Гибель Александра Сергеевича Пушкина тоже породила в свое время немало кривотолков. Продолжает она интересовать литературоведов, историков вообще и историков медицины, в частности, и поныне.

Самую экзотическую причину смерти А.С. Пушкина приводит в своем романе фантаст А.А. Бушков. По его версии, Александр Сергеевич погиб, защищая царя от атаки… ожившей статуи! А все остальное, в том числе и высылка Дантеса, было придумано в тайной канцелярии для отвода глаз.

За подробностями столь сногсшибательной версии отсылаю интересующихся к псевдоисторическому роману «Ас Пушкин». Здесь же мы с вами давайте перейдем на реалистические рельсы.

Пропустим причины, приведшие А.С. Пушкина к его последней дуэли. По подсчетам пушкинистов это был как минимум двадцать первый вызов на дуэль в биографии 37-летнего поэта. Сам он был инициатором 15 вызовов, в результате чего состоялись четыре дуэли, обошедшиеся, к счастью, без смертельных случаев. Остальные не состоялись ввиду примирения сторон, в основном стараниями друзей Пушкина. Еще в шести случаях вызов на дуэль исходил не от Александра Сергеевича, но тоже дело обошлось без летального исхода.

Так что у нашего великого поэта было немало возможностей погибнуть и раньше.

Но лишь дуэль на пистолетах между камер-юнкером Александром Пушкиным и поручиком бароном Жоржем де Геккерном (Дантесом) состоялась 27 января (8 февраля) 1837 года на окраине Санкт-Петербурга, в районе Черной речки близ Комендантской дачи, и вошла в историю. Это случилось потому, что поэт был смертельно ранен и спустя два дня скончался.

Долгое время бытовала версия, что Дантес вместе со своим приемным отцом специально фабриковали анонимные письма, намекавшие на неверность жены Пушкина, чтобы погубить великого поэта. За свою жизнь Дантес якобы почти не боялся, поскольку был защищен специально сделанным панцирем. В советское время даже делались намеки, что тут не обошлось без попустительства царя и действий его тайной канцелярии, которым, дескать, до смерти надоел свободолюбивый поэт.

На самом деле такая версия далека от истины. Хотя бы потому, что, как показал современный анализ, Дантес не писал анонимных писем. И романа с Натальей Николаевной у него, скорее всего, никакого не было. С монархом же А.С. Пушкин был в довольно хороших отношениях. Это он написал гимн «Боже, царя храни». Монарх, в свою очередь, не раз выручал поэта в щекотливых ситуациях, а после его смерти взял на себя все его долги.

Дуэль Пушкина

Дуэли же в те времена, хотя и были официально запрещены, происходили довольно часто. И власти смотрели на них сквозь пальцы, в особенности, если все участники противоборства оставались живы. Данная дуэль, повторим, попала в историю лишь потому, что ее исходом стала смерть А.С. Пушкина.

Кстати, это был уже повторный вызов Дантесу со стороны Пушкина. Первый раз дело замяли, поскольку Дантес женился на старшей сестре Натальи Николаевны – жены поэта. Екатерина Гончарова, уже засидевшаяся в девушках, с удовольствием приняла предложение красивого поручика. Коль скоро Дантес стал женихом Екатерины, Пушкин был вынужден отозвать свой вызов. В том также сыграла свою роль и аудиенция, данная Пушкину царем Николаем I. В ходе ее Пушкин получил недвусмысленный намек и понял, что дело лучше кончить миром.

Тем не менее гордость поэта была серьезно задета, и он упорно отказывался иметь какие-либо отношения с Дантесом и его приемным отцом Геккерном. Тем более что после свадьбы Дантеса с Екатериной, состоявшейся 10 января 1837 года, слухи о романе Дантеса с Натальей продолжали циркулировать в свете.

