Само существование пиратов придавало каждому выходу в море ту остроту ощущений и тот привкус соленовато-кровавой романтики, без которых мореплавание утратило бы в глазах будущих моряков и искателей приключений весь свой фатум, всю веками воспетую неприкаянную отчаянность и горделивую обреченность.

1

Войдя в каюту капитана, Анна прежде всего извлекла из-за пояса пистолет и нож, добыла из ножен абордажный кортик и положила все это на черневший слева от двери рундук, на котором уже лежали подзорная труба и какие-то бумаги капитана. Проделала она все это с такой обыденной деловитостью, словно чувствовала себя здесь хозяйкой. А что касается барона, то она его попросту не замечала.

Рольф в это время сидел в глубине просторной каюты, за столом, за которым обычно собирались на свой совет офицеры, и внимательно, напряженно следил за каждым ее движением.

– А здесь у вас уютно, капитан, – проговорила Норвуд, словно вошла не в каюту, а в холостяцкую обитель барона.

– Да, в общем-то здесь… Был бы «Нормандец» на плаву… – неуверенно поддержал ее Рольф, обнаруживая, что основательно подрастерялся.

Вот если бы Анну пришлось заманивать к себе, добиваться признания того, что на самом деле она вовсе не Стив, подавлять ее сопротивление… Тогда он наверняка чувствовал бы себя увереннее. Но тут все по-другому. Вот она. Пришла. Сама. Впрочем, дело даже не в том, что она пришла, а что вообще, в принципе, здесь, на острове, на каком-то жалком осколке судна вдруг объявляется женщина! Хотя, казалось бы, откуда она могла здесь взяться?! Дивные дела творятся нынче под господними небесами! А ведь как долго и бредово, до маниакальности, мечтал он о таком «явлении грешницы» все время своего отшельничества!

– Главное, чтобы мы с вами всегда оставались на плаву, капитан, а корабль найдется.

– Садитесь… юнга. – К этому спасительному «юнга» он прибег только для того, чтобы избежать обращения по имени. Оказывается, взять и назвать Стива Анной не так-то просто.

Анна присела к столу и вопросительно взглянула сначала на капитана, затем на стоявшую между ними бутылку вина. Понять значение этого взгляда было нетрудно, поэтому Ирвин тотчас же наполнил кубки.

– За «Нормандец», на котором каждый из нас хоть и чувствует себя очень близко к суше, тем не менее, пребывает на море. Идеальное, Богом благословляемое душевное состояние всякого моряка.

– За «Нормандец», – сдержанно согласилась Анна Норвуд и, стоически осушив вместительный кубок почти до половины, отставила его подальше от себя.

Рольф последовал ее примеру, но продолжал держать кубок в руке, на весу, то и дело рассматривая его содержимое при свете свечи и луны.

– Вы никогда не улыбаетесь, Норвуд. Мне, во всяком случае, видеть вашей улыбки не приходилось. Не слишком ли сурово для юнги?

– Очевидно, не так уж часто случался повод для какой-то особой радости, сэр. Зато ожесточаться приходится очень часто.

– Шторма. Абордажные бои. Матросский кубрик… Суровая жизнь требует суровых людей. Легкомысленных, как и легковерных, море не терпит.

– Вы произносите все это так, словно беседуете сами с собой.

– Так оно по существу и происходит, юнга. Вся наша жизнь – не что иное, как философские диалоги с собственным одиночеством. Которое, увы, с годами и мудростью становится все более молчаливым. Очень скоро вы, Стив, поймете, что я имею в виду.

– Меня зовут Анной, сэр. По крайней мере, сейчас, у вас в каюте. – Паузы, последовавшей после этого ее заявления, вполне хватило бы для того, чтобы капитан мог прийти в себя даже в том случае, когда явление этой женщины было бы для него полнейшей неожиданностью. Однако Норвуд знала, что это не так: Констанций Грей успел основательно подготовить его. – Очнитесь, капитан: я сказала, что меня зовут Анной. Я – Анна Норвуд. Перед вами – женщина.

