Пока от Москвы отъехали, серая муть неба захлябила холодным дождем. Деревья обнажались и лес открывался. Только сочнее обычного зеленели обмытые сосны и низко прогнулись отяжелевшие лапы елей. Дождь досыта напоил землю. Насквозь промокла солома на крышах изб, да потемнел тес на домах, на колокольнях нахохлилось воронье.
Невеселые думы нагоняла погода.
Всеволжский ворчал:
– Ранние и холодные дожди. И отчего так занепогодилось?
Но московский князь Василий молчал. Часто пересаживался с коня в колымагу.
Вечером, едва останавливались на ночлег, гридни разводили костер, обсушивались. Но уже на следующем переходе одежда становилась мокрой, тяжелой, особенно под броней. Не спасало и корзно.
Днем и ночью в пасмурном небе кричали птицы, видно, готовились к дальнему перелету.
Удивлялись гридни, как птицы добираются до теплых земель и где они, эти края без снегов и морозов?
Еще ехали по российской земле, как неожиданно дожди прекратились, резко потеплело, а днями в воздухе повисали серебряные паутины. В темной южной ночи запахло чабрецом и полынью. Застрекотали кузнечики. С хрустом пощипывали траву стреноженные кони.
Но вот наступил день, когда московцы въехали на земли Дикого поля, где уже не было лесов и перелесков, не встречались русские городки и деревеньки.
Страшная, непредсказуемая Дикая степь…
Сначала она накатывалась на Русь печенегами, затем половцами, а когда пришли с востока силой несметной татары, сжалась Русь, напружинилась. Лишь бы не погибла. Все приняла: и баскаков поганых, и к ханам на поклон пошла…
От Куликова поля силу почуяла, однако пока еще жила с оглядкой на хана…
Чем ближе к Сараю, главному городу Золотой Орды, подъезжали московский князь Василий с боярином Всеволжским, тем чаще встречались татарские стойбища, кибитки, юрты, высокие двухколесные арбы, многочисленные стада и табуны. Нередко вблизи юрт горели костры и кизячный дым вился над висевшими на треногах казанами. Сновали татарки в шароварах, ярких кафтанах с перехватом. Тут же бегала крикливая, голосистая детвора, поднимали неистовый лай лютые псы.
Конь князя Василия шел бок о бок с конем Всеволжского. Василию любопытно жилье татарское, в степи ни деревца, ни кустика.
Псы кидались коням под ноги. Гридни хлестали их плетками.
– Звери, – заметил Всеволжский и указал на свору. – Ровно ордынцы в набеге.
Второй боярин Ипполит кивнул на табун и объездчиков, сказал:
– Кони татарские и в снежную пору сами себе корм добывают. А по весне на первой траве отъедаются и готовы к дальнему переходу.
Гридни разговор поддержали:
– Татарин с конем неразлучен и в набегах неутомим.
– Под седлом у ордынца мясо конское сырое. Он его в походе задом отбивает. Этакое мясо мерзкое им в лакомство.
– Татарин сыро мясо едал, да высоко прядал.
Князь Василий слушал, помалкивал. Тревожно ему. Как-то в Сарае его встретят. Мать вспомнил. Ну зачем она так настойчиво посылала его в Орду? Поди, и без великого княжения прожил бы. Сидел бы князем удельным на каком-нибудь городке, так нет же, московское великое княжение ей подавай…
О главном городе ханства Золотой Орды Сарае Василий наслышан. Говорили, что строили его мастеровые со всего мира. Рабы воздвигали великолепие своего времени. Очевидцы, побывавшие в Сарае, вспоминали, что это один из красивейших городов в низовьях реки Итиль22 на перекрестке торговых путей из камских булгар, русских княжеств и Крыма на Хорезм, в Среднюю Азию, Монголию и Китай.
Город разросся, и отсюда ханы руководили половиной мира. Могучая держава, уже почувствовавшая первые феодальные потрясения, отделения Казанской орды, Крымской, Ногайской…
После Батыя брат его Берке выше по течению Итиля, на его рукаве, положил начало новому Сараю. С той поры оба города стали именоваться Сарай-Бату23 и Берке-Сарай24. Оба они выросли в крупные ремесленно-торговые и культурные центры.
Ремесло и торговля были источниками больших доходов ханской казны. При Берке-хане Золотая Орда приняла религию мусульманства, но осталась державой веротерпимой. Еще великий Чингис завещал уважать любую религию.
От Берке-хана повелось строить в Сарае не только мечети, но и христианский храм, и иудейскую синагогу. Стояли они неподалеку одна от другой, и жители этих городов были вольны молиться тем богам, каким пожелают.
Христианский храм строился с подаяний верующих со всей Орды. Еще владимирский митрополит благословил сараевского епископа. Теперь сараевские священники получают благословение московской митрополии…
Солнце давно повернуло на вторую половину, как князь Василий увидел издалека Сарай-город.
