Дождавшись в кордегардии возвращения Планше, относившего мушкетерам записочки об увольнении на три дня, а Арамису еще и корзинку с “провиантом”, д'Артаньян отпустил слугу до вечера, а сам поднялся во дворец.

Некоторое время тишину Лувра не нарушало ничего — даже уборщики были непривычно тихими, и лейтенант почувствовал, что его охватывает предательская сонливость.

Наконец за дверью королевской спальни послышались едва различимые шаги, дверь отворилась, и мимо лейтенанта прошмыгнул Дюпон, пожелав на ходу доброго утра.

На обратном пути он остановился и сообщил:

— Его величество приказал послать скорохода за кардиналом.

Кардинал приехал через час.

В ответ на воинское приветствие — д'Артаньян знал, что кардинал неравнодушен ко всем рутинным проявлениям воинской субординации — Ришелье благословил мушкетера и, внимательно поглядев ему в лицо, спросил, что было не в обыкновении первого министра:

— У вас усталый вид. Ночное дежурство оказалось беспокойным?

— Вы очень заботливы, ваше высокопреосвященство, — поклонился лейтенант. — После возвращения с охоты двор долго не мог утихнуть.

Кардинал сочувственно покивал.

Лейтенант подумал, что король повел себя на удивление предусмотрительно, приказав ему находиться утром в Лувре. Теперь у кардинала сложится впечатление, что он вернулся во дворец с охоты вместе со всеми. Ничего лучшего, чем беглый разговор с кардиналом, не смог бы придумать и самый изощренный заговорщик.

Примерно через час кардинал покинул спальню короля, и Дюпон тут же сделал знак лейтенанту, что Людовик желает его видеть.

— Вас видел кардинал?

— Да, сир.

— Он что-нибудь спросил?

— Да, сир. Почему у меня усталый вид.

— Значит, он что-то подозревает. И что вы ответили?

— Что после возвращения с охоты двор долго не мог успокоиться.

— Разумно.

Д'Артаньян видел, что король хочет его о чем-то спросить, но не решается.

— Вы должны скоро смениться, лейтенант?

— Да, сир.

— Но ведь вчера вечером заступил Коменж.

— Я рассчитал, что поскольку мне необходимо утром быть у двери вашего величества, незачем сидеть ночью вдвоем, и поэтому подменил лейтенанта графа де Коменжа с условием, что передам дежурство его сменщику, лейтенанту де Тьерри. Он должен быть здесь к девяти утра.

— Разумно, — повторил король.

Он явно мялся и никак не решался приступить к тому, ради чего вызвал мушкетера.

— Насколько мне известно, вы знакомы с герцогиней ди Лима?

— Я удостоен ее дружбы.

— Я бы хотел попросить вас… не по долгу службы… Просто я не хочу посылать скорохода и привлекать внимание….

Мрачное подозрение шевельнулось в душе лейтенанта. Король слишком явно оказывал внимание мадемуазель де Отфор. Если бы лейтенант знал о двух последних днях охоты…

— Вы не могли бы по дороге домой заехать к герцогине ди Лима и передать мое приглашение ей и мадемуазель де Отфор позавтракать со мной?

Д'Артаньян облегченно вздохнул.

“Герцогиня в гнездышке у Арамиса, а Марго без тетушки во дворец не поедет!” — хотел бы крикнуть он, но вместо этого произнес как можно более почтительно:

— Всегда к услугам вашего величества!

— И не стоит беспокоить старого ди Лима, — торопливо добавил король, словно его лейтенант был совсем уж ничего не соображавшим кадетом.

Мадемуазель искренне обрадовалась его приходу.

— Почему я не видела вас на охоте, лейтенант? — спросила она, усаживая его в гостиной на памятную по первому знакомству софу. Сама девушка расположилась в высоком кресле.

— Охраняя короля, не обязательно быть на виду у всех, мадемуазель.

Марго слегка покраснела. Она подумала, что лейтенант вполне мог видеть, каким вниманием окружил ее Людовик.

— Король был очень любезен с вами, — д'Артаньян правильно расценил ее внезапное смущение, и его сделанный наугад выстрел поразил цель: ланиты девушки залила пунцовая краска. Темная волна ревности захлестнула его, но он, сделав над собой усилие, продолжал с натянутой улыбкой:

— Я здесь по его поручению! — лейтенант встал. — Его величество приглашает ее светлость герцогиню ди Лима и вас, мадемуазель, на завтрак!

Марго смутилась еще сильнее, если это только возможно.

— Но это невозможно, шевалье!

— Почему?

— Тетушки нет в Париже. А я без нее не поеду…

— Но его величество приглашает герцогиню именно ради вас, насколько я понимаю, — и черные глаза лейтенанта впились в лицо мадемуазель.