Если бы Рольф не был так смущен, то заметил бы, что как раз сейчас на смугловатом, обветренном и не очень-то привлекательном лице Анны вырисовалась снисходительная улыбка женщины, которая привыкла к тому, что мужчины не слишком рьяно набрасываются на нее, поскольку она не настолько красива, чтобы сводить их с ума. Однако же и не настолько непривлекательна, чтобы, уединяясь с ней, мужчина мог позволить себе забыть, кто с ним рядом.

– И вы осмеливаетесь признаваться в этом мне, капитану?

– Это самое мудрое, что можно предпринять в моем положении.

Рольф поднялся из-за стола, нервно прошелся по каюте и остановился так, что голова его оказалась в ореоле лунного сияния.

– Вам известно, что на некоторых кораблях женщин-пираток, скрывающих свой пол, судили?

– И даже – какой ужас! – насмешливо развила его мысль Анна, – вздергивали на рее.

– Да, и вздергивали – тоже, – вызывающе подтвердил Рольф.

– Последний такой случай, если не ошибаюсь, произошел, по преданиям, в прошлом веке.

– В нынешнем – тоже случалось. Капитаны кораблей понимали, что в открытом океане это единственный способ уберечь команду от поножовщины.

– Исходя из соломонова принципа: «Всем или никому!» Давайте, капитан, валяйте: веревку принести самой, или позаботитесь?

– Ну, о веревке пока речь не идет, поскольку суд команды еще не состоялся…

– Ах, суд пока что не состоялся?! – возмутилась Анна. Она была поражена тем, с каким хладнокровием барон произнес это. Она-то ожидала, что он легкомысленно отшутится. – Так чего вы ждете? Долго ли его созвать, этот «суд команды»? Вашей команды, состоящей из каких-нибудь пяти бродяг… Чего тянете, барон?!

– Уже хотя бы потому, что я все же барон и лейтенант королевского флота, а не предводитель морских разбойников.

– Какая жалость! – откровенно поиздевалась над ним Норвуд и, демонстративно забросив ноги на стол, вновь сделала несколько глотков. Вино было терпковато-сладким, и с каждым новым глотком – все более приятным. Тот, кто подбирал марку вина для экипажа «Нормандца», знал толк в этом деле. Хотя для морских бродяг, больше привыкших к крепкому «самовоспламеняющемуся» рому, могли бы и не стараться. – Но когда он все же соберется, то, кто знает, возможно, эти парни решат, что без приблудившегося невесть откуда лейтенанта королевского флота им, пиратам, обойтись будет проще, нежели без невесть какими богами ниспосланной им красотки, – уже более примирительно пригрозила Анна.

– Но ведь в пиратских братствах прошлого столетия традиция эта, действительно, была живучей, – смиренно напомнил Ирвин, решив, что самое время оправдываться.

– Из всех ваших достоинств, сэр, больше всего мне нравится ваша рассудительность.

– Не дерзите, юнга.

– Что вы! Со всем возможным в нашей ситуации почтением. И потом, я подумала: а почему бы нам не нарушить это условие: «всем или никому»? «Никому» – это я на судне уже прошла. Теперь настал черед объявить, что «всем». Тем более что по численности своей ваша команда для такой женщины, как я, будет не слишком обременительной, – интонационно выделила она «такой женщины, как я».

– Какая вы женщина – это мне пока неизвестно, – вновь ожесточился Рольф. – Поэтому судить о том, насколько легко вы справитесь с моей командой, не берусь.

– С того дня, когда вы убедитесь, что я справлюсь, это уже будет не ваша команда, а моя. Взгляните на меня повнимательнее, барон: тот редкий случай, когда на лице моем вы можете увидеть улыбку.

Рольф долил себе – только себе – вина, но, прежде чем поднести кубок к губам, и в самом деле подался через стол, чтобы присмотреться к смутновато освещенному светом лампы, грубоватому, обветренному лицу Норвуд. И только теперь Анна поняла, что в развязности своей она явно переигрывает. А не следовало бы. Как-никак Рольф все еще капитан этой корабельной руины и он все еще отстаивает свое звание перед претендентами, хотя бы перед тем же Джессом Марром… И этот «укус змеи» в виде заявления относительно того, что его команда может стать «ее командой», барону явно не понравился. Любой другой капитан на его месте мог бы отреагировать и порезче. Но остановиться она уже, как видно, не могла:

– Так что будем делать, сэр: вешать меня на рее, объявлять достоянием всей команды или?..