Пушкин посчитал первопричиной этого именно Дантеса. И 26 января (7 февраля) 1837 года отправил Геккерну-отцу письмо, в котором, чрезвычайно резко характеризуя как отца, так и приемного сына, отказал обоим от дома. После этого, согласно обычаям того времени, новая дуэль стала неизбежной.

В тот же день Луи Геккерн через секретаря французского посольства виконта д’Аршиака письмом объявил Пушкину, что от его имени Дантес делает ему вызов. Пушкин без обсуждения принял весьма жесткие условия дуэли, письменно составленные виконтом д’Аршиаком. Противники должны были стреляться на расстоянии в 20 шагов, сходясь к барьеру, что давало мало шансов кому-то уцелеть.

Дантес успел выстрелить первым, и Пушкин упал, получив пулю в живот. За ним оставался ответный выстрел, но поскольку при падении дуло его пистолета забилось снегом, поэт попросил сменить оружие. Д’Аршиак стал возражать, дескать, это не по правилам, но Дантес знаком остановил его. Пушкину дали другой пистолет. Ответным выстрелом поэт легко ранил Дантеса в правую руку.

Раненого Пушкина отправили с места дуэли на санях извозчика; а у Комендантской дачи пересадили в карету, которую прислал старший Геккерн для Дантеса, и отвезли домой.

О дуэли тут же было доложено военному начальству. 29 января 1837 года командующий Отдельным Гвардейским Корпусом (в состав Корпуса входил Кавалергардский Ея Величества полк, в котором состоял поручик де Геккерн) генерал-адъютант Карл Бистром «всеподданейше донес о сем ГОСУДАРЮ ИМПЕРАТОРУ; ЕГО же ВЕЛИЧЕСТВО того ж 29-го числа ВЫСОЧАЙШЕ повелеть соизволил: “судить военным судом как Геккерена и Пушкина, так равно и всех прикосновенных к сему делу”…»

Военный суд первой инстанции (полковой) приговорил, в предварительном порядке, Геккерна и секунданта Пушкина Данзаса к смертной казни, как то было положено по закону, данному еще Петром I.

Приговор доложили начальству. В итоге генерал-аудиториат А.И. Ноинский 17 марта 1837 года предложил: Геккерна «лишив чинов и приобретенного им Российского дворянского достоинства, написать в рядовые, с определением на службу по назначению Инспекторского Департамента». В отношении секунданта Пушкина подполковника Данзаса предлагалось, принимая во внимание его боевые заслуги и иные смягчающие вину обстоятельства, ограничиться арестом еще на 2 месяца (он уже был под арестом), после чего «обратить по прежнему на службу». «Преступный же поступок самого Камер-юнкера Пушкина <…> по случаю его смерти предать забвению»…

На докладе Ноинского 18 марта того же года была начертана Высочайшая конфирмация: «Быть по сему, но рядового Геккерена, как не русского подданного, выслать с жандармом заграницу, отобрав офицерские патенты».

Нидерландский посол Геккерн был отозван из Петербурга и вскоре вышел в отставку.

Жена Дантеса Екатерина родила ему четверых детей и умерла через семь лет после заключения брака. Сам же он дожил до глубокой старости, был членом французского сената и на склоне лет утверждал, что если бы не та злосчастная дуэль, в результате которой ему пришлось покинуть Россию, то его судьба, наверное, сложилась бы не так удачливо. Скорее всего, ему пришлось бы доживать свой век в отставке где-либо на окраине России без большого достатка и в кругу многочисленной семьи.

Теперь обратимся к медицинской стороне нашей истории. А именно попробуем получить ответ на главный вопрос: «Были ли у Пушкина шансы выжить?»

Документы показывают, что А.С. Пушкин получил ранение незадолго до 17 часов 27 января, после чего прожил еще около 46 часов.

На месте дуэли из раны Пушкина обильно пролилась кровь, пропитавшая его одежду и окрасившая снег. Секунданты отметили бледность лица, кистей рук, «расширенный взгляд» (расширение зрачков). Через несколько минут раненый сам пришел в сознание.

