Весны ждали, а она задерживалась. Морозы отступали медленно, казалось, им конца не будет.

А когда вдруг настало тепло и растаял снег, зажурчали ручьи по тверским бревенчатым мостовым, обновились воды в Твериче и Волге, а леса, в обилии выросшие по всей русской земле, встряхнулись ото сна, ожили.

Князь Борис, едва Волга очистилась, на первую весеннюю тоню выбрался, где его уже дожидался Любомир с рыбаками. Однако не успели первую сеть снять, как появился оружничий с известием необычным, заехал в Тверь из Москвы князь Юрий Дмитриевич.

Борис тут же поспешил домой. Пока добирался, все думал, что заставило Юрия в Твери объявиться?

Встретились в гриднице, обнялись. Борис о дороге справился, велел баню истопить. Долго сидели в трапезной, говорил больше Юрий. Тверской князь понял, с обидами приехал московский князь. Ждал, на кого Юрий Дмитриевич жаловаться будет. А он не заставил ждать.

– Ты, князь Борис, поди удивился, когда узнал о моем приезде?

Тверской князь хотел сказать, что Юрий совсем поседел, осунулся, но тот все о своих печалях говорил:

– В Галич еду я, Борис, а к те завернул душу излить. Сел я на великое княжение в Москве, а ноне задумался. А надо ли было Василия изгонять? Теперь зрю, зло ждет Русь, коли князьями московскими сядут сыновья мои Шемяка, либо Косой, души их шерстью поросли, злобой они дышат, зло сердца их источают.

Борис слушал, не перебивал. Не пустые слова князя. Но вот замолчал Юрий Дмитриевич, испил глоток пива, долго глядел на оконце, пока снова не заговорил.

– Больно признаваться мне, но хочу душу свою облегчить. Как нынче перед Господом стоять буду. Отправляясь в Галич, боярина Старкова в Коломну послал, просил Василия на стол московский воротиться, а я останусь галичско-звенигородским князем…

Выговорился Юрий, замолчал. Борис сказал:

– А может, князь Юрий Дмитриевич, надобно было волю покойного Василия Дмитриевича признать? Сразу с духовной его согласиться?

– Бес попутал, Борис, бес. Ноне гляжу на сыновей своих и думаю, ужли детям моим алчность разум затмила?..

Они еще долго сидели в трапезной. Выговорился Юрий, тверской князь вопросами его не одолевал. Время к полуночи повернуло. Борис поднялся:

– Дорога у тя, Юрий Дмитриевич, дальняя и подъем ранний, пора и на покой.

В опочивальне тверской князь сказывал жене:

– Слушал я, Настена, князя Юрия, и жалость в меня закралась. Видно, немалую обиду Косой и Шемяка причинили отцу.

Нахмурила брови княгиня:

– Жалостлив ты, князь. А я Юрию Дмитриевичу и сыновьям его веры не даю. Чую, еще замахнутся они на московское великое княжение.

– Ты, Настенушка, навроде оракула дельфийского.

– Не оракула, князь Борис, но волчья алчность княжат галичских мне ведома.

Борис бороду погладил, сказал со смешком:

– Я, княгинюшка, давно это раскусил, да все хочется и доброе о них помыслить.

– В делах добрых ни Шемяка, ни Косой не замечены, напрасны чаяния твои, князь Борис.

– Возможно, и ошибался я, да Бог простит. Однако за Василия радуюсь, не злой он и обид князю Юрию Дмитриевичу чинить не станет.

* * *

Борис проснулся первым. Осторожно, чтобы не разбудить Анастасию, выбрался из-под широкого одеяла. Босые ноги утонули в медвежьей полости, разбросанной по полу. Тихо оделся, вышел из опочивальни.

Под мягкими сапогами слегка скрипнули половицы. Встреченная сенная девка поясно поклонилась князю. Борис прошел в просторные сени, куда после трапезы съезжались бояре в ожидании княжьего выхода.

У тверского князя зрела мысль созвать Думу, чтобы высказались о московских делах. Ночью Борису не спалось, и он все обдумывал, как Тверь отзовется на возвращение на великое княжение московское Василия.