Галич – город на берегу Галичского озера, был центром небольшого Галичского княжества.
История помнит, когда брат Александра Невского Константин Ярославич княжил в Галиче. Известно, что уже с четырнадцатого века галичский удел был присоединен к Московскому княжеству и числился за князем Юрием Дмитриевичем. А поскольку Юрий сидел в Звенигороде, то в Галиче княжил сын его Дмитрий Шемяка.
Упрям и коварен был Дмитрий. Провожая можайского князя, обнимал, приговаривал: «Когда сяду на великий стол, то-то заживем, князь Иван».
Говорил Шемяка, а сам можайского князя из-под нависших бровей глазками-буравчиками сверлил.
Далеко за Галич провожал Ивана Можайского, все уговаривал:
– На тя, князь Иван, надежда и опора против Васьки…
Уж как ему, Дмитрию, хотелось сесть на великое княжение, он бы княжил по справедливости.
И Шемяка ждал возвращения из Орды отца, князя Юрия. С чем-то он воротится, получит ли право на московский стол?..
И еще Дмитрий Юрьевич думал, если сядет отец на великое княжение, то со смертью его на великом княжении будет сидеть он, Дмитрий, а удельные князья будут жить по его воле. И даже богатый Великий Новгород станет платить Москве.
Это радовало сердце Шемяки, и он улыбнулся сладко.
Город встретил князя Василия с посольством шумом и гомоном. По улочкам проезжали тележки, арбы. В них были впряжены ослики или двугорбые верблюды.
Из-за дувалов доносились удары кузнечных молотов. Вот прошла толпа, прогнали скот. Над городом повисла пыль. Кричали ослы, ржали кони, слышалась многоязычная речь.
Молодому князю Василию все любопытно. Вот прорысил отряд нукеров в кожаных панцирях, с луками, притороченными к седлам. На княжеских гридней внимания не обратили.
Боярин Ипполит заметил:
– Люд здесь со всего мира. Все больше невольники. Короткая жизнь у них.
– Правду сказываешь, боярин, – откликнулись гридни. – Коли бы их слезы в Волгу, река бы вышла из берегов.
Князю Василию зябко. Он ежится, запахивает корзно. Въехали в узкую улочку, растянулись цепочкой. До караван-сарая, где обычно останавливаются приезжие русичи, было совсем недалеко. Боярин Всеволжский заметил толстого татарина в зеленом халате, сказал:
– Никак татарин к нам правит.
А тот с седла скособочился, закричал визгливо:
– Урус конязь, тебе и нойонам место в караван-сарае, а нукерам юрту ставить за Сарай-городом!
Прокричал и, почесав под зеленым халатом толстый живот, ускакал.
Улочкой с торговыми лавками московский князь с боярами и гриднями, что сопровождали вьючных лошадей, въехали в распахнутые настежь ворота караван-сарая.
Двор мощен камнем, со всех сторон его охватывали двухъярусные строения, где внизу находились складские амбары, а наверху жилые каморы.
Гридни разгружали тюки, а князь Василий с Всеволжским поднялись в свои каморы, где отдавало сыростью и прелью. Князь сел на ковер, поджав ноги, а боярин велел гридню разжечь жаровню. И вскоре от горевших углей потянуло теплом.
Прикрыл князь Василий глаза и как наяву увидел улочки Сарая, пыльные, грязные. Явился боярин Ипполит, доложил, что тюки разгрузили, внесли в амбар. Всеволжский заметил:
– Ноне в самый раз в бане бы попариться, да здесь у них, у неверных, какая банька?
Василий тоскливо сказал:
– Будем ждать, когда нас хан примет.
– Я, княже, завтра поминки разнесу женам ханским, да вельможам знатным, от каких наша судьба зависит, – заметил Всеволжский. – Чую, скоро и князь Юрий сюда заявится.
– А как, боярин, ты мыслишь, долго ли нам жить здесь?
– Может, до морозов, а может, и до весеннего тепла.
Василий насупился, а Всеволжский руки развел:
– Одному Богу ведомо. Однако я великой княгине матушке обещал, что вернемся со щитом, а князь Юрий Дмитриевич на щите.
– Не верится мне, боярин Иван Дмитриевич, ужли так будет?
Всеволжский хитро щурится, говорит сладко:
– Вот бы те, великий князь, в жены взять мою Аленушку, и лепна она, и разумна.
Василий встрепенулся, на боярина уставился.
– А что, вот вернемся, скажу матушке, и быть Алене твоей великой княгиней.
– Ужли быть такому? – обрадовался Всеволжский. – В шутку сказываешь, великий князь?
– Отчего же, боярин. Коли говорю, так тому и быть.
– Обрадовал ты меня, княже, ох как обрадовал.