Поскольку врача на дуэль не приглашали, перевязочные средства и медикаменты не захватили, то первая помощь раненому оказана не была. Пушкина просто подняли с земли и вначале волоком тащили к саням (!), затем уложили на шинель и понесли. В санях Пушкина изрядно растрясло. Лишь повстречав карету, на всякий случай заготовленную перед дуэлью для Дантеса, раненого перенесли в нее, не сказав Александру Сергеевичу, кто ее хозяин.

Таким образом, сразу после ранения и в ближайшие часы после него Пушкин имел сильную кровопотерю. Объем ее, по расчетам Ш.И. Удермана, с которым согласен Б.В. Петровский, составил около 2000 мл, или 40 % всего объема циркулирующей в организме крови! Таким образом раненому срочно требовалось переливание крови, которое сделано не было, поскольку в то время подобная процедура не практиковалась.

Истекавшего кровью, находившегося в состоянии тяжелого шока, получившего сильное охлаждение тела А.С. Пушкина везли в полусидячем положении 7,5 версты от места дуэли на Черной речке до его квартиры на набережной Мойки. По дороге он сильно страдал от болей в области таза, жаловался на тошноту. Платье его насквозь пропиталось кровью. Временами раненый терял сознание, при этом карету останавливали.

Уже в темноте, около 18 часов вечера, раненого поэта привезли домой. Это была ошибка секунданта Данзаса. Раненого нужно было срочно госпитализировать. Однако не будем забывать, что все участники дуэли хотели скрыть ее, чтобы не подвергнуться строжайшему наказанию.

В итоге Пушкина привезли домой, где его принял старый, поседевший «дядька» Никита, знавший Александра с юных лет. Он на руках отнес его в кабинет, помог переодеться в чистое белье и уложил на любимый диван. Хотя, как справедливо отмечает Б.В. Петровский, кровать была бы значительно удобнее как для самого раненого, так и для врачей, проводивших различные процедуры.

Между тем Данзас метался по вечернему Петербургу, чтобы найти хирурга. Он безрезультатно посетил уже 3 квартиры, не застав хозяев дома, пока на улице не встретил профессора В.Б. Шольца, который был акушером, а не хирургом. Тем не менее тот согласился осмотреть Александра Сергеевича и вскоре приехал вместе с хирургом К.К. Задлером.

Последний к тому времени уже перевязал рану Дантеса. То есть, получается, сторонники противника Пушкина действовали куда расторопнее.

Осмотр Пушкина начался около 19 часов. При этом по просьбе раненого из кабинета удалили жену и всех домашних. В ходе перевязки Задлер уезжал за инструментами и, вернувшись, вероятно, зондировал рану, пытаясь локализовать пулю, но так, похоже, ее и не нашел.

Тут надо, наверное, сказать, что Карл Задлер (1801–1877) являлся доктором медицины, главным врачом придворного Конюшенного госпиталя, предназначенного для службы царского двора (офицеров и нижних чинов). Он имел большой практический опыт работы хирургом. Тем не менее великий русский врач Н.И. Пирогов считал его хирургом средней руки. Так что, по идее, Пушкину могла быть оказана и более квалифицированная медицинская помощь.

Профессор акушерства В.Б. Шольц после осмотра раны и перевязки имел беседу с раненым наедине. Александр Сергеевич спросил: «Скажите мне откровенно, как вы рану находили?», на что Шольц ответил: «Не могу вам скрывать, что рана ваша опасная».

Тем временем прибыли срочно приглашенные лейб-медик Н.Ф. Арендт и домашний доктор семьи Пушкиных И.Т. Спасский. В дальнейшем в лечении раненого Пушкина принимали участие многие врачи (Х.Х. Саломон, И.В. Буяльский, Е.И. Андреевский, В.И. Даль), однако именно Арендт, как наиболее авторитетный среди них, руководил лечением.

