Свежесрубленный частокол из бревен, одно к одному, изба сторожевая, да ратников десятка три, вот и весь городок, укрепление, поставленное на западном рубеже тверской земли.

Борис Александрович и воевода Холмский едва успели осмотреть это укрепление, как прискакал из Твери гонец от княгини Анастасии с письмом. Писала княгиня, что княжичи галичские и можайский князь Иван смуту затеяли. Встали перед Костромой и намерились вернуть великое московское княжение звенигородскому князю Юрию Дмитриевичу.

Ехали обратной дорогой великий князь тверской с Холмским стремя в стремя и все больше на рысях. Следом растянулась по одному полусотня гридней.

Известие княгини обеспокоило. Смута. О ней и разговор. Говорил Борис:

– Мне можаец о том знать давал, да не думал я, что они так скоро выступят.

– Не пора ли им за ум взяться, – перебил князя воевода. – Знают ведь, что звенигородский князь сам от великого княжения отрекся.

– Вчера отрекся, ноне возалкал.

– Не верится, что Юрий Дмитриевич на попятную ступил. Да и слух есть, болеть начал звенигородский князь после смерти Евлампии своей. Ты бы, князь Борис Александрович, вмешался в смуту, окрикнул бы княжат.

– Нет, Михайло Дмитриевич, не толкай меня на это, я князя Юрия чту, разум его. Коли он сядет на великое княжение московское, перечить не стану.

Холмский насупился:

– Твое право, ты великий князь тверской. Не ошибись только. И помни, после князя Юрия на стол московский либо Шемяка, либо Косой взгромоздятся. А надо ли то Твери?

– Господь нас рассудит.

– На Бога, князь Борис, надейся, да сам не плошай. Княжата галичские прыткие, для них обиды чинить что плюнуть.

– Добре, воевода. Еще поглядим, чем битва окончится, когда князь Василий с галичанами столкнется. Да и выступит ли из Звенигорода князь Юрий Дмитриевич? Он может и сам окрикнуть на детей своих. Они его немало обидели.

* * *

В Тверь въехал далеко за полночь. Сонными улицами, минуя избы посадские, остановил коня уже в Кремнике.

В княжьих палатах темень, все уже спали, и только в поварне горела свеча. Стряпуха ставила тесто на утренние пироги.

Передав повод гридню, Борис взошел на бревенчатую стену Кремника. Внизу блестели воды Тверицы. Луна разливала свет над спящей Тверью.

Тихо и спокойно. Даже бодрствующая стража, узнав князя, не подавала голос. Не верилось, что где-то там, под Костромой, ратники исполнились, чтобы сразиться друг с другом. Но кто недруги? Есть русский люд, они станут проливать свою кровь. Но еще не обнажились мечи и не пролилась кровь.

Мысль эта не давала покоя. Он, Борис, рад бы остановить побоище, но как, чью сторону занять? Вот воевода Холмский говорил, Василия поддержать. Но он – великий князь московский, а Москва недруг Твери с давних времен. Да он, Борис, больше клонится к Юрию Дмитриевичу.

Тверской князь медленно спускался со стены. Деревянные ступени от времени рассохлись, поскрипывали под ногами.

Когда к хоромам подошел, разглядел княгиню. Она стояла в тени. Шагнула к нему. Борис обнял ее, поцеловал в солоноватые губы.

– Слышала, как ты приехал, вот и вышла. Знала, что до утра не придешь, подумаешь, сплю.

– Мне, Настена, письмо твое покоя не дает. Тревожит оно меня.

– Попервах я тоже всполошилась, а потом сказала себе, к чему волнение, пусть грызутся московцы, Тверь-то в стороне. От той свары тверское княжество в выигрыше, все больше власти на Руси на себя возьмет.

– С одной стороны, твоя правда, Настенушка, Тверское княжество крепнуть будет, выше Москвы поднимется, но есть еще Русь, она от распрей слабеет. Вот мы с Холмским на литовском рубеже были, Литва и Речь Посполитая укрепились за счет наших земель, княжеств наших порубежных. Ко всему, ордынская сабля над нами зависла. Вот и гадай, как быть.