Думал тверской князь и о сказанном княгиней Анастасией, что галичские княжата попытаются силой отнять великое московское княжение и пойдут на Москву с дружинами.

Если такое случится, чью сторону занимать Твери?

И так и этак вертел Борис, получалось одно, никто из них не станет умалять власть великого княжения московского.

Подозвав появившегося в сенях отрока, велел сбегать на подворье епископа Вассиана, чтобы тот после утренней службы шел к князю оттрапезовать сообща.

Убежал отрок, а Борис остановился на высоком крыльце. Утро начиналось тихое, чистое. Двор княжеский уже ожил. В поварне стряпухи уже разожгли огни под казанами. Через распахнувшиеся ворота в Кремник въехала телега, груженная битыми тушами. Их привезли с княжьей бойни, что за Тверью. Явился дворецкий, поклонился. Борис подумал о неугомонности боярина Семена и еще, что надобно ему тоже быть за утренним трапезным столом, чтобы сообща посоветоваться, обговорить посещение Твери князем Юрием Дмитриевичем, а уж потом и Думу созвать, чтобы слово бояр выслушать и как они приговорят, так по тому и быть.

В трапезной под строгим присмотром дворецкого девки столы накрыли, закусками разными уставили: мясо жареное и пареное, птица запеченная, рыба в любом виде, икра севрюжья и щучья, кисели и пиво, да квас. А вскорости пироги начали подносить.

Дворецкий руки довольно потирал, говорил князю Борису:

– Эко, пирожницы наши додельницы, какие румяны испекли. Ты, княже, только полюбуйся.

Вскоре пришел боярин Холмский, остановился рядом с князем.

– За таким столом, княже, не совет держать, не государственные вопросы вершить, а свадьбы пировать.

Появился епископ Вассиан, седой, подтянутый, в темной рясе и в клобуке, из-под которого выбилась прядь волос, перекрестился, прочитал молитву, после чего уселись за стол. Но к еде не приступили, смотрели на Бориса. А тот поглядел на сидящих, промолвил:

– Позвал я вас, други мои, чтоб услышать совет добрый. Не один год терзают распри княжество Московское. Посчитай, с кончины великого князя Василия Дмитриевича. Звенигородо-галичский князь Юрий Дмитриевич изгнал Василия с великого княжения, ан ненадолго. Ноне в том признался и вернул стол племяннику. И думаю я, не пойдут ли на Москву галичские княжата? Как тверскому княжеству поступать, с кем быть, с Москвой ли, с Галичем и Звенигородом?

Замолчал, ждал ответа. Первым голос подал дворецкий:

– Твери с Москвой быть. Тверскому княжеству и Московскому суждено с давних пор собирателями земли русской быть.

Холмский боярина Семена поддержал.

– Хоть дружины княжат галичских с можайцами объединятся и на Москву пойдут, нам князю Василию помогать.

– В словах ваших истину слышу. Прошлой зимой я ее в словах смерда уловил. А что скажешь ты, владыка?..

Вассиан глянул на князя Бориса, потом на бояр.

– Справедливы слова ваши, бояре. Много лет назад первосвятитель Фотий немало сил отдал, чтоб Василий согласно духовной отца своего на великом столе сидел. Однако звенигородский князь Юрий происки не прекращал. Жизнь его теперь убедила. И нам бы, великий князь тверской, с Москвой сообща смуту унять. Вся земля русская от тебя, князь Борис, и от Василия этого ждет. Утихомирьтесь, преломите гордыню свою, князья, о братней любви забыли. Вспомните, какого вы рода.

Опустил голову Борис, зажал в кулаке бороду. Не раз эту мысль подавали и Холмский, и дворецкий. Да разве только они. Ан, раздумья о княжестве Тверском все пересиливали. Больно и ноне слышать эти слова.

Поднял глаза, тяжко посмотрел на бояр, перевел очи на епископа. Сказал глухо:

– Иного ответа не ждал я ни от тя, Семен, ни от тя, Михайло. Сколь раз говаривали вы, да я был глух к ним. А ноне и ты, владыка, укорил меня. Справедливо попенял. Истина в словах ваших, други мои. Теперь послушаем, что Дума боярская сказывать станет.

