Тише едешь, дальше будешь.

Куй железо, пока горячо.

…1927 год развеял сразу несколько иллюзий и дал старт сразу нескольким процессам.

Во-первых, он показал, что в покое нас не оставят. Впрочем, ничего неожиданного здесь не было. Еще Ленин в сентябре 1917 года писал: «Война неумолима, она ставит вопрос с беспощадной резкостью: либо погибнуть, либо догнать передовые страны и перегнать их экономически… Так поставлен вопрос историей»[258].

С учетом уже тогда прорезавшихся аппетитов «мирового сообщества» по части колонизации России эти слова не тянут на роль пророческих – так, простой прогноз, доступный любому студенту. Но после того, как в 20-е годы международное положение СССР нормализовалось, все-таки существовала некая надежда, что есть хоть немного времени для относительно постепенного развития. «Военная тревога» 1927 года развеяла эти надежды, стало ясно: времени почти что и нет.

Ленинский тезис повторил Сталин на ноябрьском пленуме ЦК 1928 года. «Мы догнали и перегнали передовые капиталистические страны в смысле становления нового политического строя… Нужно еще догнать и перегнать эти страны в технико-экономическом отношении. Либо мы этого добьемся, либо нас затрут».

Эти слова широко известны. Менее известны те, что последовали за ними. «Невозможно отстоять независимость нашей страны, не имея достаточной промышленной базы для обороны. Невозможно создать такую промышленную базу, не обладая высшей техникой в промышленности. Вот для чего нужен нам и вот что диктует нам быстрый темп развития индустрии».

Поэтому именно после «военной тревоги» 1927 года советское правительство начало гнать процесс индустриализации страны. Еще не тем бешеным карьером, которым она рванет через несколько лет, – ну так для того карьера условия пока не созрели. Бухарин, например, считал, что проблема финансирования индустриализации будет жгучей и острой еще в течение пятнадцати лет – а через пятнадцать лет мы уже разобьем немцев под Сталинградом! Такова реальная цена прогнозов, и горе тому, кто сообразовывает свои действия со старыми теориями, а не с новыми событиями…

Однако что было ясно – так это то, что нужно срочно создавать оборонную промышленность, причем такую, чтобы выстоять как минимум против всей Европы. Но на советской экономике, как раньше на русской, мертвым грузом висел аграрный сектор. Его не стряхнешь долой и не оставишь, как есть. Сельское хозяйство надо преобразовывать в том же темпе, что и промышленность. И об этом говорил Сталин:

«Характерная черта нынешнего состояния народного хозяйства заключается в том, что мы имеем перед собой чрезмерное отставание темпа развития зернового хозяйства от темпа развития индустрии, как факт, при колоссальном росте спроса на хлеб со стороны растущих городов и промышленных пунктов. При этом задача состоит не в том, чтобы снизить темп развития индустрии до уровня развития зернового хозяйства (это перепутало бы все и повернуло развитие вспять), а в том, чтобы подогнать развитие зернового хозяйства к темпу развития индустрии и поднять темп развития зернового хозяйства до уровня, обеспечивающего быстрое продвижение вперед всего народного хозяйства, и промышленности, и земледелия».

Как видим, ничего потрясающе нового в этих словах не содержится. Если прежнее, экстенсивное развитие промышленности еще кое-как сочеталось с темпами роста сельского хозяйства, то ежу ясно, что с индустриализацией положение на селе не сочетается никак. Промышленному рывку должен был сопутствовать, как тень от облака сопровождает само облако, рывок в развитии аграрного сектора. Которого на прежних нэповских путях ждать было неоткуда.

Во-вторых, 1927 год показал, что дальнейшее развитие нэпа ведет страну в тупик, и тупик этот будет скорым и глухим. Рыночные схватки государства и частного сектора становились все ожесточеннее. То, что при прямом столкновении интересов государства и буржуазии государство очень даже может рухнуть, все сидящие в Кремле, и не только в Кремле, видели на примере Российской империи. Страну было жалко. Но что, собственно, мешает врезать по сельской и торговой буржуазии – пока она еще не укрепилась настолько, что способна менять правительства? Что мешает при необходимости вообще вычистить ее как класс? Опыт такой уже есть – совсем недавно пришлось оперативным путем удалять как класс всю сгнившую верхушку Российской империи – и ведь превозмогли! Господа превратились в граждан – и ничего себе, живут и работают. Заговоры, правда, плетут со страшной силой – ну так на то ОГПУ есть…

Судя по дальнейшим событиям, начали очень вовремя. А судя по событиям 90-х годов, и выхода-то иного не было. Что такое буржуазия и где она видит страну, народ, национальное достояние и национальную безопасность, эти события показали о-очень наглядно!

К активным действиям подталкивала не только логика, но и динамика событий. Именно в этот заготовительный сезон в дело впервые в широких масштабах был пущен Уголовный кодекс. Власти нанесли удар, и теперь следовало ждать ответного хода. Сомневаться в том, что он последует, не приходилось. Ясно было, что в ближайшем будущем СССР ждет война за хлебные, да и не только хлебные цены. И с укреплением класса собственников она будет только разгораться.

107-я статья давала кое-какие возможности в смысле «нажима на частника» – например, конфискации не только хлеба, но и имущества. Но только этой статьей дело не ограничилось. Еще одним рычагом нажима стали принятые в 1927 году жестко прогрессивные налоговые ставки. В ответ на попытку деревенской верхушки разорить государство правительство начало разорять деревенскую верхушку – чтобы больше ни у кого и никогда не возникало сомнений, кто в берлоге медведь.

Риск был велик. На ноябрьском пленуме ЦК 1928 года отмечалось: «Посевная площадь под зерновыми хлебами в 1928 г. все еще составляет 90,1 % довоенного уровня, валовая продукция зерна – около 80 %, товарная часть – 56 %…»

Такого выдающегося результата удалось достичь за счет разорения крупных помещичьих хозяйств, и легко можно было предсказать, что разорение сильных крестьян, которые на том остатке российского хлебного рынка, что сохранился в СССР, играли важнейшую роль, положения не улучшит. По расчетам зам. наркома финансов Фрумкина, в 1927/1928 годах 12 % зажиточных хозяйств поставляли половину всего товарного хлеба. Из него на кулаков, которых было, по разным подсчетам, от 3 до 5 %, приходилось 20 % хлебных излишков. И то, что государство начало конкретно громить зажиточную верхушку деревни, свидетельствует, что положение было не просто тяжелым, а, как и в 1918 году, отчаянным.

Беда была не только в том, что сами кулаки играли на повышение, но еще больше в том, что они вели за собой других крестьян. В высоких хлебных ценах были заинтересованы все, кто хоть что-то вывозил на рынок, и к бойкоту госпоставок присоединялись середняки, которых привлечь по 107-й статье нельзя – если применять ее к тем, у кого в амбаре не тысяча, а сотня пудов, то почему бы сразу не ввести продразверстку? А в новом, 1928 году, вслед за зажиточными и по их советам, многие крестьяне вообще стали сворачивать производство товарного хлеба, переходя на животноводство и кормовые культуры, т. е., кроме прочих радостей, началась дестабилизация структуры аграрного сектора, а какие тут могли быть последствия… приснится, так во сне поседеешь.

