Сводка событий за 20 июля 2006 г.
10 час.55 мин. На завершившемся заседании парламента депутаты не пришли к общему мнению по поводу предоставления льгот жителям северных районов страны.
12 час. 00 мин. Арабы-христиане, проживающие в израильском районе Шфарам, выразили свою поддержку военным действиям «Хизбаллы».
13 час. 15 мин. Президент Израиля Мошел Кцав приехал в город Кирьят-Шмона, где побывал в районах наибольших разрушений, больницах и бомбоубежищах.
15 час.35 мин. В Кирьят-Шмоне разорвалось пять ракет «катюша».
16 час. 00 мин. Король Саудовской Аравии сделала заявление: «Если Израиль не прекратит агрессию в Ливане, будет большая война.»
16 час. 10 мин. Житель Хайфы умер от сердечного приступа во время ракетного обстрела.
17 час. 00 мин. В результате попадания ракеты в друзский поселок Мрар, возле города Кармиэль, погибла пятнадцатилетняя девочка. Еще несколько жителей поселка, не успевшие укрыться в бомбоубежище, получили ранения разной степени.
17 час. 15 мин. Массированные обстрелы ракетами израильских городов Верхней Галилеи.
17 час.30 мин. ВВС Израиля нанесли мощный ракетно-бомбовый удар по Бейруту.
18 час. 00 мин. Руководители телефонной компании «Безек» приняли решение установить телевизоры в бомбоубежищах.
19 час. 00 мин. Заключенные, отбывающие наказание в тюрьмах севра страны, выведены в бомбоубежище. Представитель полиции сделал заявление: «В нашей стране отсутствует смертная казнь и хотя многие из заключенных совершили тяжкие преступления, мы обязаны заботиться о их жизнях».
21 час 15 мин. Представитель ЦАХАЛа сообщил, что в ходе боев в Южном Ливане уничтожено 210 боевиков «Хизбаллы».
22 часа 10 мин. ЦАХАЛ подверг артобстрелу район, где по данным разведки находится крупный ракетный склад «Хизбаллы».
23 часа 50 мин. Обстреляны «катюшами» израильские города Цфат, Нагария, Маалот, Хайфа.
…Разыскал в своем архиве и уточнил дату: 20 июля 1993 года, то есть ровно тринадцать лет назад, автор этих строк, будучи репортером одной из израильских русскоязычных газет, отправлялся на север страны. Маленький приграничный городок Кирьят-Шмона обстреливали со стороны Ливана ракетами, ясно дело, что репортерскую дорогу выбирать не приходилось. От той, теперь уже далекой командировки остались у меня воспоминания о трех ночах, проведенных в бомбоубежищах, да о случайной встрече с тогдашним премьер-министром Израиля Ицхаком Рабиным. Находясь в Кирьят-Шмоне, я как-то вечером решил отправиться за несколько километров в Метулу, город находящийся на самой израильско-ливанской границе. Усевшись на огромную каменную глыбу, в которой были установлены флаги Ливана и Израиля, сфотографировался, полагая, что снимок этот весьма символичен, поднявшись на какой-то холм, долго любовался пейзажем Южного Ливана. А потом, проезжая по одной из улиц Метулы, увидел большое скопление военных, явно высшего офицерского состава, и спешащих туда же репортеров, обвешенных фотоаппаратурой. Когда подошел поближе, разглядел среди генералов и одного седовласого штатского — премьер-министра. Ицхак Рабин был без пиджака, ворот светлой сорочки вольно расстегнут, рукава закатаны. Фотоснимкам он не препятствовал, но когда журналисты попытались задать ему вопросы, ответил достаточно безапелляционно: «Я, господа, сюда не на пресс-конференцию приехал, поездка у меня на границу сугубо деловая, так что не взыщите. Да и времени, честно говоря, нет, спешу дальше». Уже через несколько минут в небе застрекотал вертолет, в котором улетел премьер. Кажется, кто-то из репортеров телекомпании «Си-эн-эн» тогда с досадой воскликнул: «Вот дьявол, надо же было хотя бы спросить, куда он отправляется, может, успели бы в другом месте перехватить, да хоть какой-нибудь комментарий получить». Мне же эта встреча запомнилась потому, что с Рабиным больше встретиться не удалось — он, как известно, погиб от пули правого экстремиста. В памяти же у меня сохранились его слова, сказанные много раньше и при совершенно других обстоятельствах.
За год до встречи в Метуле, в составе журналистов, сопровождающих Рабина в его официальном визите в Россию, вся наша группа из Москвы приехала Санкт-Петербург. Деловых встреч в северной столице почти не было, потому экскурсии по городу и в Эрмитаже у нас были обстоятельные. Вечером выяснилось, что Ицхак Рабин предпочитает возвращаться в Израиль не своим самолетом, а с улетавшими в этот же день новыми репатриантами. Его пытались отговорить, приводя среди иных неубедительный аргумент, что в советском «Ту-154» тесно, нет салонов не то что первого, но даже и бизнес-класса. Премьер в ответ только хмыкнул: «Вы что же полагаете, что я всю жизнь только в первом классе летал, или забыли, что я в прошлом боевой офицер, генерал?» Короче, дискуссию он на корню обрубил, давая понять, что решение принято окончательное. Через какое-то время к нему вновь обратился его помощник: «Господин Рабин, раз уж вы решили лететь вместе с новыми репатриантами, то об этом событии, по крайней мере, надо рассказать всем. Мы решили, что с вами полетят наши журналисты, которые входят в состав делегации». Прикурив новую сигарету от выкуренной только что почти до самого фильтра, Рабин помолчал несколько секунд, потом спросил:
— А сколько всего журналистов в нашей делегации?
— Семнадцать, — ответил помощник.
— А сколько человек летит из Ленинграда в Израиль.
— Точное количество нужно уточнить, но, насколько мне известно, группы комплектуются с таким расчетом, чтобы самолет был полным, или во всяком случае почти полным, — снова пояснил помощник.
— Замечательный вы предлагаете вариант главе правительства, — не скрывая сарказма, хмыкнул Рабин. — Мало того, что нас с женой уже двое, так вы хотите, чтобы еще семнадцать человек, то бишь уже завтрашних граждан Израиля, не попали в страну, потому что они должны освободить свои места в самолете для журналистов.
— Но они полетят в другой раз, — попытался оправдаться помощник.
— Ну, конечно, этих семнадцать человек вы посадите на следующий рейс, с которого семнадцать пассажиров опять надо снять и когда вам все это удастся восстановить, неизвестно. Короче говоря, этим рейсом должны улететь все, кто получил на него билеты. Сначала уточните точное количество улетающих и если в самолете будут реальные места, тогда можно говорить о том, чтобы вместе с репатриантами летели израильские журналисты. Именно вместе с репатриантами, а не вместо репатриантов, — твердо заключил Ицхак Рабин.
Помощники и пресс-секретарь совещались после этого разговора довольно долго и только после того, как выяснили, что еще одно-единственное свободное место в самолете все-таки есть, нашли компромиссный вариант: они решили, что хотя бы один журналист с премьером в самолете быть должен, а уж репортаж и фотографии потом можно будет растиражировать по всем газетами информационным агентствам. Выбор пал на меня, чем, признаюсь, горжусь и по сей день. Собственно, заслуг перед другими коллегами у меня никаких не было, но в группе я оказался единственным репортером — выходцем из Советского Союза, поэтому главной причиной выбора кандидатуры стало мое знание русского языка. Помощники справедливо решили, что уж коли премьер-министр летит с «русскими» репатриантами, то для единственного на борту журналиста знание русского языка просто необходимо. Оставалось уточнить маленькую деталь и пресс-секретарь премьера спросил меня: «Фотографировать умеешь?» В ответ я достал из наплечной сумки копеечный фотоаппаратик-автомат, который сам презрительно называл мыльницей. Но, как известно, на безрыбье… Пресс-секретарь вздохнул и мое утверждение на полет таким образом состоялось и я получил разъяснение, что полечу в Израиль вместе с премьер-министром.
В самолете я оказался рядом с Рабиным. Все-таки одно исключение для премьера было сделано — ему, завзятому курильщику, курить было позволено, чем он с явным удовольствием и воспользовался. Сигарету выпускал из рук только когда, когда ходил меж рядов, беседуя с будущими гражданами своей страны. Ему все было интересно: из какого человек города, как жил, кем работал, какими владеет специальностями, какие имеет увлечения, почему решил репатриироваться именно в Израиль… К концу полета, а было это уже глубокой ночью, большинство пассажиров задремали, тут дошла очередь и до меня. Узнав, что в стране я недавно, премьер и мне задал почти аналогичные вопросы, интересуясь попутно, давно ли я занимаюсь журналистикой, насколько хорошо дается мне иврит, как разбираюсь в израильской действительности.