На следующий день созвал великий князь тверской Думу. Съехались бояре, расселись в гриднице, как кому по родовитости определено. Епископ Вассиан не задержался, чуть раньше князя свое кресло занял.

Окинул Борис гридницу взглядом, прошелся очами по шапкам боярским высоким, по лицам их бородатым, на кафтаны их длиннополые поглядел. Положили бояре руки на посохи, головы к князю поворотили. А он откашлялся, сказал:

– Бояре думные, слово разумное хочу услышать я от вас. Тверь и Москва ноне два великих города на Руси, но кому из них выше быть, не о том речь поведем, а как раздоры московские принимать…

До глубокой ночи вели тверские бояре речи. Многие с великим князем в согласии. Поддержали воеводу Михайлу, о кознях галичских княжат говорили, а к концу Думы к одному сошлись, быть Твери с Москвой заедино.

Покинули просторную гридницу бояре, а князь все сидел и сидел. Отроки поставили свечи в кованые светильники, зажгли, и гридница наполнилась светом и запахом воска.

Потупив очи, Борис думал: вот и бояре к одному склонились, у Твери и Москвы общее предначертание. А у княгини Анастасии иное соображение. Она его вчерашним вечером выказала. И суть ее убеждения в том, что не быть Твери ниже Москвы.

И тверской князь согласен с княгиней. Но и боярам думным как возразить? Они по-своему правы. Сколько можно противостоять княжествам, Русь губить. А она, беда единая, вокруг земель наших пляшет. То в образе Орды, то в личинах Литвы и Польши.

Орда на Русь надвигается ханом Ахматом, набегами казанцев, а ляхи города русские захватили и утверждают, мы – славяне западные, а Русь – восточные. И Литва в Смоленске и Витебске сидит, да не только земли наши западные держит, но еще к вере православной подбирается, католичество насадить вознамерились, унию. Эвон, как Витовт в княжествах русских, какие Литва захватила, православных к католичеству гнул.

Подозвал отрока, менявшего свечи:

– Оружничего покличь.

Вскоре Гавря уже стоял перед князем.

– Собирайся, Гавря, в Москву к князю великому московскому посылаю тя с письмом, грамотой. Только ему в руки передашь…

Пришел оружничий домой, Алена навстречу. Ходила она аккуратно, будто и не на восьмом месяце. У Гаври к ней ноне иные чувства, чем прежде. Об Алене все думы. Боярин Семен в шутку говаривал:

– Родит, Гавря, она те дитя, веревки вить из тебя будет.

Оружничий отговаривался:

– Было бы все, боярин, по-доброму.

Увидел он Алену на пороге, сказал:

– В Москву князь Борис посылает, Алена. Как-то обойдешься ты без меня?

Утром, едва край солнца показался, дворовый коня из стойла вывел, оседлал. Оружничий вышел, коня принял. Сытый, застоявшийся, он не стоял на месте, перебирал ногами. Мужик стремя придержал. Гавря в седло сел, огляделся. И уже за ворота выезжая, подумал, в неделю бы управиться.

Первые версты на рысях ехал, мысли об Алене не покидали, даже удивительно ему, как это враз случилось, что вытеснила она Нюшку из его головы.

Дорога пустынная, колея не избитая, из деревень на торг тверской обозы редкие. Бежит конь, не засекается.

И снова об Алене подумал, вернется он из Москвы, на богомолье с Аленой отправятся, в монастырь дальний. Чтоб родила она удачно мальчишку.

Мысленно Гавря уже и имя ему дал, Борисом нарек. В честь князя тверского, пусть носит это имя…

На вторые сутки выехал оружничий на пригорок, сосны вдоль дороги, вдалеке озеро открылось. И чем-то знакомым Гавре все здесь показалось. Остановил коня, осмотрелся. Узнал, где-то здесь поблизости деревня их стояла…

На память всплыло далекое детство. Вон в те края рыбачить ходил. А там, где поле кустарниками и деревцами поросло, они с дедом, соседом, рожь сеяли…

Сколь тому годков минуло? Посчитал Гавря, не менее двадцати…

И так у него защемило на сердце, хоть волком вой. Тронул коня, поскакал, не оглядываясь.