В то же время почти половина хозяйств в стране была настолько слаба, что не могла прокормиться своим хлебом до нового урожая. Высокие цены этих крестьян напрочь разоряли, и они повисали на шее государства. Таким образом, при вольном рынке государство дважды спонсировало торговцев – сперва покупая у них хлеб по высоким, установленным ими же ценам, а потом снабжая дешевым хлебом разоренных этими же хлеботорговцами бедняков. Если в стране существует мощное торговое лобби, оплачивающее политиков, эта перекачка может продолжаться вечно, но нэпманам слабо было купить членов Политбюро. Проще убить…

Нет, конечно, 107-ю статью никто не отменял – но сколько же можно решать экономические проблемы с помощью Уголовного кодекса? Надо было искать экономический выход. И такой выход существовал: создать на базе бедных хозяйств агропредприятия, всемерно поддерживая, вывести их на интенсивный уровень и таким образом поставить деревенского частника-кулака в положение не крупного, а мелкого сельского хозяина, который имеет свою экономическую нишу-каморку, но ничего из нее не может ни определить, ни решить. А пока придавить его налогами. Хотел перекачивать госбюджет в свой карман – так пополняй его теперь из этого же кармана. Потом налоги можно будет и снизить – а можно и не снижать, это уже по ситуации.

А поскольку торговая война и не думала утихать, с каждым годом разгораясь, – то чего, собственно, тянуть? Тем более что уход из хлебного производства кулака надо как-то компенсировать – а компенсировать его можно только ускоренным развитием колхозов.

И, наконец, третье, что произошло в 1927 году, – начал разваливаться частный потребительский рынок. Стало ясно, что плавного перехода не будет, что страну ждет несколько лет бардака, карточной системы и один только Бог знает, каких еще сюрпризов переходного периода. И все это удовольствие тоже не стоило растягивать.

Трагические парадоксы реформы

Пока травка подрастет, лошадка с голоду помрет.

«Хлебная стачка» нарушила хрупкое равновесие в стране – если оно, это равновесие, вообще существовало. Два года назад при хорошем урожае игра на рынке сорвала планы хлебозаготовок и экспортную программу – но это оказалось первым звоночком, мелкими неприятностями. В 1927/1928 заготовительном году, по урожаю очень благополучном, СССР не только не вывез зерна, но даже закупил 15 млн пудов. Правда, цифра смехотворная, да и закупки эти были связаны с гибелью озимых на Украине и Северном Кавказе и необходимостью пересева – но таким образом Советский Союз продемонстрировал всему миру, что до сих пор, несмотря на все победные реляции, вообще не имеет резервов зерна. На западных хлебных биржах это вызвало сенсацию с далеко идущими прогнозами.

Но все это мелочи по сравнению с тем, что творилось внутри СССР. В 1927 году при хорошем, а кое-где и «небывалом» урожае исключительно благодаря рыночным играм страна едва не рухнула в очередной голод. Колхозы и совхозы были спасением во всех отношениях, но коллективизация безнадежно запаздывала, сдвинувшись с места лишь после XV съезда, когда «хлебная война» между государством и верхушкой деревни уже вовсю разгорелась. И идти коллективизации предстояло если и не пятнадцать лет, по Бухарину, то и явно не год-два. Это время надо было как-то продержаться – не угробить товарное производство на селе и не дать «хлебной войне» сорваться в беспредел. Правительству предстояло в очередной раз пройти по лезвию бритвы.

«Хлебная стачка» отозвалась очередным «нажимом» на кулака – мерой, которая вызвала шквал жалоб во все инстанции, панических криков экономистов «Что же вы делаете?!» и гневных приговоров современных историков. Удар был жестоким, но в нем имелся если не резон, то, по крайней мере, некая сермяжная справедливость. Кто начал-то войну, в конце концов?

В первую очередь нажим выразился в налоговой политике и коснулся не только кулака, но и середняка. Первоначальный принцип: «налог должны платить все» окончательно заменился прагматическим: «платить должен тот, кто может что-то дать». В сезон 1927/1928 годов число освобожденных от платежей по сельхозналогу еще выросло и теперь составляло уже не 27 %, как в прошлом сезоне, а 38 % хозяйств. Зайцев тем самым было убито сразу двое: один крупный, другой мелкий. Крупный заключался в том, что государство располагало к себе бедняка – а именно на него должна опереться будущая коллективизация, и требовалось подпитать кредит доверия. Впрочем, и мелкий был полезен: новый принцип избавлял налоговиков от необходимости собирать копейки с мелких плательщиков. Прибыль для бюджета с них грошовая, зато мороки! А налоговые службы, избавившись от необходимости торговать поношенными юбками и мятыми самоварами, смогут сосредоточиться на том, чтобы заняться настоящими платежами.

Маломощных середняков тоже щадили: 33 % хозяйств с доходом до 150 руб. заплатили всего 6 % общей суммы взимаемых налогов[259]. Как видим, и в 1928 году 70 % крестьян фактически принадлежали к бедноте.

Колхозы тоже облагали слабо – в 2–2,5 раза меньше в расчете на едока, чем единоличников. С учетом контингента, который туда собирался, можно было и вообще освободить…

Зато количество зажиточных хозяйств, которые облагались по повышенным ставкам, увеличилось до 6 % против 0,5 % годом ранее. В 1927/1928 годах дворы с доходом от 500 руб. заплатили 32,69 % общей суммы налога, причем больше половины из них попали под так называемое индивидуальное обложение, учитывавшее не только земледельческие, но и все доходы хозяйства.

По правилам в индивидуальном порядке должны были облагаться 2–3 % дворов, в реальности под него попало чуть больше – 890 тысяч. По инструкциям, это должны были быть хозяйства, сочетающие высокий уровень доходов и их нетрудовой характер. Но при этом право решать, кто именно подлежит, предоставлялось волостным и районным налоговым комиссиям, а как они читали и понимали инструкции – это отдельный разговор. То, что, не глядя и не думая, а исходя лишь из величины надела, облагали индивидуально большие семьи – это само собой, даже и говорить не о чем. Но бывали случаи и похлеще.

Из письма М.И. Калинину:

«Мое хозяйство было всегда и считается до настоящего времени середняцким, а весной н. г. был поднят в сельсовете вопрос о причислении меня к группе бедняков. Но вдруг получаю окладной лист № 212, где на меня наложено налога в инд. порядке 139 р. 65 к…Конечно, никогда не смел и думать пользоваться наемным трудом, я сам до последнего времени был в батраках. Семьи имею 8 едоков, трудоспособный единственный сын Кузьма – в Красной Армии, а более трудоспособных нет. Я стар. А почему же на мое бедняцкое и красноармейское хозяйство наложили налог, на уплату которого нужно продать все хозяйство? Причину этого сказал член комиссии: „Он в церковь ходит, нужно его проучить“».

Воспитатели, мать вашу! Ну, и как с такими работать? А ведь работать приходится именно с такими, других-то нет…

…Несколько усилилось и обложение середняка (имевшего от 150 до 500 руб. дохода на двор), хотя повышение было в процентном отношении намного меньше и сами налоги куда менее обременительны. В 1928/1929 годах одно кулацкое хозяйство в среднем платило 267 руб. налога против 100 руб. за год до того, а середняцкое – 28 руб. против 17 руб. (т. е. в среднем все те же 10 % дохода). Для богатых хозяйств в 1928/1929 годах максимальная ставка была повышена с 25 до 30 % и введена надбавка к налогу в 5—25 %, т. е. процент напрямую приближался к запретительной черте.