Похвастаюсь, был я удостоен и похвалы премьера.
— Я тебя заметил на пресс-конференции, которую мы с Борисом Ельциным давали после встречи один на один. Ты (в языке иврит обращение на «вы» к одному человеку отсутствует — О.Я.) по-русски говорил очень быстро и я понял, что ты из России. Мне переводчик переводил твои вопросы — очень толковые.
О чем-то мы, конечно, еще говорили в том полете, но когда речь зашла и палестинцах в частности и об отношениях с арабскими соседями, Рабин, и я это очень хорошо запомнил, сказал: «Надо уметь договариваться. Обязательно надо учиться и уметь договариваться. Мотивация войны во многих странах чересчур завышена. На мир, причем в самое ближайшее время, может обрушиться столько войн, что они могут сделать несчастным все человечество. Нужно научиться говорить такие слова, предлагать такие варианты, которые помогут избежать будущих кровопролитий. Ни один нормальный человек даже просто по своей природе не может хотеть, желать войны. Но пока политики научатся договариваться друг с другом, в том числе и друг другу уступать, сколько будет человеческих жертв».
…И вот, спустя тринадцать лет, я снова ехал на север Израиля. Как и тогда, навстречу мне мчался нескончаемый поток автомобилей, в северном же направлении дорога была пустынной, так что до Хайфы я домчался довольно быстро, но пока задерживаться здесь не стал, решив, что в этом городе остановлюсь на обратном пути, а поехал прямиком в Кирьят-Шмону.
Видимо, наступил час недолгого дневного затишья, мерзкого воя ракет и взрывов слышно не было, на улицах встречались даже немногочисленные жители. Наряженные озабоченные лица, быстрый шаг — из сообщений службы тыла я знал, что жителям северных городов сейчас не рекомендуется далеко отходить от бомбоубежищ, видно те немногие горожане, которые мне повстречались, вышли по каким-то совсем уже неотложным делам, поэтому останавливать их и расспрашивать мне показалось неловким. Да и самому, имея печальный опыт тринадцатилетней давности, следовало найти какое-нибудь бомбоубежище, чтобы в случае ракетного обстрела успеть укрыться.
Как выяснилось уже вскоре, эта мера предусмотрительности оказалась совсем не лишней. Началась очередная атака «Хизбаллы» и громкоговорители на двух языках — иврите и русском передали сообщение всем немедленно спуститься в бомбоубежища. Следом за группой людей отправился туда и я. Кто-то из успевших спуститься пораньше, первым делом включил телевизор и теперь каждый старался занять местечко поудобней. Сообщения об очередном обстреле Кирьят-Шмоны еще в сводки попасть, видимо, не успело, а передавали информацию о том, что именно сейчас начался очередной массированный обстрел «катюшами» Хайфы. Потом на экране появились кадры из Ливана — разрушенные дома, дороги. Эти кадры сменила хроника о похоронах старшего лейтенанта Рана Кохбы.
В мирной жизни он был, как о нем вспоминали знавшие его люди, талантливым архитектором, проектировал жилые дома, в военное время вертолетчик Ран Кохба налетал на «Апачи» более 1000 часов. Накануне старший лейтенант выполнял боевое задание. На борту его вертолета находилось несколько спецназовцев. Внезапно отказал двигатель. И хотя при падении вертолет разбился, спецназовцы получили только ранения, пилот же погиб. Еще накануне, когда произошел этот случай, было много комментариев, один из представителей ВВС высказался в том духе, что пилоту понадобилась все его незаурядное мастерство и гигантское самообладание, чтобы в создавшейся ситуации хоть как-то ослабить удар подающей машины об землю и таким образом в итоге спасти жизнь солдат. И еще о Роне Кохбе вычитал я в одной из израильских газет такой эпизод. Несколько лет назад, вместе с группой других офицеров, выступал он на каком-то студенческом вечере. Ему задали вопрос, как он относится к тому, что во время военных действий гибнут мирные, ни в чем не повинные действия и даже дети. Рон ответил, что это и впрямь ужасно, что гибель мирных жителей, как правило вызвана либо трагической случайностью, либо опять-таки случайным, а иногда и намеренным нахождением невоенного населения в районах, подвергающихся обстрелу. Но никогда ни один командир не отдавал приказа стрелять по мирному населению. И в качестве примера рассказал летчик один конкретный эпизод из своей практики. Спецслужбы отследили шахида, который, в начиненной взрывчаткой машине направлялся в сторону Тель-Авива. Старший лейтенант Кохба получил задание движущуюся цель уничтожить. Он ее уже обнаружил и до выстрела оставались сущие мгновения, а может и просто один миг, когда в наушниках зазвучал голос командира, отменяющего атаку и приказывающего немедленно вернуться на базу. И только на аэродроме Кохба узнал причину: выяснилось, что незамеченным сразу в машину с террористом-смертником сел его шестилетний сын. Тогда операцию довели до конца на земле, террорист был схвачен, но мальчик при этом не пострадал. И вот теперь, сидя у телевизора в бомбоубежище города Кирьят-Шмона, я смотрел как хоронят этого парня. Посмотрев грустный этот репортаж, я огляделся. Видно было, что бомбоубежище недавно ремонтировалось, стены покрыты свежей краской, вместо кроватей и стульев — нары. Сидеть на них, конечно неудобно, но спальных мест, видимо, получается значительно больше. Кто-то принес сюда книги, детские игрушки, в стопке газет я увидел и сегодняшние. Заголовок одной из газет обращал внимание своей броской подачей: «Израильская красавица Анастасия Ентина, которая будет представлять нашу страну на конкурсе «Мисс Вселенная» отказалась фотографироваться рядом со своей ливанской «коллегой». Небольшая заметка рассказывала, что сама Ентина, собственно на недавнем конкурсе красоты титул «мисс Израиля» не получила, а была лишь второй. Но победительница Яэль Низри от участия в международном конкурсе участвовать отказалась в связи с призывом в армию. И хотя она имела право на отсрочку, воспользоваться ею в такой тяжелый для страны момент не пожелала». Свой отказ фотографироваться вместе с ливанской красавицей Анастасия объяснила тем, что этот кадр специально придумал кто-то из фоторепортеров и затея показалась ей надуманной и политизированной…
В холодильник мне, незваному гостю, заглядывать было неловко, но когда кто-то его открыл, я увидел упаковки с какими-то продуктами, бутылки с водой, соки.
Люди, скрывающиеся здесь от ракетного обстрела, понятное дело, были жителями одного района, друг друга хорошо знали, и если раньше многие друг другу наверняка лишь кивали при встрече, то теперь долгие часы, проведенные вместе их сблизили. В бомбоубежище находилось чуть больше двадцати человек, было душно и жарко. Кто-то уже поругивал власти, которые обещали-де поставить кондиционер, да все тянут, а вот в соседнем бомбоубежище о людях позаботились и там теперь прохладно и «можно сидеть хоть круглые сутки, хоть неделю кряду». Я разговорился с сидящим рядом молодым мужчиной, лет на вид тридцати пяти. Дани почти сразу заговорил о наболевшем. У него свое дело. Так, не весть что особенное, миллион в химчистке-прачечной не заработаешь, но на жизнь, как говорится, хватало и нечего судьбу гневить. Сейчас бизнес стоит, о том, чтобы работать и речи быть не может, да и кому придет в голову в такое время отдавать вещи в чистку или стирку.
— Политики наши большие мастера разговоры разговаривать, да вот толку от этих разговоров — чуть, — сетовал Дани. — Ну посуди сам. Все говорят, что это не война, а только военная операция. Поэтому военного положения не объявляют. Раз не объявлено военное положение, значит, нам не могут назначить какие-то льготы, которые предусмотрены только во время войны. Нам какая всем разница, как это все называется, если мы день и ночь сидим в бомбоубежищах, работать не можем и на что жить — неизвестно. Сейчас вот стали говорить о каких-то компенсациях, которые получат владельцы небольших фирм на восстановление свих дел. Если и дадут что-нибудь, то это будут гроши, они убытки и в малой степени вряд ли покроют. Вот у меня мастерская закрыта, а арендную плату я продолжаю платить и владельцу здания, где я арендую помещение, плевать, работаю я, или нет. В крайнем случае, даст какую-нибудь отсрочку. Впрочем, — вполне даже патриотично и как-то сразу другим тоном заговорил Дани, — главное конечно не в этом, а в том, что этот кошмар больше продолжаться не может.
— Что ты имеешь ввиду? — спросил я его. — То, что сейчас идет война, как бы ее политики не называли, или то, что вообще происходит на севере Израиля?