– Вам не кажется, что разговор наш пошел по какому-то очень странному руслу? – вновь подтвердил свое благоразумие Рольф.

– Именно это и кажется, – поспешно признала Норвуд, понимая, что более удобного для примирения случая может и не представиться.

Они помолчали, вновь выпили. Норвуд почувствовала, что напряженность в их отношениях развеивается, хотя теперь им обоим было одинаково трудно возобновить прерванный разговор.

– Не молчите, господин барон, – не удержалась в конце концов Анна. – Время – наше с вами время – уходит. И, на всякий случай, напоминаю: зовите меня не Стивом, а Анной.

– А ведь все-таки удивительно… Когда Грей открыл мне вашу тайну… Кстати, вы на него не в обиде?

– Могли бы уже и догадаться, капитан, что я сама попросила его об этой услуге.

– Вот как?! – удивленно повел подбородком капитан.

– Чтобы стать наградой за месяцы вашего монашества.

– …Так вот, когда штурман Грей… Я сначала не поверил. Не так-то просто мне, отшельнику Острова Привидений, который рад был появлению пиратов-мужчин, только потому, что они – люди… Просто невероятно, что здесь, на этом клочке суши, в компании пиратов…

– Сначала не поверили, согласна. На вашем месте я и сама завизжала бы от радости и завыла от сомнений… Но теперь-то верите?

– Теперь… По-моему…

– То есть верите, но не совсем. – Опасаясь, как бы разговор за столом вновь не затянулся, Анна поднялась, чтобы взять дверь на засов. И пока она медленно, грациозно поигрывая бедрами, приближалась к ней, Рольф пережил мучительную минуту опасения, что Норвуд просто решила оставить его. – Так, может, пора развеять эти ваши сомнения самым решительным образом? Понимаю, вам трудно преломить себя. Стив, юнга… и вдруг девица. Явись я к вам в бальном платье придворной дамы – тогда другое дело. Тогда вы набросились бы на меня, как ястреб – на перепелку. Так что еще по глотку вина, и развеем страх и сомнения. Это – как порция рома перед абордажным боем.

– Лихое сравнение.

– Дело не в сравнении, а в самой сути. Так что, капитан, – бесстрашно поинтересовалась Анна еще через несколько мгновений, – на абордаж?

Остатки вина они и в самом деле допивали так, словно в полумиле от них убирало паруса судно противника и через несколько минут должна была начаться перестрелка, после которой неминуемо последует команда: «На абордаж!»

– Вы решительно нравитесь мне…

– Анна, – упредила его Норвуд, побаиваясь, как бы Рольф вновь не назвал ее Стивом.

– …Анна.

– Наконец-то вы решились. На всякий случай, повторите.

– Анна.

– Нет, «Анна» уже было. Повторите то, с чего и должно было начаться наше ночное рандеву. И им же завершиться.

– Вы нравитесь мне, Анна.

– Уже хотя бы потому, – продолжила его мысль Анна, – что на десятки миль океана и островов – вы единственная доступная мне женщина… Разве не так, барон? Ладно-ладно, не буду. Налейте еще немного вина, только очень немного… – Подставив кубок, Норвуд перехватила затем горлышко бутылки, остановив Рольфа на разумном количестве. – Дело сделано: вы решились, убедили себя, что Норвуд – это вовсе не припортовый бродяга, а наоборот, самая прекрасная женщина на этом океане.

– Что совершенно очевидно, – Ирвин уже достаточно выпил для того, чтобы уверенность Анны в ее исключительной красоте показалась ему совершенно искренней. И теперь он с чистой душой мог утверждать то же самое.

– Тогда чего мы медлим, господин барон? Опасаетесь, как бы, ощутив ваши ласки, я не схватилась за пистолет? Так знайте же, когда стоит выбор, что ласкать: достоинства своего мужчины или пистолет, я обычно избираю достоинства, – хмельно улыбнулась Анна. – Я не кажусь вам слишком вульгарной и недопустимо откровенной, барон?