Что можно сказать о таких налогах? Прогрессивные ставки приняты во многих странах, причем вполне капиталистических, так что ничего сугубо социалистического здесь нет. Тяжело, да – но не смертельно и уж всяко не хуже, чем тому же середняку, не говоря уже о бедняке, уровень доходов которого, при всех льготах, даже и близко не подходит к тому, что остается у кулака в кармане после всех выплат. Кроме того, речь ведь идет о показанных доходах – а все ли они показаны? Едва ли справные деревенские хозяева сообщали в налоговые органы о своих прибылях от хлеботорговли и сложной системы деревенского ростовщичества.

Все же, прикинув вектор развития, кулаки начали свертывать производство. За последующие годы посевная площадь самых крупных хозяйств снизилась. В 1927 году наиболее мощные из них (с посевом больше 17,6 га) засеяли 8150 тыс. га, в 1928-м – 6350 тыс., а в 1929-м – 4704 тыс. га[260]. Едва ли это означает капитуляцию перед правительством и намерение на самом деле сделаться середняками – скорее уж либо состоялись семейные разделы, выводившие крупные хозяйства из категории зажиточных, либо постепенное перемещение кулаков, по примеру торговцев, в теневой, необлагаемый сектор.

Но в целом обвала, который предсказывали наиболее панически настроенные экономисты, не произошло. Кулаки сократили производство, зато его расширили колхозы и совхозы. Разве что немного упала урожайность, поскольку кулацкие хозяйства все же являлись более производительными, чем социалистические.

…Налогообложение было мерой чисто экономической, направленной скорее против производителей товарного хлеба как таковых, чтобы не играли впредь в азартные игры с государством. А как же быть с настоящими кулаками-мироедами, которые могли и вообще хлеба не сеять? Тут все обстояло гораздо сложнее, хотя и по ним нанесли несколько ударов, отчасти подрывающих их господство на селе. Например, 18 июля 1928 г. были установлены новые правила аренды земли, закрепленные и дополненные принятыми в декабре 1928 года «Общими началами землепользования и землеустройства». Предельный срок аренды сокращался с девяти до шести лет, запрещалась субаренда, как чисто посредническая операция. Признавалась незаконной аренда земли кулаками или аренда на кабальных условиях, причем в случае такой сделки земля изымалась. Наемный труд разрешался только как вспомогательный, при условии, что члены семьи нанимателя тоже трудятся. Все это несколько ограничило власть кулаков в деревне – но только отчасти. Система ростовщических связей осталась практически нетронутой. Справиться с ней можно было, только подняв уровень бедных хозяйств настолько, что они перестанут нуждаться в услугах сельского ростовщика. На традиционных путях подъема сельского хозяйства эта задача не решалась никак, на колхозных – решалась, но не сразу.

Зато последовали, наконец, и первые меры против «лодырей». Теперь если хозяйство, несмотря на предоставляемую государственную помощь, все равно не обрабатывало свой надел, а сдавало его в аренду, оно лишалось права пользования сдаваемой землей. Куды крестьянину податься? Это тоже было продумано: одновременно появилось решение о массовом создании совхозов, да и новые стройки требовали рабочих рук. Началась политика постепенного вытеснения из деревни не только кулака, но и самых бедных крестьян.

За два года кулацкие посевы в среднем по стране уменьшились на 15 %. По регионам они тоже крутились вокруг этой цифры, за исключением Северного Кавказа, где падение составило 26 %. Постепенно уменьшалось число скота и инвентаря в кулацких дворах, количество хозяев, нанимающих рабочую силу, сократилось на треть, а нанимающих батраков на срок более 50 дней – втрое. Все это, как ни странно, не так уж и подорвало советский аграрный сектор. Валовой сбор зерна несколько уменьшился в 1928 году, но уже в 1929-м выровнялся. Коллапса не произошло.

Зато неожиданно чувствительным оказался удар по культуре производства, поскольку самые богатые хозяйства были одновременно и самыми культурными. Осенью 1928 года председатель организационно-планового бюро Госплана РСФСР П. Парфенов, изучив происходящее на Северном Кавказе, направил в ЦК докладную записку, где сообщил о резком уменьшении интереса крестьян к повышению культуры производства после новой избирательной инструкции, ужесточившей категории «лишенцев». В начале 1928 года в деревне не имели избирательных прав 3 % совершеннолетних жителей (около 2 млн человек). На местах, как водится, радостно проявили инициативу: стали лишать прав за хождение на отхожие промыслы, посещение церкви, разовое использование наемного труда и т. п. – и плевали они на все постановления и инструкции по отдельности и вместе взятые. Как говорится, «на месте виднее».

Парфенов пишет: «Как можно требовать сейчас от мужика, чтобы он культурно вел хозяйство, культурно обрабатывал землю, культурно ухаживал за скотом и за жильем, когда каждый грамотный (да и не только грамотный) мужик знает тысячи конкретных фактов, режущих глаза и нервы, которые утверждают его в обратном, что этим теперь заниматься весьма рискованно: запишут в кулаки, поставят вне закона, выгонят детей из школы»[261].

Но один из трагических парадоксов советского сельского хозяйства заключался не в том, что «культурников» признавали кулаками, а в том, что они, как правило, кулаками являлись или очень быстро ими становились. Одно с другим было связано неразрывно. Поэтому любые меры борьбы с кулаком били наотмашь по товарности и культурности аграрного сектора. Но непринятие этих мер вело к подрыву продовольственной безопасности страны, которой и так не было – какая там безопасность, продержаться бы от урожая до урожая!

Парфенов возмущенно писал, что тысячи крестьянских хозяйств были разорены «только за то, что они завели себе машины, хороших жеребцов и племенных коров, дома покрыли железом, мыли полы и ели на тарелках». Хотя едва ли только за это – ну да ладно…

Беда была в том, что не эти хозяйства определяли лицо деревни.

Роясь в интернете совсем по другому поводу, я натолкнулась на письмо, которое в 1990-е годы написала в газету учительница Павлика Морозова – того самого мальчика, которого дед-кулак убил, как считается, за предательство отца, а на самом деле в ходе внутрисемейной разборки – за то, что невестка посмела выступить против его сына. Сынок, надо сказать, та еще скотина… Но дело не в этом. В письме бывшая сельская учительница дает описание обстановки, с которой она столкнулась, семнадцатилетней девчонкой приехав в 1929 году в деревню Герасимовку Тавдинского района Уральской, ныне Свердловской, области. В 1907 году туда приехали сорок семей столыпинских переселенцев из Белоруссии – в глушь, в тайгу, без дорог и поселений.

Из письма Л.П. Исаковой, опубликованного в журнале «Человек и закон»:

«Вначале поселили меня у зажиточного мужика Арсения Кулаканова… Говорили, что он убил в тайге заезжих коробейников и на этом разбогател. Во всяком случае, был он действительно богатым, дом имел пятистенный, много скота и земли, но потом разделился со старшими сыновьями, поэтому кулаком не считался. Однако жадный был и злой, за свою собственность мог с живого шкуру содрать. Старика Морозова, деда Павлика, тоже хорошо помню. Сам он после раздела с сыновьями жил средне, но перед богатыми на задних лапах ходил, особенно перед зятьями своими Кулакановым и Силиным. Третью же дочь, Устинью, которая вышла за бедняка Дениса Потупчика, в грош не ставил.