— И потом, я уже завтракала! — беспомощно воскликнула девушка.

Это было так неожиданно, что д'Артаньян несколько мгновений растерянно смотрел на нее и только потом облегченно рассмеялся.

— Чему вы смеетесь, шевалье?

— Вы единственная! В том смысле, что только вы на приглашение короля могли ответить “я уже завтракала”.

Но я действительно уже завтракала… — как бы оправдываясь, произнесла Марго. Она не могла разобраться в себе, понять, почему именно с лейтенантом ей так неприятно говорить о внимании короля к ней.

— А где сейчас ее светлость? — спросил мушкетер, хотя и знал великолепно ответ на этот вопрос.

— Она поехала в монастырь… возможно, останется там ночевать, то есть осталась там ночевать…

— Вы не знаете, в какой монастырь? Король может задать мне этот вопрос, и я хотел бы знать, что отвечать его величеству.

— Я знаю только то, что туда обычно ездит королева Анна.

— Понятно.

— А почему король прислал вас, а не придворного скорохода?

— Наверное, потому, что придворные скороходы любят поговорить, а то, что знает один, знают остальные, и вслед за ними весь Лувр.

— Но в прошлый раз король прислал за мной скорохода.

— Да? — неопределенно протянул лейтенант.

— Я не поехала на охоту, сославшись на головную боль. И он прислал скорохода. Разве вы не видели?

Д'Артаньян не видел: в это время он с нетерпением поджидал Арамиса на дороге, ведущей в Компьен. Значит, Марго провела с королем целых два дня! Он опять почувствовал, как закипает в нем ревность. Ревность к своему королю, человеку, которого он должен был любить, а порой даже любил, но чаще жалел.

— Скороход был неумолим. Так приказал король, — вот и все, что он повторял.

— В отличие от меня, — мрачно заметил мушкетер.

— Представляете, для скорости он даже повез меня прямиком через площадь, на которой совершалась казнь!

— Через Гревскую?

— Да. Там собралось ужасно много простого народу. Все ждали, чтобы приехал кардинал. В этот день должны были отрубить голову мадемуазель де Фаржи. Представляете? Обезглавить девушку, фрейлину королевы! Люди надеялись, что король помилует ее…

— Ее или портрет?

— Вы шутите, шевалье, а ведь это ужасно. Приговорить к смертной казни молодую девушку! Король просто обязан был помиловать ее!

— О, Марго, зачем растрачивать помилования, коль скоро де Фаржи сбежала и сейчас в безопасности! — воскликнул д'Артаньян, не скрывая язвительности.

— Возможно, шевалье, вы правы, — девушка восприняла его слова совершенно серьезно. — Как вы думаете, где она сейчас?

— Я же сказал, в безопасности, — не удержался от улыбки лейтенант.

Улыбнулась и Марго. Она явно получала удовольствие от болтовни, глаза ее разгорелись, и лицо оживилось. Она никак не напоминала ту, кто, казалось, совсем недавно ходила в трауре, с опущенными глазами, безутешная и замкнутая в себе, оплакивающая погибшего родственника, вероятно, единственного товарища после выхода из монастыря.

— Неужели никто не догадывается, куда она могла скрыться?

Этого не знает даже граф де Рошфор.

— Почему именно он?

— Потому что кардинал поручил ему отыскать беглянку.

— А вы каким образом это узнали?

— Совершенно случайно, — ответил лейтенант, и мысленно упрекнул себя за несдержанность: разговаривая с болтушками, ты и сам становишься болтлив.

Впрочем, подумал лейтенант, когда я разговаривал с ней в прошлый раз, уже можно было догадаться, что она тоскует в обществе пожилых, озабоченных политикой людей, тем более что по натуре Марго человек легкий.

— Я столкнулся с графом, когда он выезжал из Сен-Мартенских ворот в надежде перехватить мадемуазель. Мы разговорились…

— Но ведь он, наверное, спешил?

Бог мой, подумал д'Арьаньян, я, кажется, окончательно запутался в мелких неточностях.

А сам сказал:

— Мы с ним давно знакомы. Можно сказать, друзья.

— А тетя сказала, что мушкетеры короля не в ладах со сторонниками кардинала.

Ага, они, оказывается, тут обсуждают мушкетеров, — подумал лейтенант. Герцогиню интересовал Арамис, это понятно. Хотел бы я знать, кто волнует воображение малютки Марго?

— Она ошибалась?

— О, нет, это действительно так. Но мы с Рошфором давние знакомые. Мы с ним четыре раза дрались на дуэли и в результате подружились.

— Вы его ранили? — глаза Марго так и горели от любопытства.