Далее к лечению Александра Сергеевича Пушкина были привлечены, по существу, лучшие специалисты Санкт-Петербурга того времени. Тем не менее все понимали: дело обстоит очень плохо. Сам Н.Ф. Арендт, осмотрев рану, не стал скрывать от Пушкина, что она смертельна: «Я должен вам сказать, что рана ваша очень опасна и что к выздоровлению вашему я почти не имею надежды». Александр Сергеевич поблагодарил Арендта за откровенность и попросил только ничего не говорить жене.

Уезжая после первого посещения раненого Пушкина, Арендт сказал провожавшему его Данзасу: «Штука скверная, он умрет».

Действия Арендта и Шольца, объявивших Пушкину о неизлечимости его болезни, с точки зрения существовавших тогда правил были по форме законными. Они не противоречат и нынешнему медицинскому законодательству, однако многие медики полагают, что у раненого не надо было отнимать последней надежды.

Между тем Арендт выбрал консервативную тактику лечения раненого, которая была одобрена другими известными хирургами, Х.Х. Саломоном, И.В. Буяльским и всеми без исключения врачами, принимавшими участие в лечении. Никто не предложил оперировать, никто не попытался сам взять в руки нож. Для уровня развития медицины того времени это было вполне естественное решение.

Дело в том, что в 30-х годах XIX века раненных в живот не оперировали. Ведь наука еще не знала асептики и антисептики, наркоза, лучей Рентгена, антибиотиков и многого другого. Даже много позднее, в 1865 году, Н.И. Пирогов в «Началах общей военно-полевой хирургии» не рекомендовал раненным в живот вскрывать брюшную полость во избежание развития воспаления брюшины (перитонита) и летального исхода.

И все же врач В.А. Шаак обвиняет врачей в том, что больному была зря поставлена клизма и дано слабительное, а также назначены противоположно действующие средства (каломель и опий). Однако в руководстве по хирургии профессора Хелиуса, изданном в 1839 году, такие меры, как припарки, касторовое масло, каломель, клизма, рекомендовались для лечения раненных в живот, то есть в 30-х годах XIX века это были общепринятые средства лечения.

Поскольку наложенная повязка довольно интенсивно промокала кровью, ее несколько раз меняли. В ночь с 27 на 28 января у постели больного находился домашний врач семьи Пушкиных Спасский.

В первый вечер после ранения и в ночь на 28 января все лечение заключалось в холодном питье и в прикладывании примочек со льдом к животу. Этими простейшими средствами доктора пытались уменьшить кровотечение. Состояние больного оставалось тяжелым.

Постепенно повязка перестала промокать кровью. В начале ночи утвердились во мнении, что кровотечение прекратилось. Напряжение врачей и ухаживающих несколько ослабло.

Наступила глубокая ночь. Александр Сергеевич никак не мог уснуть, но лежал тихо. Уже зная свою судьбу, он решил свести счеты с жизнью, чтобы не мучиться больше самому и не беспокоить напрасно других. В 3 часа ночи Александр Сергеевич тихо подозвал находящегося в кабинете и бодрствовавшего слугу и велел подать один из ящиков письменного стола, где лежали пистолеты. Слуга не решился ослушаться. Но тотчас по исполнении просьбы разбудил Данзаса, дремавшего у окна в вольтеровском кресле. Данзас решительно отобрал пистолеты, которые Пушкин уже успел спрятать под одеяло.

Уснуть больной так и не смог, временами он стонал и тихо, стараясь сдерживать себя, вскрикивал от боли. Дежуривший у Пушкина Спасский был расстроен и угнетен до чрезвычайности. Он настолько растерялся, что не решился назначить больному опий, хотя являлся автором крупных научных работ по изучению этого препарата, хорошо знал его действие.

В 5 часов утра 28 января боль в животе усилилась настолько, что терпеть ее было уже невмоготу. Послали за Арендтом, который очень быстро приехал и при осмотре больного нашел явные признаки перитонита.