Сейчас пишут некоторые, что бедняки были лодыри, работать не хотели, оттого и бедствовали. Ложь это! Скажите, как тому же Потупчику было из нужды выбраться? Заболели у него жена и дети, пришлось лошадь продать. А это крах. Попал в кабалу к Кулаканову. Работал у него за лошадь по десять месяцев в году. Кулаканов ему лошадь давал, но тогда, когда все отсеется. Какой урожай мог Денис собрать? Мизерный. Хлеба еле до заморозков хватало. А потом опять в батраки. Дети его, вечно голодные, по деревне куски собирали. (При живом и не бедном деде и при отце, который был в батраках у родственника. Семейка, однако… – Е.П.)

Трофим Морозов, которого сейчас жертвой изображают, тоже как живой перед глазами стоит. Угрюмый, неразговорчивый. Сколько не стараюсь вспомнить о Трофиме что-нибудь положительное, ничего в памяти отыскать не могу… Человек невзрачный и двуличный. Председателем сельсовета его выбрали только потому, что он единственный мог кое-как писать и считать. Но видели бы вы, каким он после этого стал! Как же – самая большая власть на деревне, главнее его никого нет! За столом в сельсовете сидел надутый, словно барин. На словах был за народ, а на деле – совсем напротив. Беднякам, вдовам, сиротам ничем не помогал, школе тоже, а зажиточным делал всякие поблажки.

Школа, которой заведовала, работала в две смены. О радио, электричестве мы тогда и понятия не имели, вечерами сидели при лучине, керосин берегли. Чернил и то не было, писали свекольным соком. Бедность вообще была ужасающая. Когда мы, учителя, начали ходить по домам, записывать детей в школу, выяснилось, что у многих никакой одежонки нет. Дети на полатях сидели голые, укрывались кое-каким тряпьем. Малыши залезали в печь и там грелись в золе».

Этот тоскливый ужас по-прежнему оставался бытом теперь уже советской деревни. Десять месяцев отработки за лошадь, единственный полуграмотный мужик на всю деревню, голые дети на полатях… И – «справные мужики», чье благополучие зиждется на этом ужасе и этой грязи. Они могут быть тупыми и злобными, как герои истории Павлика Морозова, или, наоборот, вполне нормальными мужиками, гордыми в меру зажиточности, беда не в этом, а в том, что они стоят сапогами на головах лежащих в грязи односельчан. Чисто экономически. В этом основа их власти и их мощный групповой интерес. А вы думаете, почему они так вскинулись против колхозов? Что кулаку за дело до кооперации бедняков?

…А кроме того, на местах знали еще и другие факты, «режущие глаза и нервы», – что не только кулаки, но и зажиточные крестьяне в целом взвинчивали цены на хлеб, а значит, являлись виновниками голода. Это был не групповой сговор, с которым можно бороться с помощью Уголовного кодекса, а опять же групповой интерес. А с групповым интересом иных мер борьбы, кроме экономических, не существует. Что делать, было известно – но время, время…

Это еще один трагический парадокс советской аграрной реформы. Экономические методы требовали постепенности и добровольности кооперирования крестьян. Но чем постепенней и чем добровольней будет проходить коллективизация, тем больше горя и бедствий обрушится на голову все тех же крестьян – и напрямую, поскольку ясно было, что «хлебная война» не ограничится одним годом, и из-за задержки индустриализации, и по причине продолжения этой нечеловеческой жизни…

«Хлебная война» продолжается

– Ричард, когда у вас появятся наследники, объясните им, что тот, кто чистит чужие карманы и отбирает куски у слабого, называется мародером и грабителем. Чести и красоты у него примерно столько же, сколько у ызарга[262]. Мой вам совет, никогда не принимайте ызаргов за иноходцев, это неправильно.

…Впрочем, правительство пока держалось рыночных принципов. Апрельский пленум 1928 года еще раз подтвердил, что хлебозаготовки и дальше будут идти по рыночным законам, с применением 107-й статьи в качестве регулятора.

Скрупулезно перечислены были и те вещи, которые делать нельзя и которые назвали «сползанием на рельсы продразверстки, а именно: конфискация хлебных излишков (без всякого судебного применения 107 статьи); запрещение внутридеревенской купли-продажи хлеба или запрещение „вольного“ хлебного рынка вообще; обыски в целях „выявления“ излишков; заградительные отряды; принудительное распределение облигаций крестьянского займа при расчетах за хлеб и при продаже дефицитных товаров крестьянству… административный нажим по отношению к середняку; введение прямого продуктообмена и т. д. и т. п.».

Это «и т. д. и т. п.» красноречиво свидетельствует об изобретательности местных властей. Впрочем, едва ли помогло…

А между тем «хлебная война» вышла на новый уровень, обозначивший новые опасности.

Из письма агронома-стажера В.А. Медведева М.И. Калинину. 8 июня 1928 года:

«Хлебозаготовка проходит болезненно… еще и потому, что крестьяне уверены – вот-вот будет война, а вместе – недостаток хлеба, одним словом, голодовка, а потому хлеб попридерживают. Средства же на обиход добывают побочными заработками, которые, к слову сказать, не чета прежним. Таким образом, хлеб, шедший раньше на рынок обихода, теперь остается в хозяйстве. И задерживают его или на случай войны, или для переработки на свинину и молоко. Ведь недаром же агрономы твердят крестьянам, что хлеб скотиной оплачивается по 3 руб. пуд и выше… У других же расчет продажи хлеба весной, когда он подороже. Так, например, он у нас сейчас на базаре 3 р. 50 к. пуд. Теперь, спрашивается, повезет ли крестьянин в кооперацию хлеб по 85 копеек?..

Это одна сторона. Другая та, что… крестьяне усиленным темпом начинают разводить кормовые культуры в ущерб зерновым культурам. Под влиянием агропропаганды в некоторых районах крестьяне уже поговаривают о прекращении совсем культуры зерна. „Лучше прокормить с каждой десятины две коровы, чем сеять рожь, овес. А хлеба по дешевке сколько хочешь осенью купим“. И на самом деле, культивируя рожь, овес и т. п., крестьяне в среднем получают валового дохода с десятины 70–80 рублей. Между тем как картофель плохо-плохо дает на десятине рублей 150, чаще 200–220. Свекла кормовая – 250–300. Клевер-сено – 120–150 р., а клевер-семена и вовсе 300–350 рублей… Явление это отрадное, как повышающее доходность земли, но, к сожалению, хлебозаготовителями это в расчет не берется…»

Может, в смысле доходности все и отрадно, но для аграрного сектора в целом это означает, что, кроме прежних фокусов, он начал еще и раскачиваться. Человек – существо стадное. Если все кинулись растить картошку, то ясно, что половина этой картошки сгниет непроданной, на следующий год ее не будут сажать вообще, а кинутся куда-нибудь еще – и начнется черт знает что неизвестно на какое время. И так с каждой культурой – кроме невыгодного хлеба, который купить осенью дешево не получится ни у кого. А вот узнать бы – кто вел ту «агропропаганду», о которой говорится в письме…

К осени 1928 года запасы зерна в рабочих кооперативах большинства промышленных районов подошли к концу. Один район за другим прекращал выпечку хлеба, продажу муки населению. Страна снова оказалась перед угрозой голода.

Сценарий прошлого года повторился в точности. Крестьяне старались продать в первую очередь кормовые культуры (ячмень, кукурузу, бобовые, крупу), в то время как по зерну заготовители недобрали даже по сравнению с прошлым годом. Повторилось все: и попытки взять хлеб экономическими методами – теми же, что и год назад, – и новый «нажим на частника», и конфискации зерна в деревнях. Сталин, еще зимой заявивший открытым текстом: «Можно с уверенностью сказать, что пока существуют кулаки, будет существовать и саботаж хлебозаготовок» нисколько не ошибся.