– Н-нет, – не совсем убедительно заверил ее Ирвин.

– Не стану уверять вас, будто прослыла изысканнейшей из фавориток его величества и над воспитанием моим трудились лучшие педагоги-аристократы Старого Света.

– Теперь это даже выглядело бы излишеством, – храбро предположил Рольф.

– Ничто в постели не кажется таким излишеством, как аристократизм и похвальная воспитанность. Это уж можете положиться на мой пиратско-великосветский опыт.

– И великосветский – тоже?

– Еще немного, и вас потянет на ностальгические воспоминания и всхлипы, – решительно пресекла Норвуд любопытство такого рода.

Возродились и вновь угасли голоса Вента и Грея. И Анна подумала, что ведь глупый Констанций так и не воспользовался их совместно проведенной ночью и теперь, должно быть, анафемски жалеет об этом, исходя половой истомой и жесточайше ревнуя.

Ветер чуть усилился, и шум бьющихся о прибрежные камни волн смешивался с шумом леса, а крики «рыдающих» птиц дополнялись надрывным оплакиванием всех не «доживших» до берега корабельных снастей. И во всем этом чудилось оплакивание моряков, погибших на борту этого корабля, у этих берегов.

– Не кажется ли вам, капитан, что что-то одно здесь лишнее: то ли ваш все еще не угасающий фонарь, то ли разгорающаяся полуночная луна?

– Луна – да, – с аляповатостью подвыпившего гуляки пробормотал капитан, полностью отдаваясь на волю женщины.

– Но поскольку луну погасить значительно труднее, нежели фонарь, то именно с ним мы и расправимся. А, капитан? Гасим свет – и на абордаж?

2

После того, как Анна Норвуд отправилась к капитану, прошло минут сорок. Однако ее подозрительная задержка в каюте Рольфа особого огорчения у Констанции уже не вызывала. За то время, которое Грей пришлось провести в мужском одеянии, в обществе суровых и скорых на расправу «джентльменов удачи», она и в самом деле научилась сдерживать свои эмоции. А если и разряжала их, то не словами, а разряжая при этом пистолеты или скрещивая сабли. Как ни странно, и то и другое искусство давалось ей без особого труда. Как-то уж так случилось, что в чем-в чем, а в оружии толк она знала.

– Как дела, адмирал?

Бомбардир стоял, прислонившись спиной к надстройке, и с тоской всматривался в морскую даль. Земля, начинавшаяся за тридцатью взмахами весел, казалось, совершенно не интересовала его.

– Не нравится мне это прозябание на обломках «Нормандца», – проворчал он, обрадовавшись появлению собеседника. – Не нравится, сэр. Уходить надо отсюда. И как можно скорее.

– С чего вдруг? Лично мне здесь неплохо. Вроде бы, и на суше, но в то же время – на корабле. На мели сидим прочно, крен небольшой, несколько кают уцелело. Камбуз тоже. И потом, на суше атаку индейцев мы так легко не отбили бы. Если бы только вообще сумели отбить. Здесь все решают орудия, адмирал. Плавучая крепость в океане.

– И все же тревожно здесь как-то…

– Когда корабль не на плаву, всегда немножко тревожно. Все мерещится, что он вот-вот станет легкой добычей.

– Именно этой легкой добычей мы и станем, если только вовремя не уберемся отсюда. Ведь у нас есть корабль. Есть или нет?! А если есть, то какого дьявола медлим? Почему бы не перебраться туда?

– Капитан сказал, что мы сделаем это после нескольких рейсов на плоту. Здесь слишком много ценностей, оружия и провианта, чтобы отказываться от него. К тому же «Адмирала Дрейка» все равно еще следует основательно подремонтировать, да и не ясно, сумеем ли мы вырваться из Залива Отшельника с неповрежденными бортами и трюмами.

– Но корабль-то хоть действительно существует? Или это всего лишь мираж, бред?

– Я был на нем, Вент. Большой военный корабль. Побольше «Нормандца». И тоже после сражения. Одна мачта повалена. Палуба в нескольких местах прожжена, надстройки пробиты ядрами. Но все же это корабль, а не обломки, наподобие тех, которые ты сейчас охраняешь. И уж он-то точно на плаву.