Днем 28 января состояние раненого оставалось тяжелым. Сохранялись брюшные боли и вздутие живота. После приема экстракта белены и каломеля (ртутного слабительного) облегчения не наступило.

Наконец, около 12 часов по назначению Арендта дали в качестве обезболивающего капли с опием, после чего Александру Сергеевичу сразу стало лучше. Интенсивность боли значительно уменьшилась – и это было главным в улучшении состояния безнадежного больного. Раненый стал более активным, повеселел. Согрелись руки. Пульс оставался частым, слабого наполнения. Через некоторое время отошли газы и отмечено самостоятельное свободное мочеиспускание.

Александр Сергеевич охотно стал выполнять назначения докторов. На живот вместо холодных компрессов стали класть «мягчительные» припарки, и Пушкин помогал ухаживающим накладывать и снимать их. Внутрь он принимал лавровишневую воду и каломель, однократно дали касторовое масло, продолжали применение опия. Больного мучила жажда, и он часто просил холодную воду, которую ему подносили чайными ложечками.

К 18 часам 28 января отмечено новое ухудшение состояния. Появилась лихорадка. Пульс достигал 120 ударов в минуту, был полным и твердым (напряженным). Боли в животе стали ощутимее. Живот вновь вздуло. Для борьбы с развившимся перитонитом Даль и Спасский (с согласия и одобрения Арендта) поставили на живот 25 пиявок. Пушкин помогал докторам, рукой сам ловил и припускал себе пиявки.

От применения пиявок больной потерял, по расчетам Ш.И. Удермана, еще около 0,5 л крови, и, таким образом, общая кровопотеря с момента ранения достигла 2,5 л (50 % от всего объема циркулирующей в организме крови). Несомненно, что ко времени назначения пиявок уже возникла тяжелейшая анемия, действенных средств лечения которой (переливание крови, препараты железа и т. д.) в те годы еще не знали.

В ночь с 28 на 29 января состояние раненого крайне тяжелое. В сознании. Его беспокоят резкая слабость и жажда. Боли в животе сохраняются, но стали поменьше. Временами раненый засыпает, но ненадолго. Просыпаясь, просит пить, но пьет только по нескольку глотков. Иногда очень тихо, стараясь сдерживать себя, постанывает.

Изменилось лицо, черты его заострились (“лицо Гиппократа”, типичное для больных перитонитом). Появился мучительный оскал зубов, губы судорожно подергивались даже при кратковременном забытьи. Возникли признаки дыхательной и сердечно-сосудистой недостаточности. Дыхание стало частым, отрывистым, воздуха не хватало (одышка). Пульс был едва заметен.

Утром 29 января состояние стало критическим. «Общее изнеможение взяло верх», – констатируют врачи. Консилиум в составе Арендта, Спасского, Андреевского и Даля единогласно сошелся во мнении, что скоро начнется агония. Арендт заявил, что Пушкин проживет не больше двух часов.

Но поэт протянул дольше. Около 14 часов Александру Сергеевичу захотелось морошки. Он с нетерпением ждал, когда ее принесут, и попросил жену покормить его из своих рук. Он съел 2–3 ягодки и с наслаждением выпил несколько ложечек сока, подаваемых женой, говоря: «Ах, как это хорошо!»

Наталья Николаевна опустилась на колени у изголовья умирающего мужа и приникла лицом к нему, а он гладил ее ласково по голове и тихо, едва слышно, шептал слова любви и утешения. Безмятежное спокойствие разлилось по его лицу.

Но через некоторое время, уже в отсутствие жены, началась агония. Пушкин потухающим взором обвел шкафы своей библиотеки и, имея в виду своих самых лучших и верных друзей – книги, прошептал: «Прощайте, прощайте». Спасский и Даль исполнили последнюю просьбу умирающего, чуть повернув его набок и слегка приподняв. Александр Сергеевич вдруг широко открыл глаза, лицо его прояснилось. Последними словами поэта были: «Жизнь кончена… Тяжело дышать, давит…». Отрывистое частое дыхание сменилось на медленное, тихое, протяжное, и вот уже слабый, едва заметный, последний вздох. Дыхание остановилось.