Из спецсводки № 1 информотдела ОГПУ о ходе хлебозаготовительной кампании. 28 августа 1928 года:

«Отношение кулацко-зажиточных слоев деревни к новой хлебозаготовительной кампании резко враждебное… Отдельные высказывания кулаков и зажиточных носят резко антисоветский характер…

Тамбовский округ. В с. Ерофеевка Сампурского района в беседе антисоветски настроенный середняк говорил: „Хлеб зарывать будем, а заготовителей душить, жаль только, что оружия нет“. Присутствующий зажиточный на это заявил: „Нужно опять организовать банду да собрать подружнее ребят, хоть и без оружия, а потом с вилами напасть врасплох и у них отобрать оружие… нужно обязательно организовать банду, а то разорят вдребезги и сдохнешь“.

…К повышению хлебозаготовительных цен и заготовке хлеба на корню[263] беднота и маломощная часть середнячества относится положительно… Характерны следующие заявления: „Цены теперь на хлеб будут около рубля, так что по этой цене хлеб везти можно“…

Следует отметить, что отдельные бедняки выражают недовольство отменой чрезвычайных мер по хлебозаготовкам в отношении кулаков, рассматривая это как уступку кулачеству. „Власть боится принимать строгие меры к кулакам, она опять укрепляет их. Если так будет продолжаться, то нам остается только ждать войны, тогда мы перебьем всех кулаков и уже из своих рук их не выпустим“».

И ведь обратите внимание: беднота и середняки, со своими жалкими излишками в несколько десятков пудов, должны бы первыми цепляться за высокие цены, а они находят уровень по рублю за пуд вполне для себя приемлемым. Зажиточные же, оперирующие сотнями и тысячами пудов, кричат, что их разоряют. Почему так? Ответ напрашивается сам собой: деревенские скупщики тоже больше рубля за пуд маломощным хозяевам не дают. Остальная игра на повышение утяжеляет только их карман.

В результате нового этапа войны с частным торговцем-посредником доля частного сектора в товарообороте снизилась до 14 %. Следствием же массового применения 107-й статьи на селе стало почти полное прекращение внутридеревенской торговли. После конфискаций, проводимых, как водится, с перехлестом, у зажиточных хозяев хлеба или не было, или они боялись его показывать – а бедняку где купить? К весне 1929 года в деревнях начался голод. Больше всего пострадали Ленинградская область, Центральный регион, южные округа Украины, где сперва погибли озимые, а потом разразилась засуха, Дальневосточный край. Начались и обычные спутники голода – вспышки желудочных заболеваний и сыпного тифа, убой и продажа скота, уход людей из деревень.

Обстановка на селе накалялась – что же это такое творится на втором десятке лет советской власти? Вспыхнули все старые счеты и неприязни. Крестьяне были традиционно озлоблены на городских рабочих – но это не страшно, где они и где города… А вот то, что поднимала голову ненависть голодных к сытым, у кого есть хоть какой-то хлеб… Середняки завидовали бедноте, получавшей государственную помощь, все вместе ярились на кулаков, которые себе не изменили – по дешевке скупали скот и оказывали «вспомоществования» хлебом под кабальный процент. Кулаки, обозленные налогами, конфискациями, всеобщей ненавистью, уходили в глухую оборону. Все чаще деревенская беднота стала вспоминать комбеды – это с одной стороны, а с другой – начали традиционно избивать представителей власти, ломать, а то и поджигать амбары. И все чаще в письмах и разговорах ругали уже не местных деятелей, а советскую власть как таковую. Кредит доверия заканчивался, большевистское правительство обещало новую жизнь и не выполнило своих обещаний.

Из сводок информотдела ОГПУ за первую половину 1929 года:

Центр. Февраль 1929 года.

«Наблюдается оживление частных скупщиков – мешочников, приезжающих, главным образом, из Калужской губ. В Одоевском районе 2 февраля скупщики сняли с рынка почти весь хлеб, подняв цену: на рожь до 1 руб. 85 коп., ржаную муку – 2 руб. 10 коп., овес – 1 руб. 70 коп. и пшено – 3 руб. 10 коп.

…Со стороны отдельных сельских кооперативов отмечены случаи перепродажи заготовляемого зерна частникам по спекулятивным ценам…

В Веневском районе некоторые члены сельсовета высказываются против применения репрессивных мер к неплательщикам (сельхозналога. – Е.П.), заявляя, что „тогда нас сожгут“. Наряду с этим отмечен ряд фактов попустительства зажиточным при одновременном нажиме на бедноту…

Беднота и маломощная часть середнячества, не располагающие в данное время хлебными излишками, одобряют мероприятия в отношении удержания твердых заготовительных цен. Часть середнячества, имеющая хлебные излишки, высказывается против мероприятий по урегулированию заготовительных цен, требуя повышения цен и в ряде случаев поддерживая лозунг „расширения хлебной торговли, выставляемый зажиточными и кулаками“.

В с. Пушкари Михайловской волости… зажиточные агитируют: „большевикам сейчас хлеб нужен, а поэтому сдавать его сейчас в кооперативные органы не нужно, так как на весну он будет дороже, а мы от этого, кроме прибыли, ничего не получим“».

Нижне-Волжский край. 22 мая 1929 года:

«В с. Каменке председатель ПО – зажиточный, задерживающий сам хлебные излишки и агитирующий среди остальных за укрытие хлеба, угрожал члену ВКП(б), работающему по заготовкам: „Если вы будете хлеб выкачивать, то мы кровью поплатимся, а хлеба не дадим. Все равно скоро конец ВКП(б), так что не особенно разоряйтесь“…

В с. Тереса бедняку Власову было предложено сдать 4 пуд. хлеба несмотря на то, что он не имеет земельного надела и не сеял в этом году вовсе. Бедняк купил это количество хлеба и сдал его, говоря: „Вот советская власть и до бедняков добралась“.

…По 5 населенным пунктам у 84 зажиточных имеется свыше 26 000 пуд. хлебных излишков, от сдачи которых они воздерживаются…

…Казак-кулак хут. Сарычева категорически отказывается от сдачи хлебных излишков, заявляя: „Пусть провалится соввласть и подохнет вся Россия от голода, но я ни пуда хлеба не дам“.

…На хут. Подольховском… зажиточный казак, агитируя среди остальных, говорил: „Вам нужно быть всем организованным, и тогда уже хлеб не заберут, по амбарам они не пойдут. А если и пойдут – то им самим хвост прижмут“.

…В последнее время заметно усилился кулацкий террор против работников по хлебозаготовкам и бедняков сельактива, участвующих в заготовках».

Из докладной записки информотдела ОГПУ о продовольственном положении сельских местностей СССР по материалам на 1 июня[264]:

Ленинградский округ

«…Употребление суррогатов зарегистрировано в Волосовском, Волховском, Андреевском, Тихвинском и Каншинском районах (св. 23 марта). В Пашковском сельсовете на почве недоедания умер ребенок. В Путиловском сельсовете зарегистрировано 4 случая заболевания детей и один случай смерти. В дер. Манихино беднячка, имеющая 3 детей, покушалась на самоубийство…»

Псковский округ

«…По Александровскому сельсовету Красногорского района насчитывается 50 семей бедняков, опухших от голода, распродавших весь свой скот и, кроме построек, ничего не имеющих… По району зарегистрировано 5 случаев смерти от голода. По Островскому району зарегистрированы десятки случаев заболеваний на почве голода. В дер. Остроейково 13 февраля умерла от голода женщина, ранее распродавшая для приобретения хлеба все свое имущество… В Славковском районе на почве голода зарегистрировано 348 заболеваний».