— Только первые два раза. Он мне приятен, и в последующих дуэлях я просто выбивал шпагу у него из рук, чтобы не ранить его самолюбие.

— Вы так хорошо фехтуете?

— Я лейтенант королевских мушкетеров, и лучше меня фехтуют только капитан де Тревиль и король.

— Вы очень скромны, шевалье! — девушка игриво покачала головкой, ее волосы упали на плечи, отчего она стала еще более очаровательной.

Лейтенант вскочил на ноги, не в силах сдерживать желание обнять Марго и осыпать поцелуями, сделал шаг к ней, но вдруг увидел ее большие удивленные глаза и невероятным усилием воли взял себя в руки.

— Я вынужден откланяться, мадемуазель, ибо чем больше мы с вами беседуем, тем дольше король остается без завтрака. Хотя, видит бог, мне очень приятно болтать с вами, Марго!

Он уже уходил, кода в комнату вплыла дуэнья и, поджав тонкие губы, укоризненно поглядела на девушку.

— Мадемуазель, я спешу к королю, — сказал он, предупреждая упреки почтенной матроны, — чтобы сообщить, что ее светлость герцогиня ди Лима на богомолье!

Во дворе особняка слуги, обычно расторопные, не спешили подать ему коня. Д'Артаньян понял, в чем дело, когда к нему подошел монах-иезуит брат Игнацио, перебирая четки эбенового дерева тонкими нервными пальцами, ногти на которых были безжалостно срезаны в упор, что, по-видимому, говорило о смирении монаха.

— Это вы приказали не подавать мне коня, падре? — пошел в атаку лейтенант.

— Кто я, чтобы приказывать, шевалье?

— Но вы хотели поговорить со мной?

— Если слову божьему открыта ваша душа.

— А если нет?

— Зачем же возлагать хулу на себя, сын мой? Ваши поступки говорят об истинно христианской душе.

Французский язык монаха был почти безукоризненным.

— Я вижу, что потребность оказывать помощь ближнему является одной из привлекательных черт вашего характера.

— Святой отец, слушая вас, я подумал, как счастливы герцогиня ди Лима и мадемуазель де Отфор, имея такого духовного наставника. — Острый взор лейтенанта уловил мелькнувшее на мгновение выражение властного самодовольства в глазах монаха.

Иезуит тотчас опустил глаза, и его пальцы стали быстрее перебирать четки.

— О чем же вы хотели поговорить со мной, святой отец?

— Вы часто бываете в нашем доме, шевалье.

— И ваша проницательность подсказывает вам, что меня привлекает молодая госпожа? — д'Артаньян опережал в разговоре иезуита, и тот чувствовал себя непривычно, отчего испытывал неудобство. Обычно именно он вел разговор, вгоняя собеседника в растерянность острыми вопросами.

— Она еще совершенное дитя.

— Однако, это дитя уже оставило монастырь. Это означает, что благочестивые сестры сочли ее достаточно взрослой для замужества. Или вы не согласны с их мнением?

Монах уже открыл было рот, чтобы возразить, но мушкетер стремительно продолжил:

— Не будь я так беден, — он обаятельно улыбнулся, — я попросил бы ее руки. Но она достойна принца. А я лишь преданный друг, всегда готовый прийти к ней на помощь, — и крикнул:

— Эй, кто-нибудь! Дождусь я сегодня коня?

Появившийся немедленно конюх подвел коня, мушкетер прыгнул в седло, отсалютовал монаху и поскакал прочь со двора особняка Люиня.

Он был весьма доволен собой: поставил на место иезуита, ни разу не оскорбив его грубым словом.

Нет, он не был безбожником.

Просто его католические убеждения были слишком молоды, так как он получил их от своего отца, признавшего мессу уже в зрелые годы вслед за своим кумиром Генрихом IV, тогда еще Генрихом Наваррским. А протестантские догмы, которые признавали его недавние предки, были слишком абстрактны для него. Он участвовал в осаде Ла Рошели, столицы гугенотов во Франции, и ничуть о религиозных различиях не задумывался. Гасконцы попали под влияние ересиархов всего сто лет назад, а до того были такими же правоверными католиками, как и люди по ту сторону Пиринеев. Легкий налет атеизма в его взглядах убедительно показывал, что нельзя слишком часто перепахивать духовное поле души, готовя его под новый посев — почва мельчает и усыхает…

Он гнал коня галопом, понимая, что непростительно задержал короля.

Однако Людовик умилился, когда лейтенант красочно рассказал ему, как пришлось ждать, пока мадемуазель изволит встать, и поблагодарил за службу. Более того, когда он уходил, его остановил Дюпон и вручил внушительный кожаный мешочек с золотом — те самые пистоли, в получении которых лейтенант сомневался.