Княгиня положила ладонь на плечо Борису.

– Мечется душа твоя, князь сердечный. Какой мой ответ, дождемся утра, какие вести принесут нам гонпы из княжества Звенигородского. Одно и ведаю, что б ни случилось на русской земле, княжество Тверское превыше и Суздали, и Ростова, и Москвы…

В хоромах и переходе слуги зажгли свечи и плошки жировые. Они горели ярко, не чадили. Уже у самой опочивальни Борис велел отроку:

– Слугам скажи, Лука, чтоб светильники погасили.

Разделся впотьмах, долго сидел на краю постели, сон не брал. Все передумал, да так ничего и не пришло ясного на ум. Вздохнул:

– Вразуми, Господи!

* * *

Конь вынес князя Василия на косогор. Темно-вишневый плащ развевался на ветру, обнажал кольчатую рубаху. Из-под железного шишака выбились русые волосы. Скуластое лицо напряжено. Остановив коня, долго покачивал головой, разглядывал расположение неприятельских полков. Потом повернулся к остановившемуся позади рязанскому князю:

– Смотри, Иван Дмитриевич, сколько люда вывели на нас княжата галичские и можаец. Одолеют они нас числом.

– С таким настроем не след и в драку ввязываться, – ответил рязанец. – Пойдем, княже, на смутьянов, ударим, и победа будет за нами. Поди, не забыл, как мальцами драку начинали, кто первым начинал, того и верх.

– Так-то оно так, Иван Дмитриевич, но я пока не велю полкам нашим бой начинать. Выждем, оглядимся. Вечером на совете и решение примем.

Поехали к подходившим полкам. Они шли неспешно, рассыпавшимся строем. Василий направил коня к шатру. Остановился и, соскочив с седла, вошел. Следом, откинув полог, прошел и князь Иван Дмитриевич.

– Князь Василий, – сказал рязанец, – разве достойно нам медлить, смутьяны того и ждут, что мы сражение не примем.

– Завтра, князь Иван, завтра.

А со стороны галичан выкрики задиристые:

– Москва пучеглазая, уходите, пока целы!

– Рязань косопузая, лыком подвязаны!

– Прихлебатели московские!

Обидное выкрикивали ратники московские и рязанские. Иван Дмитриевич сказал сердито:

– Как хочешь, князь Василий, а рязанцы спозаранку бой начнут.

Василий согласился:

– Передохнут ратники и пойдем на княжат. Вечером созовем воевод, наметим час.

Но ночью из арьергарда прискакал гонец к князьям, из Звенигорода в подмогу галичанам движется дружина князя Юрия Дмитриевича.

Собрал Василий воевод, сказал:

– Князь Иван и вы, полковники, силой мы уступаем врагам нашим и коли начнем бой, то быть нам битыми. Потому и предлагаю сражения не давать, отходить.

Уже к утру, стараясь не шуметь, снялись полки и ушли из-под Костромы.

Не стали галичане и можайский князь преследовать князей московского и рязанского.

– Час их пробьет, покуда погодим, – сказал Шемяка и зло усмехнулся. – Ужо набегаются. А особливо Васька, ему один конец.

* * *

Впряженная цугом шестерка коней медленно тянула старую колымагу по еще не разбитой дороге.

Редкие деревни, избы, крытые соломой, овины, поля озимые и снова леса, леса.

Но князь Юрий уже не выглядывал в оконце. Откинувшись на кожаные подушки сиденья, он прикрыл очи, дышал тяжело. Грудь что валунами придавило, боль острая.

Назойливая мысль не покидала. Неужели смерть в пути укараулила?

Стоило ли Звенигород покидать, к чему в распри ввязался? Аль сыновей своих не знает? Ведь все обиды от них претерпел.

Евлампию, жену свою, вспомнил. Безответна была и ушла тихо, только детей вспоминала. А они и хоронить ее не явились. Так чего ради он надумал сегодня помочь им?