Украина

Одесский округ

«В с. Зельцы Ф.Энгельсского района на почве голода у гр. Энглера умер ребенок. Второй его ребенок при смерти. Там же бедняк Эризман, имеющий 10 детей, голодает. Дети заболели. В с. Свердлово Благоевского района многие семьи голодают, особенно голод отражается на детях…»

Херсонский округ

«В с. Петропавловке Качкаровского района до 10 бедняцких семей питаются суррогатами хлеба. РИКом отпущено кооперации 400 руб. для снабжения бедноты хлебом, но в связи с отсутствием заготовок помощь голодающим не оказывается…»

И так по всей стране в урожайный год. Дети пухнут от голода, бедняки распродают имущество – но ведь кто-то его покупает! И все село отлично знает, у кого есть хлеб, спрятанный ради еще большего повышения цен, а то и просто для того, чтобы навредить ненавистной власти… Вас еще удивляет то, с каким ожесточением проводилось раскулачивание?

Следующий документ настолько выдающийся во всех отношениях, что я привожу его полностью, хотя можно было бы и сократить.

Просьба крестьян Липецкого сельсовета Пустошинского РИКа Великолуцкого округа полковой школе 129 стр. полка:

«Товарищи кр-цы и командиры и политработники, когда мне пришлось побывать в Вашей Красной казарме в Ленинском уголке и беседовать лично с кр-цами Вашей школы, это было 4 января 29 г., меня прежде всего заинтересовал современный быт Кр. Армии. Как военная учеба и также обмундирование и продукты питания, потому меня интересовало, что мне самому пришлось служить в то тяжелое время гражданской войны. Из слов ваших я узнал, что положение Красной Армии улучшилось в десятки раз против того времени, т. е. в дни гражданской войны, в настоящее время Красная Армия обеспечена всем на полных 100 %. Товарищи, для вас совсем не слышно, вероятно, стонов и воплей деревенской бедноты, которые в настоящий момент уже голодают. Это ведь ваши отцы и матери, братья и сестры, от которых вы ушли в ряды Красной Армии, когда я побывал у вас, и из вашей беседы я узнал, что в настоящее время в достаточном количестве, даже с некоторым избытком довольствуетесь на своей кр-ской кухне, так что у вас после каждого обеда остается по несколько кусков хлеба, а эти куски превращаются в пуды, которые идут для кормления свиней, то, товарищи, вот этими крохами, которые у вас падают со столов, вы бы могли накормить ежедневно около 100 чел. по 1 фунту на каждого, и этим самым вы спасете 100 жизней от верной и страшно мучительной голодной смерти, которая с каждым днем приближается. Товарищи, у нас сейчас хлеб достиг до 9 руб. пуд, но у бедняка, как вам известно, нет и 9 руб., и потому голод с каждым днем обостряется. Товарищи, потребительское о-во выдает не более 3 кг муки в месяц, и при такой выдаче нет возможности дальше существовать. И сейчас еще много есть голодных, которые не включены в паек ПО. Оно приняло определенное число едоков и больше не принимает, остальные бедняки ничего не получают. Товарищи, где же братство и равенство? Сейчас у нас его нет, потому что одному дают 3 кг в месяц, а его соседу, такому же голодающему, ни одного золотника. Не лучше ли бы, чтобы этим 2-м дали эти 3 кг и они были бы сыты в месяц 3 дня, чем один 6 дней, а сосед его голодает? Как он смотрит в это время на того, кто распределял так муку!

Товарищи кр-цы, ком-ры и политработники, великая просьба к вам и надежду имеем к вам – спасите от голодной смерти хотя малых детей, которых раздаются неистовые крики их родных матерей ежедневно в канцелярии сельсовета. Товарищи, соблюдайте в продуктах режим экономии. Во время поволжского голода в 1921 г., когда Кр. Армия при скудном пайке сама жила впроголодь, но все таки отчисляли ежемесячно 3-х дневный паек каждого кр-ца, которые посылались для поддержания жизни голодающим крестьянам. Этим мы показали великую спайку Кр. Армии с голодающими крестьянами Поволжья. Мы будем надеяться, что вы отзоветесь на данную просьбу голодающих бедняков нашего сельсовета, у вас в школе большая часть сознательных передовиков-комсомольцев и членов ВКП(б), которые являются авангардом мирового рабоче-крестьянского класса.

Просьба к вам всем, чтобы вы соблюдали строжайший режим экономии, чтобы ваши излишки не шли на ожирение свиней, а лучше этими излишками накормить голодных детей. От потребкооперации получили полнейший отказ. Товарищи, надежда только на вас, не оставьте нашей просьбы, будьте нашими спасителями. Мы согласны послать к вам два раза в неделю своих ходоков за тем, что сумеете собрать за 3 дня для нас остатков с ваших столов. Просьба зачитать наше письмо на общем собрании в присутствии всего состава школы и дать подробный ответ ваших кр-ских мнений.

Писал член Липецкого сельсовета Яков Казакевич».

Печать Липецкого сельсовета, Пустошинского района.

Подпись заверена предсельсовета (подпись неразборчива).

Дата 21 февраля 1929 г.

Комментировать надо?

* * *

Крестьяне отправлялись за хлебом в города, где их тоже не могли ничем обнадежить. Местные власти как могли защищали от голода свое население. В городах и рабочих поселках карточки начали явочным порядком появляться еще весной 1928 года. С 1 марта 1929 года политбюро утвердило их для всей потребляющей полосы РСФСР, Закавказья, Белоруссии и Украины. Хлеб по специальным заборным книжкам получало только трудовое население.

В Москве и Ленинграде хлебный паек для рабочих и служащих фабрик и заводов составил 900 граммов в день, для членов их семей, а также для служащих, безработных и прочих трудящихся вместе с семьями – по 500 граммов на человека. В остальных промышленных центрах и фабрично-заводских поселках нормы составили 600 и 300 граммов соответственно. Свободная продажа хлеба сохранялась, но только из остатков после отоваривания карточек и по двойной цене. Вскоре карточное снабжение охватило и другие продовольственные товары, а затем и промтовары стали распространяться по талонам и ордерам. Все это была в чистом виде инициатива низовых организаций, поддержанная населением и лишь потом закрепленная решениями властей. В 1931 году была введена всесоюзная карточная система. И коллективизация, как видим, тут совершенно ни при чем.

1927 год нарушил неустойчивое равновесие нэпа, 1928-й усугубил. Ожесточение зажиточных крестьян усиливало «хлебную войну», ожесточение властей, особенно местных, которые были ближе к линии фронта, делало ее непримиримой. Страна стремительно погружалась в комплексный кризис – экономический, социальный, кризис власти и доверия к ней.

В такой обстановке СССР встречал лето 1929 года.

Начало: умеренно и аккуратно

К нам весной комсомолец Карцев

Первый трактор пригнал в село…

Вернемся немного назад, в осень 1927 года. XV съезд ВКП(б) определил будущее сельского хозяйства – оно лежит на колхозно-совхозном пути. Возразить тут, собственно, нечего, путь хороший, один у него недостаток – утопический путь. Нет, конечно, колхозами можно баловаться, но создавать их в таком количестве, чтобы они всерьез могли служить основой индустриализации?

