правительством Ришелье в строительство флота, который мог бы в будущем отрезать Испанию от Вест-Индских колоний, питающих могущество этой державы. Хотя появился червячок сомнения: может быть, ошибается именно он, Ришелье, а Оливарес, как опытный шахматист, делает тонкий ход, призванный в зародыше разрушить задуманную в тиши Пале-Кардиналь комбинацию? Но даже если так, если он недооценивает своего испанского коллегу, все равно остается необъяснимым сам по себе путь, которым тот решил идти, — роман с женщиной. Какие соображения позволили испанскому кардиналу надеяться, что именно черноокая герцогиня сломает неприязнь короля Людовика к женщинам? Возможно, у него были здесь, в Лувре, верные люди, осведомленные лучше, чем сам Ришелье? А может быть, давнее, безнадежное чувство к королеве туманит взгляд Ришелье, мешает ему разглядеть истинное положение вещей? И испанский кардинал, поступая в точном соответствии с одним из основных правил ордена иезуитов: “ищите женщину, которая могла бы привести вас к достижению желаемого”, поступает более примитивно, зато более действенно? Следовало бы проанализировать, почему и он, и его испанский коллега одновременно пришли к выводу, что необходимо оттянуть прямое столкновение двух государств на поле боя, продолжая незримую войну в тиши кабинетов. Первое, что напрашивается — обе державы не готовы к войне. Но это слишком очевидно. Может быть, хитроумный Оливарес уже тогда задумал освобождение королевы-матери, как сигнал к объединению всех противников Ришелье, а приезд красавицы-герцогини только отвлекающий ход? Нет, это слишком тонко и сложно…

Он задумчиво поглядел на застывшего перед ним монаха, перебирающего четки.

Брат Бартоломео понял его взгляд по-своему и торопливо заговорил:

— Виноват, выше высокопреосвященство, я, к глубочайшему моему сожалению, не разобрал имени мушкетера. Вроде, французское, но звучит, скорее, как греческое. Впрочем, испанцы могли исказить его так на свой манер… кажется, похоже на Армас…

— Арамис! — воскликнул кардинал и неожиданно почувствовал что-то вроде охотничьего азарта и одновременно легкий укол беспокойства в сердце. — Ну-ка, повтори, что герцогиня сказала о нем?

— Что он умен, ваше высокопреосвященство, что он…

— Нет, нет, — нетерпеливо перебил монаха кардинал, повысив голос, — ты говорил о какой-то услуге! — и кардинал впился взглядом в лицо монаха. – Постарайся вспомнить дословно!

Ришелье от возбуждения вскочил с кресла, стремительно подошел к монаху и навис над ним. Его красная кардинальская ряса в багровых отсветах пламени камина показалась брату Бартоломео на мгновение кровавой тряпкой, он от испуга никак не мог уразуметь, что именно требуется вспомнить. Губы его затряслись, пальцы, нервно перебирающие четки, вдруг сбились с ритма, и он что-то зашептал.

Ришелье еще раз внимательно взглянул на монаха, каким-то образом поняв, что творится в душе перепуганного человечка, вернулся к камину, взял себя в руки и спокойно попросил:

— Расскажи мне все с самого начала, брат Бартоломео.

Великий знаток человеческих душ, кардинал, нашел самый действенный способ, каким только можно было получить от перепуганного брата связный рассказ: монах повторил почти слово в слово все то, что недавно поведал кардиналу. Ришелье слушал, не перебивая, и вот, наконец, Бартоломео подошел к тому месту, ради которого кардинал потребовал повторить рассказ:

— Иезуит пытался что-то сказать разгневанной герцогине, но та закричала: “Что ж, доносите! Но не забудьте донести, что Армас… Арамис недавно оказал, может быть, самую большую услугу Испании!” Тут иезуит быстро спросил: “Какую?”, но герцогиня промолчала, и когда он повторил вопрос, она опять ничего не ответила.

— Скажи, брат мой, тебе не показалось, что она умолкла из боязни проговориться?

— Нет… не знаю… может быть. А что?

Но Ришелье уже не интересовало мнение монашка. Мозг его стремительно заработал.

Арамис… Трое друзей, всегда вместе… И д'Артаньян. Четверо… Швейцарец все время сбивался на эту цифру. Видимо, ему показалось, что нападавших было именно четверо, но он не был уверен и потому мямлил… Один из нападавших обладал нечеловеческой силой — свалил здоровенного швейцарца ударом кулака в голову. А про одного из мушкетеров как-то рассказывали, что он валит быка ударом кулака между рогов. Не он ли один из четырех? Тогда понятно, кто вынес старую королеву из замка…

— Ты можешь идти, брат мой. Благодарю тебя. Да пребудет с тобой благословение Господне!

Монах, пятясь и кланяясь, вышел из кабинета.

Ришелье вернулся к камину.

Все укладывалось, как в детской головоломке, и становилось на удивление простым. Было даже немного обидно, что не сразу пришла эта мысль в голову. И побег фрейлины де Фаржи укладывается в эту же картину. Кто еще мог связать в особняке часовых, сначала одного, потом второго так, что они даже не пикнули? Конечно же, этот мушкетер-Геркулес не кто иной, как Портос. И еще есть третий, Атос, — вспомнил кардинал. Впервые эти имена он услышал в связи с делом о подвесках, когда троица мушкетеров под предводительством д'Артаньяна сумела каким-то образом сорвать столь хорошо подготовленную интригу. И в этот раз план мог зародиться только в голове хитрого гасконца, человека, которому он сам дал патент на чин лейтенанта!

Ришелье уже взялся за колокольчик, чтобы приказать вызвать де Рошфора, но передумал. Пожалуй, это дело следует поручить офицеру своей гвардии де Жюссаку, имевшему все основания ненавидеть лейтенанта мушкетеров.