Надо сказать, что израильтяне народ в целом весьма и весьма политизированный. Считается даже неприличным звонить по телефону без экстренной надобности в те часы, когда по телевидению передают новостные программы. Сказать в Израиле о себе, что я, мол, политикой не интересуюсь, это сильно своему имиджу повредить. Каждый считает себя не просто интересующимся политикой, но и в совершенстве в ней разбирающимся. Израильтяне о себе шутят так: если в обычной стране перед выборами президента кандидатов на этот пост бывает два-три, ну пусть даже десять человек, то в Израиле их никак не меньше пяти миллионов.
Поэтому когда я задал своему новому знакомому вопрос, так или иначе политический, то в ответ выслушал вполне квалифицированный аналитический отчет и также вывод, что если бы к его, Дани мнению прислушались, давно было бы все уже «околь бесэдэр» (с иврита — полный порядок). Дани поведал мне довольно пространно всю историю сложных ливано-израильских отношений, не забыл упомянуть недобрым словом то руководство страны, которое согласилось на поспешный вывод из Ливана шесть лет назад, проявил вполне хорошую осведомленность о сути резолюции Совета Безопасности ООН № 1559 и том, что Совет Безопасности не сумел добиться выполнения собственной резолюции в той части, которая касается разоружения «Хизбаллы». Но долго читать лекцию он не стал и закончил вполне по-житейски:
— Я знаю одно: кто-то все это должен остановить. Вот я практически всю свою жизнь живу на севере, уже много лет — в Кирьят-Шмоне. Ракеты на нас летят постоянно. Я уже не помню, когда этих обстрелов не было. Ну ты скажи, разве это жизнь? И поэтому мы, все, кто живет на севере Израиля, сейчас говорим: мы потерпим, потерпим сколько надо, только вы должны раз и навсегда с этой заразой покончить. Почему весь мир возмущается, что в Ливане гибнут люди, почему весь мир молчит, что в Израиле гибнут точно такие же женщины и мужчины, старики и дети? Когда «Хизбалла» обстреливает нас ракетами, она же знает, что в наших домах нет солдат и нет ракетных установок, что здесь живут обычные люди, которые хотят жить, но не могут, потому что в бомбоубежищах нормальные люди жить не могут и к этому проклятому вою сирен, к тревогам, взрывам ни один нормальный человек привыкнуть никогда не сможет. А сейчас, — с радостной улыбкой закончил он, — пойдем и подышим воздухом, атака кончилась, еще один кошмар пережили.
Бомбоубежище и впрямь уже почти опустело, мы поднялись по ступеням наверх, но люди еще не расходились и Дани пояснил, что если в ближайшие минуты атака не повторится, тогда можно будет пойти домой. А пока Дани предложил утолить жажду пивком, тут буквально за углом находится мини-маркет, хозяин наверняка его уже открыл. Он, оказывается, вместе с нами находился в бомбоубежище, и вообще работает теперь по весьма специфичному расписанию, которое зависит от ракетных обстрелов. Как только объявляют воздушную тревогу Габриэль, или как его все в округе называют — Габи, запирает свой магазин, спускается вниз и пережидает обстрел. Звучит отбой — Габи поднимается наверх и, убедившись, что ракета в очередной раз «просвистела» мимо, открывает двери. Пока Бог миловал. «Из соседних домов мало кто уцелел, а магазинчик мой как стоял, так и стоит, — порадовался Габи. — Я его в спешке, особенно в первые дни, даже закрывать не всегда успевал, так верите, ничего не пропало».
Но пивом мы все-таки в спокойной обстановке насладиться не успели. Едва Габи протянул нам пакет с запотевшими ото льда банками, снова объявили тревогу. «Накаркал» мой новый знакомый, сирена завыла вновь. И я подумал, насколько прав Дани — привыкнуть к этому смертоносному вою невозможно. Спускаясь снова по ступеням в бомбоубежище я чего-то вдруг вспомнил восьмидесятые годы, свою журналистскую работу в Афганистане.
Жил я тогда в первом микрорайоне Кабула, в домах, построенных советскими строителями для братского афганского народа. По ГОСТам того времени через стены этих типичных «хрущоб» даже шуршание газеты в соседней квартире было слышно вполне отчетливо. А уж вою сирен стены эти препятствием быть никак не могли. Кабул же душманы, или как мы их называли — «духи», с близлежащих холмов обстреливали ракетами ежедневно и с удивительной педантичностью. Обстрелы начинались ровно в 19.00, часы можно было по этим атакам сверять. Наша квартира-корпункт, который я занимал еще с двумя коллегами, находилась на пятом этаже. К семи вечера мы, если только не уезжали из Кабула, уже были дома и приготовления к обстрелу начинали минут за пятнадцать. Распахивали стеклянные балконные двери, открывали настежь окна, чтобы детонация не побила стекла, потом садились на стол, наполняли по стакану водки и готовили нехитрую закусь из того, что под рукой было. С первым звуком сирены, молча чокались своими стаканами, выпивали магическое зелье и долго еще сидели молча. Не могу похвастать, что водка, во всяком случае, во мне страх глушила, а спрашивать друг друга об ощущениях у нас как-то было не принято. Так что, я думаю, каждый со своим страхом боролся в одиночку, хотя присутствие друг друга если и не бодрость внушало, то призывало к мужской сдержанности.
Тот вой и афганские бомбежки мне потом еще много лет снились, я смотрел сейчас на людей, собравшихся в бомбоубежище, на их встревоженные лица, на разом притихших детей и думал о том, что привыкнуть к этому и впрямь невозможно.
В Хайфу я в тот день так и не попал, обстрелы Кирьят-Шмоны прекратились к вечеру, чтобы возобновиться ночью. Мне было неловко, что я занимаю в этом подполе место, которого и так немного, что стесняю людей, которым и без меня в этой духоте дышать было нечем. Но никто меня не попрекнул, никто не спросил, откуда я прибился к жителям этого района и потому я остался. Ехать мне в эту пору было решительно невозможно, обстрелы продолжались. Ночью в бомбоубежище спали далеко не все и услышал немало историй о том, как переживают люди эту войну, какие случаются чудеса и забавные случаи. О трагедиях предпочитали не упоминать, настроение и без того было у всех подавленное. Какая-то девчушка, лет этак двенадцати-тринадцати вдруг вздумала всех арбузом угощать. Арбуз был огромный, как она, пигалица этакая, его дотащила и главное откуда взяла, было совершенное непонятно. Ее спросили, она пожала плечами. Когда же я поинтересовался, для чего она, собственно, арбуз сюда принесла, девчонка ответила не по годам рассудительно:
— Здесь жарко, народу много, все переживают, поэтому аппетита ни у кого нет, кушать не хочется. А арбуз жажду утоляет.
— Смадар, ты лучше расскажи, как твоя сестренка во время обстрела живой-невредимой осталась, — попросил ее Габи.
Историю эту, видно, здесь знал каждый, потому что со всех сторон раздались поощрительные реплики и девчонка, поощренная таким вниманием взрослых, стала пересказывать, не первый, видно, раз. Во время недавнего обстрела их района ракета, пробив стену на уровне третьего этажа жилого дома, наискось пролетела через всю комнату и благополучно вылетела в окно. Комната оказалась детской, в это время в ней спала двухлетняя малышка, которую ракета не задела. Она лишь проснулась от шума, но толком ничего не поняв, только немножко похныкала и снова уснула.
— А где же сейчас твоя сестренка? — поинтересовался я у Смадар.
— А ее папа с мамой увезли в Тель-Авив, — ответила девочка.
— А как же ты!? — изумился я.
— А я со своими родителями рядом живу, в нашем доме пока только соседний подъезд пострадал, а у нас еще жить можно. А сестренка — это дочь дяди (в иврите слово «двоюродный» отсутствует, двоюродную степень родства определяют словами «сын дяди», «дочь тети» и т. д. — О.Я.), а мои мама с папой здесь, — и она указала на сидящих чуть поодаль довольно молодых еще мужчину и женщину. У мужчины на коленях была установлена переносная люлька и в ней мирно посапывал младенец.
Видно, ночь, все увиденное и услышанное за день давали о себе знать. В голове возникали какие-то дурацкие мысли. Я почему-то стал думать о том, что расскажут этому младенцу, когда вырастет, об этой войне. Наверное, спустя годы вспомнят, в первую очередь, что прямо из роддома привезли его не домой, а в бомбоубежище. Может быть, при этом даже улыбаться будут. А вообще-то вряд ли, ничего тут веселого нет. И хотя на войне и впрямь происходят всякие курьезные случаи, смех этот все же — сквозь слезы.
Утром, когда уезжал, совсем по-другому смотрел на поврежденные ракетами дома, ведь в них жили теперь уже знакомые мне люди. Зиял пробоинами недавно отстроенный красавец торговый центр, его темно-синие зеркальные стекла теперь уродливой грудой осколков валялись на земле и солнце отражалось от них каким-то зловещим блеском. В открытом бассейне мертвенно голубела вода, не летели вокруг брызги, не было слышно ни смеха, ни звонких детских голосов, потому что и людей здесь не было вовсе. Двери большинства магазинов были закрыты и на улицах по-прежнему встречались только одинокие прохожие, спешащие, как я теперь уже знал точно, по каким-то только совсем уже неотложным делам.