На июльском пленуме ЦК Сталин снова, в который уже раз повторил, каким власти Советского Союза видят пути решения аграрного вопроса.

«Выходов у нас три, как говорят об этом резолюции Политбюро. Выход состоит в том, чтобы по возможности поднять производительность мелкого и среднего крестьянского хозяйства, заменить соху плугом, дать машину мелкого и среднего типа, дать удобрение, снабдить семенами, дать агрономическую помощь, кооперировать крестьянство… наконец, давать им напрокат крупные машины через прокатные пункты. Неправы товарищи, утверждающие, что мелкое крестьянское хозяйство исчерпало возможности своего развития и что, стало быть, не стоит дальше помогать ему. Возможностей развития имеется у индивидуального крестьянского хозяйства еще немало. Надо только уметь помогать ему реализовать эти возможности…»

Нет, все-таки потрясающее у него было умение успокаивать! Положение в стране тяжелейшее, индустриализация захлебывается, сельское хозяйство сползает в трясину, справа и слева сплошные истерики, все пытаются достучаться до вождя и его команды, доказать: все плохо, страна катится в пропасть! Как же вы не видите?! А вождь так спокойно, обстоятельно заявляет: «Нет, вы неправы, все хорошо, все идет по плану», давит авторитетом и додавливает до того, что ему действительно веришь, несмотря ни на цифры, ни на донесения ОГПУ. С такой позицией трудно спорить – действительно, если чего и не хватало летом 1928 года, так это коллективной истерики во властных структурах, которая последовала бы за реальной оценкой с высокой трибуны реального положения дел. Умел человек успокаивать… То-то в семьдесят лет, смешной возраст для сына Кавказских гор, он выглядел как глубокий старик…

«2. Выход состоит, далее, в том, чтобы помочь бедноте и середнякам объединять постепенно свои разрозненные мелкие хозяйства в крупные коллективные хозяйства на базе новой техники и коллективного труда, как более выгодные и товарные… В этом основа решения проблемы…

3. Выход состоит, наконец, в том, чтобы укрепить старые совхозы и поднять новые, крупные совхозы, как наиболее рентабельные и товарные хозяйственные единицы.

Таковы три основные задачи, выполнение которых дает нам возможность разрешить зерновую проблему и ликвидировать, таким образом, самую основу наших затруднений на хлебном фронте.

Особенность текущего момента состоит в том, что первая задача по поднятию индивидуального крестьянского хозяйства, являющаяся все еще главной задачей нашей работы, стала уже недостаточной для разрешения зерновой проблемы.

Особенность текущего момента состоит в том, чтобы первую задачу дополнить практически двумя новыми задачами по поднятию колхозов и поднятию совхозов.

Без сочетания этих задач, без настойчивой работы по всем этим трем каналам невозможно разрешить зерновую проблему ни в смысле снабжения страны товарным хлебом, ни в смысле преобразования всего нашего народного хозяйства на началах социализма».

Сказать, что политику правящей команды критиковали, значит не сказать ничего. Просто лидеры СССР умело перевели коллективную истерику советской верхушки из экономической в политическую плоскость, обозвав «уклонами». «Уклонов» насчитывалось два – правый и левый. Выступая по этому поводу на ноябрьском пленуме ЦК 1928 года, Сталин, в духе изобретенного им метода «творческого марксизма», умело запутал суть вопроса среди теоретических рассуждений о капитализме и социализме и ссылок на Ленина. Голая же суть «уклонов», сформулированная им в том же выступлении, выглядела следующим образом.

Левых он определил просто: это те, «которые хотят чрезвычайные меры превратить в постоянный курс партии» и назвал это троцкизмом. Можно и так. Это было удобно. Троцкий к тому времени являлся безнадежно скомпрометированной фигурой, а поскольку выступал против Сталина, то просто не мог не использовать такой роскошный козырь, как «предательство идеалов революции». (Впрочем, думаю, что, если бы Сталин вдруг полевел, Троцкий шарахнулся бы направо и тогда «троцкизмом» был бы назван правый уклон. Дело тут не в принципах, а в аргументах.)

Однако вещи вождь говорит очень серьезные. «Одно дело – кадры троцкистов арестовать и исключить из партии. Другое дело – с идеологией троцкизма покончить. Это будет потруднее».

Потруднее – опять же успокаивающее слово. Основной проблемой был не Лев Давидович с группкой своих сторонников, а тысячи низовых стихийных леваков, которые искренне полагали себя сторонниками генеральной линии. Они не врали, они просто так ее видели! И, обвиненные в «троцкизме», били себя в грудь на собраниях, стрелялись, что было меньшим злом, или, что было злом куда большим, с горя шли к реальным троцкистам, а уж там им умели объяснить происходящее… Именно во время коллективизации разборки с низовой левацкой стихией перешли в стадию внутрипартийной войны, которая вырвется на поверхность все в том же тридцать седьмом – но не закончится и тогда…

С правым уклоном все проще. Это была позиция партийных «умеренных», перепуганных курсом правительства потому, что этого никто никогда не делал. Они были сторонниками возможных путей развития страны, только и всего. По ходу разговора Сталин долго анализирует письмо все того же Фрумкина, говорить о котором здесь нет смысла, а затем дает краткую и образную характеристику обоих уклонов:

«Например, правые говорят: „Не надо было строить Днепрострой“, а левые, наоборот, возражают: „Что нам один Днепрострой, подавайте нам каждый год по Днепрострою“…

…Правые говорят: „Не тронь кулака, дай ему свободно развиваться“, а левые, наоборот, возражают: „Бей не только кулака, но и середняка, потому что он такой же частный собственник, как и кулак“…

…Правые говорят: „Наступили трудности, не пора ли спасовать“, а левые, наоборот, возражают: „Что нам трудности, чихали мы на трудности, летим вовсю вперед“…»

Именно тогда на вопрос, какой из этих уклонов хуже, Сталин сказал: «Оба хуже». Время подтвердило его правоту. Тогда, в конце 20-х, неизмеримо опасней были левые – именно они из любого экономического мероприятия устраивали очередной беспредел. Правые, подчиняясь дисциплине, тихо сидели и работали, разве что иногда ввязываясь в заговоры ради спасения страны от сталинских авантюр. Потом, в 1953 году, левак Хрущев пришел к власти и начал чудить, между делом разгромив с таким трудом поднятое сельское хозяйство. Историки до сих пор спорят, был ли он сознательный враг России или просто такой дурак. Впрочем, какая разница…

Ну а потом настало время правых – это ведь именно они наградили нас перестройкой, кинувшись в трудную минуту искать спасения у советчиков с той стороны. По поводу этих персонажей тоже спорят, кто они были – сознательные враги России или же настоящие ее враги просто использовали этих втемную. Впрочем, какая разница…

Как бы то ни было, власть объявила и подтвердила курс на коллективизацию, но чрезвычайно умеренную и аккуратную. И ведь что интересно – именно по этому плану все и шло!

По первому пункту работа началась еще до XV съезда, когда число хозяйств, освобожденных от уплаты сельхозналога, увеличилось до 38 %. В 1928 году из предоставленных селу ссуд на долю бедняков пришлось 12,1 %, а в 1929 году – уже 39,1 %. Более дешевыми были и сами кредиты: краткосрочный отпускался из расчета 8 % годовых, долгосрочный – 5 %, в то время как кулаки, например, платили 12 и 7 %. И никакого ущемления прав: это госкредит, как кому хотим, так тому и даем.