Вент потягивал вино из своей бездонной бутылки и все так же задумчиво всматривался в даль. Он словно бы твердо знал, что вот-вот где-то там появится парус.

– И как тебе этот остров, Грей?

– Остров – как остров.

– Не прав ты. Каждый остров – по-своему… остров.

– Выражаешься ты, адмирал, как королевский прокурор на эшафоте: «Остров – по-своему остров!..» Хотя, в сути своей… Места, вроде бы, красивые, не малярийные. Во всяком случае, климат не такой влажный и болотный, как на некоторых островах южнее Эспаньолы[14]. Два небольших ручья. Несколько родников. Прекрасные бухты.

– Что еще нужно всякому возжелавшему построить здесь, для начала, форт, поселок, пристань, а затем и прекрасный портовый город?

– Здесь, на этих каменьях? – повел Вент бутылкой в сторону окаймляющей бухту возвышенности. – Форт, город? Вы что, с ума тут все посходили? Когда это вы так решили?

– Кто это «вы», адмирал трех океанов?

– Ну, наверное, ты да еще капитан Рольф и этот… боцман Гунн.

Констанция рассмеялась и, перехватив бутылку у самого рта Вента, сделала несколько глотков. Вино было кисловатым – таким, если бы его в меру разбавить водой, хорошо утолять жажду.

– Пока что это только мои собственные мечтания, адмирал. Можете даже считать их бреднями. Ни капитан, ни Гунн не поддерживали их. Впрочем, я ведь и высказал их тебе только потому, что рассчитывал, что ты первым согласишься поддержать меня в решении основать в этих отдаленных владениях его величества могучий форт.

Она вернула Венту бутылку и, похлопав его по плечу, попросила:

– Помоги-ка отвязать эту громадину, плот! Переправлю его поближе к берегу, за корабль.

– Но капитан приказал…

– Он ничего не приказывал, адмирал. И вряд ли в ближайшие полчаса в состоянии будет приказать. А ветер, как видишь, усиливается.

Вент проворчал что-то нечленораздельное и, осматривая лишенный облаков довольно ясный ночной небосклон, поводил носом, как вынюхивающая дичь гончая.

– Вроде, не похоже. И ветра нет. Форт, видишь ли… На этом-то острове! – Однако плот он все же отвязал и даже перепрыгнул на него, чтобы помочь Констанции обогнуть корму и пришвартовать «Ковчег привидений» у правого борта.

– Громадный он какой! – восхищенно молвила Констанция. – И на волне устойчив. Предложу капитану установить на нем орудие. Посредине, на возвышенности.

– Лучше два, – иронично поддержал ее Вент, поднимаясь назад на палубу «Нормандца». – Одно – на большом, другое – на маленьком. Тогда ковчег станет похож на фрегат аборигенов. А еще лучше… – попытался он развить свои скептические предположения, но, запнувшись на полуслове, прокричал: – Эй, смотри: шлюпка! Вон, у мыса!

Хватаясь за обвисшие канаты, Констанция поднялась на палубу и тоже увидела шлюпку.

– Но это не Марр. Она идет под парусом.

Поднеся к глазам подзорную трубу, Вент с минуту сосредоточенно рассматривал мореходов.

– У них большой баркас, на десять гребцов. Откуда он здесь появился?

– Пришел от соседнего острова. Там корабль. Ночью, находясь у Бухты Отшельника, мы видели его огни. Похоже, что он не пристал к берегу, а дрейфует у северного побережья.

– Но мы не знаем, чей он. Не знаем ведь? Возможно, он поврежден, и капитан послал этих молодцев, чтобы, обогнув Остров Привидений, они выяснили, что здесь происходит.

– Неужели еще оттуда, от берегов соседнего острова, они заметили ваш плот?

– Ты забыл о нападении туземцев. Тоже, кстати, приходивших от соседнего острова.

– Вот, черт, так, вместе, они и позавтракают нами, каннибалы синюшные.

– Пойди-ка разбуди капитана.