Днем я заехал к коллегам в редакцию газеты «Вести». Это самая крупная ежедневная газета, выходящая в Израиле на русском языке. К обыденной газетной суете здесь сейчас добавлялась еще и горячка войны. Новости снимались из Интернета, как говорится, горячими и немедленно верстались на полосах завтрашнего выпуска. Я знал, что в «Вестях» сразу после начала военной операции была открыта так называемая «горячая линия». А подробнее мне об этом рассказала обозреватель газеты Евгения Ламихова.
— События последних дней самым непосредственным образом затронули нашу редакцию, — говорит Евгения. — . На севере проживает много читателей нашей газеты, в Хайфе работает филиал «Вестей», выпускается приложение «Вести-север». Буквально через несколько дней, после того как начались военные действия в Ливане, мы открыли телефонную линию для читателей. За прошедшие дни сотрудники «Вестей» получили сотни звонков. Читатели обращались с вопросами, высказывали претензии к различным организациям, просили совета. Часть вопросов мы передали в службу тыла, муниципалитеты, больничные кассы. Ежедневно в газете публиковались полученные нами ответы и рекомендации. Если хочешь, могу привести в пример в пример некоторые характерные вопросы, которые задавали нам по нашей редакционной «горячей линии».
— Очень интересно, — отозвался я.
Женя полистала несколько газет и подшивки, заглянула в какие-то свои записи:
— Ну вот, например, к нам обратился некий Лев, который живет в городе Кирьят-Бялик, а его сестра в Кармиэле. Оба получают пособие по старости и социальную надбавку. Незадолго до начала боевых действий в Ливане сестра Льва уехала в Канаду к родственникам и те уговаривали ее остаться хотя бы на несколько недель. Но Лев опасался, что из-за этого ее могут лишить социальной надбавки (в Израиле при выезде пенсионера за границу ему сохранятся только пособие по старости, а выплата социальной надбавки во время длительного выезда за рубеж прекращается — О.Я.) и обратился с этим вопросом к нам. Собственно, по этой причине боялся выехать за границу и сам Лев. Он обратился в редакцию с вопросом, может ли институт национального страхования сделать исключение для жителей севера. Мы отправили этот вопрос в службу национального страхования. Вот что нам ответили официально: «Правила предоставления социальной надбавки не изменились». А неофициально добавили, что служба национального страхования исходит из того, что тревожные времена можно переждать в центре или на юге страны. Так что причин покидать Израиль нет.
Софа, жительница Хайфы, позвонив, рассказала, что многие ее знакомые уехали из города. Софья интересовалась, что если власти не препятствуют выезду людей из города, то почему не объявлена организованная эвакуация. На этот вопрос ответили в службе тыла:
«Причин для эвакуации нет. Люди, соблюдающие наши рекомендации, находятся в безопасности. Рекомендации же таковы. Услышав сигнал тревоги, зайдите в укрепленную комнату или любую внутреннюю комнату с наименьшим количеством окон (желательно, чтобы они не были обращены на север). Безопасно также пережидать обстрел на лестничной площадке. Если вы находитесь вне дома, как можно быстрее доберитесь до любого защищенного места — бомбоубежища или лестничной площадки ближайшего дома».
Татьяна из Кармиэля спрашивала, как вести себя в укрепленной комнате (специально оборудованные комнаты, которые проектировщиком предусмотрены для каждой квартиры — О.Я.) — сидеть, лежать, стоять. Отвечает снова служба тыла:
«Поза особого значения не имеет. В принципе укрепленная комната хорошо защищает от «катюш». Но вот что мы советуем: желательно, чтобы в комнате было как можно меньше тяжелых предметов. Если там установлен подвесной телевизор, его нужно снять. Тяжелый шкаф с вещами тоже стоит вынести в другое помещение, либо освободить от части вещей».
А вот семья Копельман, живущая возле Хайфы, недоумевала по тому поводу, что сирена чаще звучит уже после падения ракеты и спрашивала, как на это следует реагировать.
«Система оповещения задумана так, чтобы сирена звучала за минуту-полторы до приземления ракеты, — ответили редакции в службе тыла. — Но мы убедились, что это действительно не всегда происходит так. На сигнал влияют траектория полета, место запуска, тип ракеты. Иногда взрыв происходит раньше, чем включается сирена. В этом случае все равно нужно принять меры защиты, так как после первой ракеты в этом же направлении может лететь и еще одна. Не выходите из укрытия, пока звучит сигнал тревоги. Держите при себе радиоприемник на батарейках и слушайте сообщения службы тыла».
Строительный рабочий Яков рассказал, что их бригада строила 18-этажный дом на севере. Потом работа прервалась. А пару дней назад ему позвонил начальник и велел вернуться на работу. Яков возразил, что не успеет по сигналу тревоги спуститься с 18-го этажа в укрытие. Тогда начальник пригрозил, что Якову придется искать другое место работы.
— Мне конечно дорога моя жизнь, ведь у меня семь, дети. Но не меньше я боюсь потерять рабочее место. Крановщиком работу в Хайфе найти нелегко. Как поступить? — спрашивал Яков.
Мы передали этот вопрос по инстанциям и получили такой ответ: «В Хайфе и ее пригородах разрешено продолжать работу только там, где есть укрытия и защищенные места. Если работодатель знает, что не может обеспечить безопасность сотрудников и все-таки вызывает их на службу, он нарушает закон. Увольнение в такой ситуации незаконно и Яков вправе подать на хозяина в суд».
Дежурный нашей «горячей линии» позвонил Якову, чтобы передать эти сведения.
— Спасибо за совет, — ответил наш читатель. — Я как раз сижу на верху и вижу всю Хайфу как на ладони.
В это время в телефонной трубке раздался грохот.
— Слышите? Ракета упала в районе порта. Я спускаюсь. Будь что будет! — воскликнул Яков.
Вера из Кирьят-Яма, болеющая гипертонией, пожаловалась, что должна лекарства для понижения давления принимать каждый день. И вдруг обнаружила, что у нее осталась одна-единственная таблетка. Вера пошла в свою поликлинику, но она оказалась закрытой. На дверях не повесили даже малюсенькой записки с объявлением, как быть и что делать. Мы конечно сразу связались с пресс-центром больничной кассы, куда относится эта поликлиника. Там ответили следующее: «По распоряжению Минздрава на севере страны организованы так называемые «Объединенные поликлиники», где работают врачи всех больничных касс и есть дежурная аптека. Телефоны этой новой «Объединенной поликлиники» есть уже во всех справочных. А также лекарства можно купить в аптеке при любой ближайшей больнице».
Галина с тридцатидвухлетним больным сыном живет в центре страны. Ни родных, ни даже знакомых в центре страны у них нет, а жить под обстрелами так страшно. Галина сказала, что была бы благодарна, если какая-нибудь семья в центре страны их приютит. Мы опубликовали телефон Галины и уже через два дня Галина переехала в центр страны. Нашлись добрые люди!
Много звонков было связано с удручающим состоянием бомбоубежищ. Читатели спрашивали, куда обратиться по этому поводу. Мы разослали запросы во многие города севера, практически ото всюду получили ответы. ВЫ частности, мэр города Кармиэль Ади Эльдар сообщил, что делается максимально возможное для благоустройства бомбоубежищ, отремонтированы уже большинство из них. А вот служба тыла прислала нам в редакцию весьма неожиданное разъяснение:
«В нынешней ситуации убежища не так эффективны, как считалось раньше. Сирена звучит всего за минуту до падения ракеты, поэтому люди, бегущие в укрытие, подвергаются большему риску, чем те, кто остается в квартирах. Хотя это вовсе не значит, что муниципалитеты не должны заботиться о бомбоубежищах».
Тяжелобольной пожилой человек по имени Наум сообщил, что передвигаться он сам не в состоянии, нашлась семья, готовая его приютить, но приехать за ним не могут. Куда обращаться в таких случаях? Мы сообщили Науму, что благотворительная организация «Яд Сара» (с иврита — «Рука Сары») организует перевозку именно инвалидов севера в другие района страны на специальных автомобилях. «Яд Сара» также организует подвозку инвалидов на срочные медицинские процедуры. В этой же организации можно получить напрокат некоторое медицинское оборудование, в частности, кислородные баллоны. Это оборудование доставляется в том числе и на дом. Снабдили Наума телефонами благотворительной организации, а уже вечером Наум не поленился позвонить и поблагодарить на за подробную консультацию.