В 14 часов 45 минут 29 января (10 февраля по новому стилю) 1837 года зафиксирована смерть. Закрыл глаза умершему доктор Е.И. Андреевский.

Вскрытие было проведено в передней квартиры поэта, очевидно, Спасским, единственным из докторов имевшим опыт судебно-медицинской экспертизы. Производилось оно в соответствии с Указом военной коллегии от 1779 года об обязательном вскрытии трупов, умерших насильственной смертью.

Спешка, плохое освещение, неполный объем вскрытия и, главное, неоформленный письменный протокол – все это стало затем причиной различных толкований хода раневого канала, наличия и степени поражения некоторых органов и, наконец, причины смерти.

Результаты вскрытия по памяти почти через 24 года обнародовал участвовавший в нем Даль. Приводим содержание его записки, опубликованной в 1860 году в № 49 «Московской медицинской газеты»:

«По вскрытии брюшной полости все кишки оказались сильно воспаленными; в одном только месте, величиною с грош, тонкие кишки были поражены гангреной. В этой точке, по всей вероятности, кишки были ушиблены пулей, – пишет Даль. – В брюшной полости нашлось не менее фунта черной, запекшейся крови, вероятно, из перебитой бедренной вены.

По окружности большого таза, с правой стороны, найдено было множество небольших осколков кости, а, наконец, и нижняя часть крестцовой кости была раздроблена».

Пулю при вскрытии не нашли, что лишний раз говорит о его качестве. Ничего Даль не пишет о состоянии легких, сердца, селезенки и других отдаленных от раны внутренних органов; похоже, их осмотр вовсе не проводился.

Тем не менее, по данным В.И. Даля, можно сказать, что небольшой участок кишечной стенки был ушиблен пулей. Это мнение поддерживают А.М. Заблудовский, В.А. Шаак, А.Д. Адрианов, Б.В. Петровский и многие другие авторы. В результате ушиба стенки тонкой кишки пулей или фрагментом кости первоначально образовалась небольшая гематома в кишечной стенке, которая через некоторое время подверглась омертвению (гангрене).

Инфекция через дефект брюшины легко проникла в брюшную полость. Главным источником микроорганизмов следует считать инфицированный раневой канал с неудаленным инородным телом (пулей) и вторичными инородными телами (обрывками одежды, осколками костей и т. п.). Вторым источником инфекции явилась кровь, обильно поступающая из поврежденных сосудов в малый таз и оттуда проникающая через дефект брюшины в брюшную полость.

Современные медики на основании анализа имеющихся данных ретроспективно ставят А.С. Пушкину такой диагноз. Огнестрельное проникающее слепое ранение нижней части живота и таза. Многооскольчатые огнестрельные инфицированные переломы правой подвздошной и крестцовой костей с начинающимся остеомиелитом. Травматогенный диффузный перитонит. Гангрена участка стенки тонкой кишки. Инфицированная гематома брюшной полости. Инородное тело (пуля) в области крестца. Флебит тазовых вен. Молниеносный сепсис. Травматический шок. Массивная кровопотеря. Острая постгеморрагическая анемия тяжелой степени. Острая сердечно-сосудистая и дыхательная недостаточность. Полиорганная недостаточность.

Причиной смерти, безусловно, явился молниеносный сепсис, как осложнение, в первую очередь, травматогенного перитонита.

На основании этого ответ на главный вопрос: можно ли было спасти Александра Сергеевича Пушкина, если бы он жил сейчас, звучит примерно так. Шансы на выздоровление в хорошем госпитале с современным оборудованием и квалифицированным персоналом составили бы не менее 80 %. Но Александр Сергеевич Пушкин жил в другое время, и спасти жизнь гениального поэта при том уровне развития медицины, который существовал в 30-х годах ХIХ столетия, было практически невозможно.