На ухабах колымагу трясло, и боль отдавалась в теле.

– Струсь! – позвал Юрий Дмитриевич.

Боярин открыл дверцу колымаги, заглянул.

– На простор хочу, на земле лежать.

Колымага остановилась. Князя бережно уложили на траве. Мимо прошли ополченцы. Шагали тихо, чтоб не потревожить князя. Вокруг Юрия столпились бояре.

Приоткрыл князь глаза, спросил:

– Где остановились?

Боярин Струсь из толпы выступил:

– Ростов, княже, верстах в двадцати.

Юрий Дмитриевич снова прикрыл глаза, глотнул свежего воздуха. Боль вроде отступила, но грудь сдавило. Почудилось, будто рой пчелиный загудел. Вот так бывало давным-давно в вотчине отца пчелы в колоде жужжали. Запах какой-то травы унюхал, а какой, не припомнил.

Задышал быстро. Кто-то из бояр ойкнул:

– Кажись, отходит.

– Утихните! – прикрикнул Струсь.

Юрий Дмитриевич поманил:

– Подымите меня, хочу жизнь увидеть и дружину мою.

Подняли гридни князя высоко над головами. Он долго вглядывался в лес, потом перевел очи на поле. Вздохнул:

– Вот и кончается жизнь суетная, а что уношу с собой? Везите назад, в Звенигород.

Пока разворачивали колымагу, умащивали князя, смерть пришла за Юрием Дмитриевичем, князем звенигородским.

* * *

Отвел Василий полки к самому Белому городу Москвы, а сам в хоромах кремлевских укрылся. Матери, вдовствующей княгине Софье Витовтовне, поплакался:

– Князь Юрий стол мне великий возвернул, так к чему ноне против меня пошел. Не лучше бы мне, матушка, в Коломне княжить. Федор Оболенский, боярин рода древнего, успокаивал:

– Не дадим тя в обиду, княже.

А бояре московские, князя Василия супротивники, хихикали:

– Знай, Васька, свое место, походил в великих князьях, пора и честь знать.

И уже вознамерились эти бояре послами в Звенигород ехать, звать на великое княжение Юрия. Говорили:

– Молодо – зелено. Пущай Василий поумнеет.

Может, и отправилось бы такое посольство в Звенигород, да весть тревожная опередила: скончался под Ростовом князь Юрий и не оставил духовной, кому из сыновей в Звенигороде сидеть.

Съехались удельные князья московские на Думу, сидели, седыми головами долго покачивали. Наконец князь Ряполовский голос подал:

– Коли князь Юрий сам уступил место Василию, племяннику своему, так пусть он и остается великим князем московским…

Казалось бы, и успокоиться смуте, да вдовствующая княгиня не унималась, злыми словами покойного Юрия Дмитриевича поминала. Говорила:

– Все власти алкал, а о конце жизни не помыслил и смерть принял без покаяния и духовной.

Зазвала как-то Федора Оболенского, принялась обхаживать:

– Ты, Федор, сказывал, Василия в обиду не дашь.

– Сказывал, мать Софья.

– Коли было такое, так и подай голос на Думе, чтобы Звенигородский удел великий князь Василий на себя принял. Все-то так, да что иные князья удельные московские скажут? Ведь бедны они.

– Экой ты, Федор, на память забывчив. А упомни, как тя Юрий бесчестил?

– Было такое.

– Вот ты и подай голос.

– Рад бы я, да возропщет Дума.

– Тугодум ты, Федька, – фыркнула Софья Витовтовна, – пора власть московскую крепить.

А в первый же приход к ней сына заявила решительно:

– Как съедутся бояре на Думу, объяви, что на великое княжение берешь удел Звенигородский.

Однако, как ни уважал Василий мать, как ни побаивался ее властного голоса, боярам на Думе не объявил своего решения.

А на Думе Василий Косой заявил, что хоть и нет духовной князя Юрия, он, сын его, наследует Звенигородское княжество, а на Московское княжество сядет второй сын Юрия Дмитриевича – Дмитрий Шемяка.