— Машина за мной приедет рано утром, — ликовал Наум. — И представляете, все это абсолютно бесплатно.
И хотя мы пытались ему объяснить, что благотворительные организации тем и занимаются, что оказывают безвозмездную помощь, Наум все повторял: «Нет, вы наверное не понимаете — абсолютно бесплатно».
А несколько дней спустя в моем распоряжении оказался очень интересный, на мой взгляд личный дневник. Более того, автор дневника, при условии, что я не назову ее имени разрешила его обнародовать. Дневник Ольга (назову ее так) ведет с юности, события же военных дней и свои впечатления записывала с особой тщательностью. Сейчас Ольга вместе с мужем и двенадцатилетним сыном живет в одном из небольших северных городов Израиля недалеко от Хайфы.
ПРИФРОНТОВОЙ ДНЕВНИК
ВОЙНА
А у нас снова война. Бомбят, мне уже слышны частые глухие взрывы и автоматные очереди…
По району ездит машина с громкоговорителем. Две охрипшие тетки, передавая из рук в руки микрофон, на иврите и ломанном русском попросили нас спуститься в бомбоубежище. Ребенок просится ночевать в комнате, которая у нас считается бомбоубежищем. Я не разрешаю. Так нет дивана, только компьютер и книжные шкафы, и спать он собирается на полу…
ПЕРВЫЙ «ЗВОНОК»
Когда мне позвонила подружка, до меня даже не сразу дошло: ракета упала на соседний дом. Телефоны не отвечали. Пока я дозвонилась к ребенку, чуть не поседела. Ребенок мирно спал и был очень недоволен тем, что я его разбудила. Муж вернулся домой и забрал его к себе на работу. Подъехать к дому не смог — все перекрыли.
ИГРА В ПРЯТКИ
Мы живем в доме № 15, ракета попала в дом № 11, ровно через дом.
Отвезли ребенка к свекрови в Хайфу. А очередная ракета прямиком полетела в Хайфу и попала через два квартала от ее дома. Через пять минут после того, как там проехали.
Все-таки бабушка героическая женщина. Выехать из приграничного Измаила 22 июня 1941 года, с четырехлетним ребенком на руках… А те, кто говорили, что нечего бояться, что немцы культурные люди, все, кто остались, погибли.
А я так не могу. Мы вернулись домой за вещами. Все окрестные дома белеют задраенными жалюзи, огней в окнах почти не видно, машин нет. Все отсюда уехали.
Почему-то все время слышу, как говорят зайти в бомбоубежище. Я еще не разу не слышала, как оттуда выйти.
Сегодня на работе сотрудница договаривалась об эвакуации своих детей из Хайфы. А мы «эвакуировались» в Хайфу.
После работы поехали к свекрови. Пообедали, посмотрели по телевизору горящую Нагарию. Увидела эпизод, как раненого в прямом эфире вкатывают в приемный покой. Камера провожает его, спускается на пол, снимает потеки крови и невольно задерживается на оторванной руке, упавшей с носилок. Кадр быстро переключили с комментарием — это же прямой эфир, думать же надо, что показываете!
Мы тоже немного подумали. Посидели пару часов, помаялись. Чужой дом, тесно, неловко. Собрались и поехали домой. Клятвенно обещали при первой же бомбежке немедленно свалить обратно. Хотели ребенка оставить, но он оказался категорически. Решительно обувает кроссовки, спускается с нами, садится в машину — и пристегивается. Не драться же с ним в самом деле… Так и поехал с нами домой. Дома, первым делом, перетащил свой матрас в квартирное бомбоубежище и сел за компьютер.
Не вышло из нас беженцев.
Позвонила Машка. Мне даже неловко было ей признаться, что мы дома. Она не сразу это поняла.
Позвонила маме. Наговорила ей анекдотов и попросила не читать газет и не смотреть телевидение.
Позвонила Натану. Сидит, бедняга, троих младенцев нянчит и новости в Интернете смотрит.
Позвонила Ире. Я даже не сомневалась почему-то, что она никуда не уедет.
Позвонила Ире и Андрею. Стоят возле бомбоубежища наготове и новости слушают. Вчера они ночевали у друзей в другом городе, сегодня вернулись.
ПО ТВ сказали, что можно выйти из бомбоубежища. Мы решили пойти погулять. Не успели одеться, как снова машина, и всех загнала в укрытие. Все, что я смогла сфотографировать, это как мужик в доме напротив закрывает окно в комнате безопасности. А я еще даже не была под обстрелом. Сын был, муж, когда его забирал, был, почти все друзья и знакомые попали. А я — нет. Может, мне поэтому и не страшно.
ГЛУПАЯ СОБАКА
Сегодня мы с ребенком эвакуировались в Хайфу. Только расположились и я задремала, а тут сирена. Звонит с работы Галя: «Спускайтесь в бомбоубежище!» Беру ребенка, собак и иду. Все соседи бегают по лестницам, бомбоубежище закрыто, а ключи неизвестно у кого. Я шла с ключами от квартиры в руке, так меня чуть не разорвали. А еще у меня убежала собака. Я человек к собакам непривычный, а тут еще и сирена. Я забыла посадить их на поводок, а дверь подъезда была открыта, вот они и пошли по привычному маршруту, а не в убежище. Умная собака вернулась, а глупая убежала. Носится по полянке, в руки не дается. Я бегала за ней, наверное, больше часа, она меня совершенно не слушается. А вот Галя гуляет с ними без поводка, они ее слушают с первого звука. Я домой вернулась, думала, она тоже вернется. Вышла через десять минут на улицу — сидит на том же месте, где я ее и оставила. Не могла я ее там бросить, несмотря на бомбежку, для Гали же она как ребенок. Это все равно как я ребенка кому-нибудь доверю, а мне скажут, мол, убежал твой мальчик, а догнать не смогли. Сюр какой-то: сирены, взрывы, а я на улице собаку ловлю. Потом я взяла умную собаку на поводок, вышла и зашла, а эта дурочка с нами вернулась.
Ключ от бомбоубежища нашелся только к последней сирене.
Собираю детские вещи. Реву. Как-то так получилось, что за двенадцать лет мы с сыном еще не расставались ни на день. Мы решили отправить его на каникулы к дяде в Германию, пока все не закончится. Я собрала ребенкин чемодан и начала носиться по дому в поисках какой-нибудь ленточки, чего-нибудь такого, что можно повязать на чемодан, чтобы его потом можно было быстро отличить при получении багажа. Вовка, муж подсказал. И я привязала оранжевую ленточку, которая сохранялась у нас со времен, когда евреев выселяли из поселения Гуш-Катиф и эти ленты раздавали всем протестующим против выселения на всех перекрестках. Это так символично, что если снять эту сцену в кино, критики скажут, что такого в жизни не бывает.
МОЖНО СДЕЛАТЬ ПОКУПКИ
Проехала полицейская машина и хриплым дребезжащим голосом прокричала, что если мы хотим сделать покупки, то надо их сделать до 12 часов. Все зашевелились, пооткрывали окна. Люди вылезли на балконы, повсюду заездили машины. Пойду и я прогуляюсь. Есть жизнь! Рабочие распиливают и убирают деревья, ездят велосипедисты, люди ходят, светофор работает, движение.
Подумала, что надо бы купить и отправить ребенку каких-нибудь книг, чтобы за полтора месяца не забыл буквы. Но это нереально сейчас, для этого одновременно нужны открытый книжный магазин и работающая почта — недоступная нам теперь роскошь.
Снова сильный взрыв где-то рядом. Твержу себе: «Это мы их, это мы их». Но, к сожалению, очень похоже, что это они нас.
Решаю помыть посуду. Еще один взрыв! Ого какой! Пулей влетаю в бомбоубежище и впервые закрываю в нем дверь. Руки дрожат. В окно вижу, как в соседний дом, вприпрыжку, пригибаясь, бежит подросток. Выглядываю, все бегут к дому на соседней улице. Я, конечно, схватила фотоаппарат и выбежала. Поснимала и вернулась. Навстречу мне бежит женщина: «Где упало? Какой дом?» Я сказала. Она схватилась за голову и закричала: «Натали! Это квартира Натали!»
Свет отключался, после этого отрубилось спутниковое телевидение, я осталась без телевизора. Надо завести радио на батарейках. Холодильник, слава Богу, пока живой, и мой любимый «комп» тоже.
От бесконечных телефонных разговоров сильно болит левое ухо. Кажется, левая половина головы раскаляется и приваривается к телефону. Вот сейчас опять были взрывы, а у меня уже нет сил снова звонить и проверять, все ли на месте.
Вчера, когда у меня отрубилось спутниковое телевидение, я позвонила в отдел техподдержки.
— Здравствуйте, у меня не работает телевизор.
— А как это случилось?