Кроме того, обложили дополнительным налогом и кооперацию. Согласно постановлению Совнаркома от 7 сентября 1928 года. «О мероприятиях по хозяйственной помощи деревенской бедноте» все кооперативные организации, работающие в деревне, обязаны были отчислять 15 % в фонд кооперирования бедноты.

Основные фонды деревни по-прежнему были чрезвычайно жалкими, поэтому с 1928 года началась их перекачка в бедняцкий сектор. Сперва кулакам прекратили продавать сложные сельскохозяйственные машины, затем, в течение последующих двух лет, у них изъяли или выкупили все трактора. Однако сельхозтехники в стране было слишком мало, и она была слишком дорогой, чтобы ее могли покупать маломощные хозяйства, не только единоличные, но даже и колхозы. Государство пошло по другому пути – собирать имеющуюся технику и организовывать машинопрокатные пункты. Так же централизованно подошли и к подготовке семенного зерна. В 1927/1928 хозяйственном году в стране насчитывалось 16 097 машинопрокатных и зерноочистительных пунктов, зерна для посева было очищено 1093 тыс. т, из них 222 тыс. т составила семенная ссуда. На следующий год число пунктов выросло до 35 697, ссуда составила 805 тыс. т, а зерна очистили 3777 тыс. т. Естественно, процент по ссуде был более выгодным, чем у кулака: даже при государственных ценах на хлеб 8—10 % деньгами меньше, чем традиционная половина урожая. Прокат сельхозинвентаря в кооперативном прокатном пункте тоже стоил в 2, а в государственном – в 3 раза дешевле, чем аренда у «благодетеля».

А вот это было уже ощутимым ударом.

Все это несколько повлияло на положение бедноты. В среднем прирост посевных площадей батрацких хозяйств составил 36 %, бедняцких – 17 %; на Украине – 44 % и 19 %, в Сибири – 64 % и 52 %, на Северном Кавказе – 37,5 % и 20 %, в Белоруссии – 40 % и 15,4 %. Какие-то совершенно фантастические цифры по Узбекистану: 250 % и 31,3 %. Должно быть, там батраки почти не имели земли.

…Наконец, появился в деревне и Его Величество – то есть трактор. Об этой машинке, над которой сейчас посмеиваются, в то время пели песни, сочиняли стихи, снимали фильмы – с тем придыханием, с каким позже говорили о космических кораблях, а сейчас – об Ъ-России. Но вот дать трактор мужику означало угробить технику. Выход подсказал украинский совхоз имени Шевченко, который первым организовал машинно-тракторную колонну – из этого почина потом выросли машинно-тракторные станции, знаменитые МТС. К осени 1928 года их число достигло поистине космического масштаба: в СССР существовало целах 13 колонн, которые имели 327 тракторов и обслуживали 6138 крестьянских хозяйств общей площадью 66 тыс. га. А к весне 1929 года только в системе Хлебоцентра число МТС достигло 45 (1222 машины), и на их долю приходилось уже 322 тыс. га. Как видим, трактор, находящийся не в деревне, а в МТС, волшебным образом вдвое-втрое увеличивал производительность, обрабатывая уже по 200, а потом и почти по 300 га. Кажется, форма использования техники была найдена[265].

МТС служили мощнейшим стимулом для образования колхозов – пахать бедняцкие и середняцкие полоски смысла не имело изначально, трактору там просто нечего делать. Поэтому вокруг МТС только за год появилось 203 ТОЗа, которые объединяли 16 872 га земли.

После XV съезда сдвинулся с мертвой точки и процесс коллективизации. Число колхозов начало стремительно расти – если смотреть по темпам. Правда, в абсолютных цифрах успехи были куда скромнее, да… Как мы видим из приведенной таблицы[266], это и вправду было медленно и постепенно…

Основные показатели колхозного строительства в 1927–1929 годах (на 1 июня)

Какими были эти первые, еще добровольные колхозы?

Во-первых, по-настоящему бедняцкими объединениями. Середняк в них не рвался, но с середняком можно было и обождать, не в нем проблема… По данным комиссии ЦК ВКП(б), производившей летом 1928 года обследование социального состава колхозов, в коммунах бедняков было 78 %, середняков 21 % и зажиточных 1 %, в артелях – соответственно 67, 29 и 4 % в ТОЗах – 60, 36 и 4 %. Интересно, кто были эти зажиточные? Предусмотрительные кулаки или же самые фанатичные «культурники», дождавшиеся осуществления своей мечты?

Тем же летом 1928 года на один колхоз приходилось в среднем 12–13 хозяйств, через год – 17–18, а осенью 1929 года – 28–29 хозяйств. Средний размер бедняцкого надела в то время составлял около трех гектаров, батрацкого – около двух. Да, давать этим агрогигантам трактора, пожалуй, и вправду не стоило…

Что же касается порядков – то колхозы были очень разными. Три основных типа хозяйства хорошо обрисовал все тот же агроном-стажер Медведев, написавший письмо Калинину:

«Жизнь в колхозах чаще не лучше, а хуже крестьянской: работа от зари до зари, а все без толку – хлеб да вода. Отношение к делу скверное – как-нибудь сойдет. Производительность никуда не годится… Идут в них больше, кому совершенно деваться некуда: попадаются и пьяницы, лодыри, которым где ни жить.

Есть такие колхозы, где руководители энергичные, дельные умели дело поставить безубыточно, подняли дисциплину, прозводительность труда и т. п. Но чересчур увлеклись строительством. Все доходы гонят на создание новых отраслей х-ва. Члены же артели живут чуть-чуть получше, чем жили раньше. Может, посытнее. А остальные руководители их уговаривают подождать: „Вот построим мельницу, тогда…“ И так без конца.

Но попадаются такие колхозы, и, по-моему, им принадлежит будущее. Не всегда встретишь там громоздкие мельницы, крупорушки, но зато чаще тут и 8 часов работы, почище одеты, поопрятней и здоровей дети, да и обедать сядут сытно… Зато и работа здесь любо-дорого. Сделают без погонялки, что надо. И живут без ссор и драк. Вот такие колхозы по душе крестьянам… Бывает, в зимние холодные вечера на беседе с крестьянами рассказываешь про такой колхоз, слушают как сказку, и чувствуешь – потяни их туда, огулом пойдут, потому что там-то они освободились бы от беспросветной, грязной, голодной и холодной крестьянской жизни».

Каких колхозов по стране больше? Наверное, первых, но они и рассыпаются постоянно, между тем как остальные – живут. Правительство, пожалуй, больше заинтересовано в колхозах второго типа, сами крестьяне – третьего, потому что сейчас в них лучше, но через несколько лет «вторые» их обойдут… а «третьи» догонят, если получат кредиты.

…В целом по стране на 1 июля 1929 года насчитывалось 57 045 колхозов, объединявших 1007,7 тыс. хозяйств, а к 1 октября их стало уже 67 446 (прирост 18 %), объединявших 1919,4 тыс. (прирост 90 %)[267]. Правда, всего крестьянских дворов по стране насчитывалось 25 миллионов, но при упорной и кропотливой работе можно было лет за десять…

В конце июля 1929 года Чапаевский район Средне-Волжского края выступил с инициативой превращения его в район сплошной коллективизации. Средне-Волжский крайколхозсоюз инициативу обсудил и одобрил. Идей в то время было много, причем самых разнообразных, от этой за версту несло грядущим очередным беспределом. Тем не менее руководство страны ее не прикрыло, и работа началась.

Какая, спрашивается, муха их укусила?!