В храме полумрак и пусто. Редкие свечи горят, освещая лики святых над алтарем, их строгие очи.
Всеволжский прошел к иконостасу, перекрестился. Долго молился истово. Потом прошептал:
– Господи, помоги.
Неожиданно за спиной раздался голос:
– Что заботит тя, сын мой?
Вздрогнул боярин, оглянулся. Позади стоял седой священник в поношенной рясе и старом клобуке. Он внимательно смотрел на Всеволжского, придерживая рукой большой медный крест.
– О чем ты просишь Господа, сын мой? Ты приехал в Орду вместе с князем Василием?
– Да, отче. Князь приехал просить у хана суда справедливого.
– Разве могут искать справедливости христиане у хана мусульманского? Какие заботы тяготят московского князя Василия?
– Звенигородский князь Юрий возалкал на московский стол и намерился отнять его у князя Василия.
Священник сурово сдвинул седые брови.
– Как хану судить Рюриковичей, когда князь Юрий на право старшего ссылается, а князь Василий на завещание отцовское? – Горестно покачал головой. – Не хану судьей быть, Богу.
Всеволжский вытащил из кармана мешочек с монетами, протянул священнику:
– На храм, отче.
– Спасибо, сын мой. Молись, и Господь рассудит князей по справедливости.
Поцеловав руку священника, боярин покинул церковь…
А старый священник, потупив очи, долго думал, и мысли его были о годах тяжких, прожитых здесь, в Орде.
Дома, в тесной келье, помолившись, уселся к столу и, обхватив ладонями седые виски, о прожитом задумался. Мысли его плутали. Они то уводили его назад, в прожитое, то уносили в будущее. Священник говорил сам с собой, и тогда он видел Сарай и дворец, где творил золотых дел мастер из Ростова, что на озере Неро. Красотой его творений любовались красавицы из всей Орды. А вот творения камнетеса из Суздали… Тех мастеров нет, они ушли в мир иной, но чудо, созданное ими, еще долго будет вызывать восхищение человека.
Пройдут века, вспомнят ли о них в далеком, далеком будущем…
И о сегодняшнем посещении храма боярином вспомнил. О суете сует человеческой подумал. И вспомнил, что записано в Евангелии от Матфея: какая польза человеку, если он приобретет весь мир, а душе своей повредит? Или какой выкуп даст человек за душу свою?
Возвращаясь в караван-сарай, Всеволжский долго бродил по базару, где пахло пряностями, и товары со всего Востока рябили в глазах.
Здесь было все: шелка и бархат, драгоценные камни и золото, искусные украшения и дорогое оружие, но боярин этого не замечал. Всеволжский был озабочен предстоящим ханским судом. Каким он будет? Справедлив только суд Божий, но ханский? Звон, даже священник засомневался…
По скрипучим ступеням караван-сарая Всеволжский вступил в камору к князю. Василий сидел у стены на потертом коврике, скрестив ноги. Князь грел руки у жаровни. Посмотрел на вошедшего боярина. Всеволжский остановился у двери:
– Воспрянь духом, княже. За нами правда. Будет, как мы порешили, верю в это. Одного не ведаю, когда нас хан рассудит…
И потекли дни выжидания, утомительные в своем однообразии. Будто время остановилось. Холодные ветры задули, понесло пески на город. Он оседал на лицах, засыпал глаза и уши, скрипел под зубами.
Хан такую пору пережидал в степи, где стояла его белого войлока юрта и юрты его вельмож и нойонов. Всеволжский и князь Василий знали, хан не явится в город, пока дуют ветры и несут на город пески.
Боярин Ипполит сокрушался:
– Экое ненастье! А коли до снегов погода не уймется? Заметут снега Поле Дикое, ударят морозы, трудно будет в Москву ворочаться.
Ранняя весна в Сарае неровная, ночами с морозами и ветрами, случалось, обжигающими. Но днями было слякотно, и небо плакалось холодным дождем и мелким снегом, а лужи делались озерцами.
В такую пору в Сарае уныло. До полного тепла и выгрева, когда в степи поднимутся зеленя и появятся первые торговые гости, базары малолюдны.
Русским, как и иным приезжим, для жилья отведены караван-сараи. Они стоят почти у самой Волги-реки, обнесенные высокими глинобитными дувалами.
Налево и направо от ворот мазаные турлучные хранилища для товаров и тех даров, какие привозят русские князья для хана и его приближенных.
Амбары сторожат лютые псы, хотя они и не требуют охраны. По древнему обычаю, как повелось со времен могучего Чингиса и его внука Батыя, воины, жившие добычей на земле врага, карались смертью, если посягали на чужое в Золотой Орде.
На подворье караван-сарая длинные двухъярусные постройки, темные, со множеством дверей. Вдоль всего помещения навес, куда гость поднимается в свою каморку. Первый ярус – жилье для отроков, челяди, второй – для людей именитых.