— Нас бомбили, ракета попала в соседний дом и телевизор теперь не показывает.
Девочка на том конце провода начинает заикаться, вместе пытаемся нажимать на кнопки, телевизор не реагирует.
— А вы не могли бы прислать техника? — ласково спрашиваю я.
Девочка теряет дар речи. Снова продолжаем упражнение и я вдруг вспоминаю, что коробка спутникового вещания подключена у меня через видео, а так как электричество отрубалось, мне надо его лишь включить. Радостно сообщаю об этом девочке, она счастлива, мы тепло прощаемся.
Я стала заметно хуже соображать. Необходимы значительные усилия, чтобы сосредоточиться и собрать мысли в кучку.
Во вчерашней атаке в Нагарии у входа в бомбоубежище погиб «русский» парень, друг моих знакомых, его лицо мне знакомо. Надо бы им выразить сочувствие, но я уже не могу видеть телефон, с утра больше десятка звонков. Уже неделю собираюсь позвонить Сергею, но никак не могу себя заставить. Есть еще множество знакомых, о которых я ничего не знаю, но никак не могу выбрать время позвонить.
Вчера соседний дом покинули три семьи. Я наблюдала с балкона, как они пакуют чемоданы. Папа неторопливо носил вещи, мама очень быстро бегала с сумками. Потом они бегом вывели детей — грудного младенца, девочку лет семи и парня лет тринадцати. Сзади семенила старенькая мама. Особенно дико это смотрелось на фоне спокойно гуляющего с собакой мужчины. В соседнем доме осталось только две семьи. Одна из них — ливанские беженцы с четырьмя детьми.
Вовка говорит, что осталось больше: за ночь еще в двух квартирах изменилось положение жалюзи. А в нашем доме остались мы и соседи по лестничной клетке, я слышала, как они открывали дверь. После того, как ракета упала на соседний дом, мне позвонила соседка и попросила посмотреть в окно на их машину, не побило ли их осколками. Вообще ракеты сейчас падают совсем другие. Они разрываются в воздухе и все решетят осколками.
Сегодня на работе была сирена. Без взрыва. А потом был взрыв без сирены. Отключили свет. Потом никак не могли наладить связь. Потом долго мучались без кондиционера, который никак не хотел включаться. Слушали по радио, где упали ракеты. У нашей знакомой дома остался двенадцатилетний сын, и она, находясь на работе, по телефону умоляла спуститься его в убежище, а он не хотел, потому что сирены не было.
ВЛАЖНО, СЫРО, СКУЧАЮ…
Утром я вышла на балкон за чистой кофточкой в одних трусах. Если так будет продолжаться, скоро я в таком виде смогу гулять по городу. После работы шла домой по улице, возле бомбоубежища сидели на травке люди. Взрыв, и они вскочили и исчезли в проеме. Одна женщина задержалась и проводила меня долгим взглядом. Видно было, что ей очень хочется меня окликнуть. Навстречу мне проехала машина, доверху забитая сумками и людьми. Из нее на меня испуганно посмотрели.
Мы все уже немного привыкли, закончилась эта безумная перекличка после каждой бомбы, я уже могу смотреть на телефон без отвращения, я уже могу следить за новостями. Телевидение заметно изменило тон. По нему уже не показывают оторванные руки и не смакуют кровавые подробности. Тех новостей даже мои нервы не выдерживали. Когда я смотрела телевизор в первые дни войны, мне казалось, что от севера уже ничего не осталось и я собираюсь приехать на линию фронта, пылающую руинами.
Ира рассказала о знакомой, которая в панике уехала в южный город Беэр-Шева в первые же часы войны, закрыв в квартире двух кошек и не оставив никому ключи. Звонит ей каждый час, беспокоится насчет кошек. Но не настолько, чтобы приехать и покормить. Кошки без еды и воды, в задраенной квартире — вот уже восьмой день. Дверь выломать — в полицию позвонят, заберут как мародеров и будут правы.
Та позвонила Ире и спросила, как покупать билеты на кредитку. Ира спросила: «Собираешься приехать покормить кошек?».
— Нет, еду в Эйлат, немного отдохнуть от этого кошмара. Ты не можешь меня осуждать — надо мной пролетели две ракеты!
— Ну да, а над нами тут бабочки летают, — говорит Ира.
Иногда хорошо туго соображать. Только сегодня до меня дошло, что север у нас совсем с другой стороны, чем я всегда считала. И когда ракета попала в соседний дом, она пролетела над нашим. У меня видимо в этот момент включились все защитные механизмы. Особенно преобладает механизм торможения.
То и дело спохватываюсь насчет ребенка. Это уже на уровне инстинкта — позвонить, накормить, обнять. Боюсь, что когда он наконец приедет, я все время буду про него забывать. Ребенок прислал SMS, спрашивает, как перевсти с иврита на русский слово «лахут»» Отвечаю: «Влажно, сыро», и добавляю: «скучаю…»
ВСЕ МЫ — МИШЕНИ
Сотрудник сказал, что возвращается в Хайфу, а вчера муж видел, как в соседний дом вернулась семья. Он сначала думал, что они уезжают, но они приехали.
Муж рассказал о сотруднике, который живет на десятом этаже. Высоко, хорошо: не слышно ни автобусов, ни детей, ни сирены. Уехали.
С воскресенья мы все работаем по обычному расписанию и даже университет грозился открыться. Вообще если с утра не бомбят, настроение улучшается с каждым часом, надежды крепнут. И кажется, что все будет хорошо. До первой ракеты.
Закончила работать. Муж меня забрал. Предложила сотруднице подвезти, но она отказалась. Я еще раз предложила, уже на улице, но она показала на подъезжающий автобус. По дороге мы с мужем «поймали» сирену. Ракета упала как раз там, где сотрудница должна была проезжать в автобусе. Телефона ее у меня нет. Через других коллег узнала. Позвонила. Жива, не доехали, автобус поехал в объезд. Мы поехали к тому месту, но там уже все перекрыли.
Поехали в магазин — еще одна сирена. Кассирша попросила пройти всех к молочному отделу. Стоим там, как послушные дети.
На нашей машине копоть в палец толщиной, вся черная и чумазая.
По нашей улице проехал джип с солдатами. Я уставилась на них во все глаза, а они помахали мне рукой.
Едем через Хайфу, кондиционер шумит. Опускаю стекло, чтобы прислушаться — мне чудится сирена. Муж спрашивает, что ты можешь сделать посреди проспекта. Подумав, честно отвечаю: чтобы знать и бояться!
Муж говорит: «Смотри какой закат». А я подпрыгиваю, мне слышится «азака» — в переводе с иврита — сирена.
И на закуску — счастливое окончание истории с двумя кошками. Приехали трое ребят из общества защиты животных, на машине полной корма, песка и воды. Они сейчас как раз объезжают города севера и пытаются помочь выжить уличным кошкам, которые в отсутствии людей остались без элементарных объектов. Приехал наш ветеринар. Нашли лестницу. Через хозяйственный балкончик парень и ветеринар влезли в квартиру. С большим трудом нашли одну из двух кошек, ту, что посмелее. Они ее их укрытия выгнали — вполне себе здорова, только напугана. Вторая так и не нашлась, но есть большая вероятность, что тоже в нормальном состоянии. Налили очень много воды, оставили очень много еды — сухой и консервов. Насыпали очень много песка в коробку. Теперь у кошек есть все необходимое хотя бы на несколько дней. С сегодняшнего дня я верный почитатель и жертвователь общества защиты животных…
(Размышление к информации)
«Вчера боевики «Хизбаллы» продолжили обстрелы северных городов Израиля. По израильской территории было выпущено свыше 140 ракет.
…Главный ашкеназийский раввин Израиля Йона Мецгер в очередной раз приехал в Хайфу, чтобы в хайфской синагоге помолиться за северян и увезти свою мать Хелену в центр страны. В Тель-Авив раввину пришлось возвращаться одному. Старушка наотрез отказалась покидать свой дом. Девяностолетняя Хелена, которая живет одна в скромной двухкомнатной квартирке и вполне, по ее словам, справляется со своим нехитрым хозяйством, сказала: «Я вдова, а Бог хранит вдов и я не боюсь».
…Израильские политики, хотя и считают, что во время боевых действий, правительство следует поддерживать, все же резко критикуют его действия в СМИ».
(По сообщениям информагентств).
Политики, как от оппозиционных, так и от коалиционных партий и впрямь высказывали в первые недели боевых действий в Южном Ливане единодушны были, пожалуй, только в резкой критике. И потому возможность сравнить их, порой прямо противоположные мнения и аргументацию представляется мне вполне обоснованным.
Бывший премьер-министра Израиля, нынешний лидер оппозиции Биньямин Нетаниягу считает:
«После войны за независимость Израильский тыл ни разу не подвергался такому испытанию, какое выпало на его долю в эти дни. Пятнадцать с лишним лет назад во время войны в Персидском заливе Садам Хусейн обстрелял израильскую территорию тридцатью девятью СКАДами. По мощности эта ракеты намного превосходят «катюши», запускаемые «Хизбаллой». Однако тогда удары противника не причинили большего ущерба, не повлекли за собой человеческие жертвы. В сегодняшней войне по нашей стране выпущены тысячи ракет, унесших жизни сотен граждан.
Вновь создав зоны безопасности в Южном Ливане, можно отдалить ракетную угрозу, однако нельзя ее уничтожить. Я не отвергаю идею размещения на ливанской территории вдоль границ с Израилем международного контингента, в отличии от ЮНИФИЛ, вооруженного и обладающего реальными, а не инспекционными полномочиями. Вместе с тем я очень сомневаюсь, что обсуждаемые инициативы принесут практическую пользу. Учитывая, что на вооружение тех, кто может вновь под каким-либо предлогом открыть огонь по нашим территориям, находятся ракеты радиусом 200, а то и 250 километров, совершенно очевидно: создание зоны безопасности не устранит ракетной угрозы. Вот почему основная цель военной операции состоит в том, чтобы лишить «Хизбаллу» накопленного запаса военного снаряжения, представляющего угрозу для нашего тыла.
Совсем недавно я сказал, что ракеты не делают различия между городами, евреями и арабами — они взрываются там, где падают. События июля и августа 2006 года подтвердили мои слова. «Катюши», запущенные «Хизбаллой», привели к гибели на территории Израиля в том числе и арабских детей. Как реагируют на это арабские депутаты Кнессета? Сознают ли они, что те, кто желает зла израильтянам, не делают исключения и для национальных меньшинств. В особенности это касается Ирана. Руководство этой страны, при его подходе к региональной действительности, не остановится перед тем, чтобы уничтожить арабов заодно с евреями. Арабским депутатам не следует отделяться, сейчас именно тот момент, когда нужно отмести все посторонние соображения. Во время войны долг всех — сплотиться вокруг правительства, объединиться, забыть о внутренних разногласиях.
Мы оказались примерно в той же ситуации, которая наблюдалась во время Войны за независимость. Кратко определить эту ситуацию можно так: поле сражения — вся страна, армия — весь народ.
Два миллиона граждан терпят урон от того, что проживают в регионе, подвергающемся ракетным обстрелам. Разрушаются бизнесы, не только большие, но и малые: такие, как продуктовые магазины, парикмахерские. Предприятия расшатываются легко, воссоздавать их очень трудно. Нужно дать бизнесам кислород, предоставить кредиты, оказать помощь работникам, которые ввиду военного положения не могут выполнять свои служебные обязанности.
Говорят, что нет худа без добра. Так хорошо бы, чтобы международное сообщество осознало, в чем состоит суть ливанского кризиса. Иран испытывает мир на прочность. Поощряя ХАМАС к обстрелам израильской территории Касамами, а «Хизбаллу» — к ракетным атакам севера Израиля, Иран бросает выпад западу, проверяя какой будет его реакция.
Мне было досадно, когда член кабинета министров Великобритании заявил, что израильская реакция не соответствует масштабам ракетной угрозы. А между тем во время Второй мировой войны никакая либо иная страна, а именно Великобритания бомбила Дрезден и другие германские города в ответ на ракетные обстрелы Лондона.
Я призываю Запад осознать пока не поздно, что руками «Хизбаллы» и ХАМАСа Иран наносит удары не только по Израилю, но и по всему миру. И когда Запад нас критикует за слишком жесткую реакцию, то тем самым ущемляет свои интересы.
Борцам за справедливость стоит вдуматься, почему объектом нападения избран Израиль. Если нам инкриминируют оккупацию, то от чего запуски ракет производятся с территорий, откуда армейские подразделения были выведены по нашей инициативе: из сектора Газы и Южного Ливана? Не приходится сомневаться, что ситуация только усугубится, если аналогичным образом ЦАХАЛ отступит из Иудеи и Самарии.
Зеев Жаботинский говорил, что враги пытаются нас уничтожить, но убедившись в бесплодности своих стараний, прекратят напрасные усилия. Возможно, это высказывание верно применительно к некоему среднестатистическому противнику. Однако Иран, ХАМАС и «Хизбалла» — хищники, которые будут использовать имеющееся у них оружие до тех пор, пока его у них не отнимут.
Мы должны устранить угрозу, вырвать у хищников клыки, которыми они готовы нас разорвать, и тогда, быть может, идея «нового Ближнего Востока» воплотится в реальности или, как минимум, в нашем регионе станет спокойнее жить».
Авигдор Либерман, Лидер партии «Наш дом — Израиль» (НДИ):
«Обсуждать ситуацию на севере невозможно без понимания того, что происходит на юге, в секторе Газы. В Газе сейчас полным ходом идет процесс «ливанизации». Если мы сейчас не остановим этот процесс, то уже через полгода мы получим в Газе новый Ливан. Происходящее там уже нельзя назвать контрабандой оружия — это свободный, ничем и никем не ограниченный поток оружия из Египта в сектор Газы. Каждый дом, каждое школьное здание, каждый угол превращаются там в укрепленные позиции. Не понимаю, как наши силы безопасности не требуют от политического руководства перейти к совершенно иной форме действий в Газе. Египет полностью провалился, взяв на себя дело охраны «филадельфийского коридора» и обязавшись охранять безопасность нашей южной границы.
Поэтому я призываю приступить к немедленным решительным действиям. Наша армия должна взять на себя охрану «филадельфийского коридора» и КПП в Рафиахе. И пусть через полгода никто не говорит, что у нас не было оперативной информации о том, каким оружием был начинен сектор Газы и какие «сюрпризы» у них для нас заготовлены.
Теперь перейду к тому, что происходит на севере. Я утверждаю, что если мы прервем операцию и пойдем на прекращение огня без достижения ВСЕХ объявленных нами целей — это станет громкой и очевидной победой «Хизбаллы». А надо понимать, что сейчас за происходящим на ливано-израильской границе внимательно следят все.
Само то, что «Хизбалла» проявляет стойкость и продолжает военные действия под массированными атаками наших войск, само то, что они продолжаются, само то, что руководство «Хизбаллы» продолжает функционировать и доводить свои приказы до исполнения, — вызывает огромный интерес у всех наших врагов. Они, что называется, все мотают себе на ус. Последствия этого скажутся и в Сирии, и в Иудее с Самарией, и в самом Израиле — среди его арабских граждан.
Посмотрите, как в последние дни сменилась сирийская риторика. В первые дни войны сидели тише воды, ниже травы. Было видно, что они предпочитают не высовываться, не раздражать нас. Они были напуганы до смерти. А в последние несколько дней их риторика кардинально изменилась. Совершенно очевидно, что они вновь обрели уверенность в себе и, к сожалению, я ожидаю неприятностей со стороны Сирии. Если мы пойдем на достижение огня без достижения объявленных целей, то оно будет использовано «Хизбаллой» не для восстановления мирной жизни, экономики и социального обеспечения граждан Ливана, а для пополнения и перевооружения рядов террористов. Тогда в скором времени нам уже придется вести войну не на два фронта, а и на эти два, плюс три новых: на сирийском направлении, со стороны Иудеи и Самарии плюс внутренний фронт — со стороны израильских арабов.
Так как все предпочитают избегать этой темы, я бы хотел подробнее остановиться на поведении израильских арабов — и их руководства, и рядовых граждан. Отец из Назарета, двое детей которого убиты «Хизбаллой», убиты по сути Насраллой, нахваливал в прямом эфире Насраллу и обвинял в убийстве своих детей правительство Израиля. А СИДЯЩИЕ ПРИ ЭТОМ ДЕПУТАТЫ Кнессета от арабских партий стали вести себя как представители «Хизбаллы» в парламенте государства Израиль. Слыша все это, нельзя не прийти к очевидным выводам. Все кристально ясно. Арабские депутаты Кнессета выступают не против войны, а за «Хизбаллу».
И то, что израильский суд и законодатели, то есть Кнессет, оказались не в состоянии как должно наказать тех, кто во время войны оказывает поддержку нашим врагам, — это явное банкротство и нашей законодательной, и нашей правоохранительной систем. Подобное нельзя представить ни в одной нормальной стране.
Я обращаюсь в том числе и к представителям полиции, внутренней безопасности. Не говорите потом, что вы не знали, что у вас не было оперативных данных. Эти люди сейчас у нас на глазах тщательно готовят очередной этап бунта, того, что мы видели в октябре 2000 года. И пусть потом никто не удивляется. Они подстрекают, они готовят новый октябрь 2000 года и не говорите потом, уважаемые министры силовых структур, что вы были не в курсе.
И еще одно. Меня не могут не беспокоить последние высказывания вице-премьера израильского правительства Шимона Переса. Когда вы, уважаемый вице-премьер, утверждаете, что «ось зла» Тегеран-Дамаск — это проблема всего мира, вы правы. Но очень и очень частично. Гитлер тоже был проблемой всего мира, но евреи были теми, кто первыми и дороже всех заплатил за появление и решение этой проблемы. Я согласен, что Иран и Сирия — это проблема всего человечества, но у нас не должно быть никаких иллюзий — прогрессивное человечество и пальцем не пошевелит, чтобы решить эту проблему. Результат будет нулевой. Мир будет осуждать, мир будет рассуждать, мир будет созывать конференции и комиссии, а результат будет тот же, что и в канун Второй мировой войны. За бесконечными разговорами тогда последовали мюнхенское соглашение и пакт Молотова-Риббентропа. Никаких иллюзий у нас быть не должно: реальных действий от мировой общественности ждать не приходится, и в конце-концов мы окажемся одиноки в противостоянии этой «оси зла». Поэтому потом и не скажешь, что нас опять застали врасплох.
Государству Израиль сейчас нужен Черчилль, а не Чемберлен».
Шауль Мофаз, бывший министр обороны и бывший начальник Генерального штаба Армии обороны Израиля:
«Я не считаю, что это война. Речь идет о военной операции, в ходе которой государство Израиль еще не задействовало и десятой части своих истинных возможностей. Сейчас надо просто дать ЦАХАЛу время для завершения военных действий. Израиль не имеет права прекращать операцию до тех пор, пока не достигнет поставленных целей: возвращения похищенных военнослужащих, уничтожение террористической инфраструктуры «Хизбаллы», имеющихся в ее распоряжении ракет дальнего радиуса действия и передислокации ливанских войск на юг этой страны.
Это должно взять достаточно времени. Вместе с тем ЦАХАЛ целенаправленно уничтожает инфраструктуру базы «Хизбаллы», таким образом лишая эту террористическую организацию возможности заново укрепиться у северных границ нашей страны и продолжать обстрелы израильской территории и похищение наших граждан.
Нельзя сбрасывать со счетов тот факт, что за шесть последних лет «Хизбалла» создала государство в государстве. Ее поддерживает шиитское население Ливана, она выстроила самую настоящую военную организацию, обзавелась собственной «столицей» в самом сердце Бейрута, получила огромное количество денег и ракет дальнего радиуса действия, а также стратегическое вооружение из Ирана, завербовала тысячи сторонников.
Дело в том, что именно в тот период, когда «Хизбалла» наращивала военную мощь, армия Израиля начала готовиться к тому, что в ближайшее время перед нами остро встанет палестинская проблема, и Генштаб принял стратегическое решение — концентрировать все усилия на подготовке ЦАХАЛа к предстоящему противостоянию с палестинцами. Мы не знали, когда точно это начнется, но 2000 год был назван годом повышенной боевой готовности. Была разработана целая программа по подготовке военнослужащих регулярной армии и резервистов, военных баз и вооружения.
Мы были прекрасно подготовлены и доказательством тому стало несравнимо большее количество потерь с палестинской стороны, чем с нашей. Я никогда не забуду, как по этому поводу сокрушался палестинский военачальник Мухаммед Дохлан: «Как такое может быть, что вы несете гораздо меньше потерь?!» — спросил он у меня в телефонном разговоре. А потом такой же вопрос задал всем собравшимся у него руководителям палестинских террористических организаций и сам Арафат. После чего он поставил перед ними задачу начать активные действия.
«Вы сами знаете, что делать», — сказал им тогда «раис». Разведывательное сообщение об этом я получил 11 февраля 2001 года, а на следующий день начались теракты, достигшие своего пика в пасхальную ночь 2002 года. После чего Израиль приступил к осуществлению операции «Защитная стена». Все это доказывает, что в тот период акценты были расставлены, в принципе, правильно и надо было активнее заниматься палестинцами, чем «Хизбаллой», хотя лично я был против вывода войск из Ливана в 2000 году.
Будучи тогда начальником генерального штаба, я сопротивлялся выводу войск из Ливана по нескольким причинам. Во-первых, в 1999 году мы сократили наши потери в Ливане до 12 убитых или раненых в год. Не подумайте, что я не считаю это огромной потерей, но она была намного меньше, чем в предыдущие годы, когда в противоборстве с «Хизбаллой» погибали в среднем от 25 до 35 солдат ЦАХААа в год.
Я считаю, что мы были очень близки к нанесению смертельного удара по «Хизбалле», у которой тогда не было ракет дальнего радиуса действия, что намного облегчало наши задачи. И самое главное: я сопротивлялся выводу войск из Ливана не из-за того, что считал наше военное присутствие в Ливане необходимым, а потому что предпочитал уход на основании межгосударственных соглашений. Я говорил, что в противном случае «Хизбалла» использует наши односторонние инициативы по уходу для наращивания своего военного потенциала. Но правительство, пришедшее к власти в Израиле в 1999 году обещало населению страны, что в течение года вернет домой всех находящихся в Ливане военнослужащих. Кроме того, необходимо было вернуть к нормальной жизни север страны, и невозможно было игнорировать мнение миротворческих организаций и израильского общества. Одним словом, в тот период это стало делом общенациональной важности для Израиля. Так что уходить из Ливана пришлось бы в любом случае, но это, повторяю, следовало делать на основе договоренностей.
Если бы во время правления Асада-старшего Израиль продолжил наносить серьезные удары по «Хизбалле» и параллельно создавать благотворную для себя международную атмосферу, подталкивающую правительство Ливана на заключение договора, мы этого добились бы. Возможно, не в 1999 году, чуть позже. Но шансы были. Нам просто следовало проявить больше упорства и дальновидности. Хотя справедливости ради нельзя не отметить: после встречи Клинтона с Хафезом Асадом стало ясно, что шансы на договоренность с Ливаном ничтожно малы, так как Сирия этому категорически противилась. После чего и было принято решение о выводе войск. Армия была в курсе всех этих событий. Мы надеялись на лучшее — на уход в рамках соглашений, но готовились к худшему — одностороннему выходу. Причем готовились так серьезно, что саму операцию провели за 48 часов и без единой царапины. К тому времени я понимал, что максимальные усилия следует сконцентрировать на палестинском направлении, ибо борьба внутри страны намного опаснее противостояния за ее пределами. А ведь было ясно, что в течение считанных секунд один террорист-самоубийца способен нанести Израилю больше вреда, чем «Хизбалла» за целый год борьбы с нами в Южном Ливане.
Сектор Газы — это не Ливан, который является независимым государством и имеет свое правительство. Кроме того, в Газе, в отличии от Ливана, проживало еврейское население, что обязывало нашу страну задаться важнейшим вопросом: должен ли Израиль оставаться в этом регионе? А ответ состоял в том, что у Израиля не было никаких национальных интересов в секторе Газы и что там мы все равно не останемся навсегда. Зная все это, еще будучи военным, я часто спрашивал себя, почему правительство нашей страны рискует жизнью своих граждан, оставляя их в Газе. Поэтому став политиком, я поддержал программу размежевания и факт, что в течение десяти месяцев после выхода из сектора Газы и до трагического происшествия в Керем-Шаломе не было ни единой жертвы. К сожалению, обстрелы нашей территории «кассамами» продолжаются, но с этим можно бороться. А террор резко сократился, что спасло жизнь множества людей.
Я член нынешнего правительства, у которого есть программа действий, заявленная еще до выборов. Вместе с тем мы прекрасно понимаем, что в Иудее и Самарии дела обстоят совершенно иначе. Оттуда Израиль не может выйти без предварительной договоренности или — если речь пойдет об односторонних мерах — без учета национальных интересов нашей страны в этом регионе. Крупные поселенческие блоки в любом случае должны остаться в наших руках.
Но мы обязаны смотреть на 20–25– лет вперед с учетом опасностей, которые могут подстерегать Израиль с этой стороны. Мы не можем отказаться от Иорданской долины, и не только делить, а даже ослаблять Иерусалим, Маале-Адумим, Гуш-Эцион, Ариэль, Карней-Шомрон — весь этот пояс должен остаться под юрисдикцией Израиля, так как это отвечает интересам безопасности нашей страны. Кстати говоря, все это содержится в документе, подготовленном армией для политического руководства в тот период, когда я еще был начальником отдела планирования в ЦАХАЛе. И тогда же было признано, что геополитическое положение нашей страны обязывает Израиль оставаться в пределах тех границ, с которых он сможет себя защитить.
Нам говорили, что международное сообщество не потерпит нашей атаки на «Хизбаллу», а посмотрите, какую выражали поддержку Израилю во многих странах в первые дни боевых действий в Южном Ливане.