– Почему я? Кто вахтенный?

Вент удивленно взглянул на Грея и пожал плечами.

– Ну, я… вахтенный. Пойду я, какая разница?

– Нет-нет, – вдруг спохватилась Констанция, вспомнив, что ведь бомбардир обязательно обнаружит в каюте Рольфа Стива Норвуда, и тогда он может подумать о бароне черт знает что. А ставить в неловкое положение капитана ей не хотелось. Вот только сумеет ли Рольф оценить ее джентльменство? Вряд ли. – Я сам пойду. Из уважения к вашему возрасту, Вент. Все-таки я помоложе.

Вент ошарашенно взглянул на Грея и похмельно помотал головой. Он понимал, что Грей явно темнит, не мог лишь понять, по какому случаю.

3

Погасив фонарь, Анна обнаружила, что в каюте как-будто бы стало еще светлее. Голубой разлив лунного сияния половодно охватывал большую часть этой обители, наполняя ее таинственностью, приглушенным рокотом прибоя и музыкой небес.

Приблизившись к Рольфу, она провела пальцами по его волосам и прислонила голову к груди.

– Да женщина я, Ирвин, женщина! – иронично прошептала она. – Не противьтесь мне так, словно вас пытается ласкать мужчина. Кстати, вас… или сами вы когда-либо ласкали мужчину?

– Это исключено. Совершенно исключено, – нервно заверил ее капитан. – В сути своей немыслимо.

– Мне тоже так кажется, – прошептала Анна. – Для этого вы столь же суровы, как и я – для того, чтобы признаваться в своем женском естестве… Хотя порой так хочется оказаться в объятиях одного из этих просоленных, невоспитанных верзил!..

– Но вы так никогда и не открывались ни одному из пиратов?

– Вы же знаете, что пришлось открыться. Вернее, меня разоблачили. И удалось это первому штурману, Джессу Марру. Слава богу, что он оказался не из болтливых.

– Что же произошло потом? Почему вы так невзлюбили друг друга?

– Кто сказал, что невзлюбили? Впрочем, это довольно тягостная история, – нервно пресекла его любопытство Анна. Ей не хотелось, чтобы эта, первая их встреча окончательно погрязла в воспоминаниях и выяснениях.

Взяв руку барона, Норвуд повела ею по своей груди, бедру, милостиво подпустила к низу живота. Она чувствовала, что капитан все еще не может отрешиться от восприятия ее как мужчины, и старалась помочь ему в этом.

– Ну что, теперь вы убедились, капитан, что я… не мужчина?

– Знали бы вы, сколько раз я представлял себе эту, первую после моего островного заточения, встречу с женщиной!

– Но ни разу фантазия ваша не сумела вообразить ее такой, каковой она случилась этой ночью.

– Наверное, потому, юнга… простите, Анна, что она оказалась самой невероятной.

– Так уж и невероятной. Ночь как ночь. Корабль. Каюта. Одинокий мужчина. Одинокая женщина. И несусветная тоска.

Несколько мгновений они молчали, при этом Анна по-матерински прижимала голову Рольфа к своей груди, томительно выжидая, как он поведет себя дальше.

– Поняла, – вдруг осенило ее. – Все поняла! Это все мои чертовы брюки. Это они… сбивают вас с толку, мешают воспринимать меня как женщину, не позволяют наброситься на меня.

Усевшись на кровать, она с невероятной быстротой стащила с себя сапоги, а затем, поднявшись, начала медленно, дразня поигрыванием бедер, стаскивать с себя всю прочую одежду.

Откинувшись на спинку кресла, Ирвин с замиранием сердца следил за этим подлунным раздеванием женщины, словно бы досматривал сладкий утренний сон. Больше всего он боялся пошевелиться или произнести в этом сне какое-либо слово, потому что вслед за ним неминуемо наступило бы пробуждение, и всю эту сцену с раздеванием пришлось бы потом вспоминать с той же душевной тоской и сугубо мужской неудовлетворенностью, с какой он вспоминал подобные видения бесчисленное множество раз.

– Уж не знаю, как вы там устраивали свои развлечения с женщинами, но что ни с одним мужчиной в постели вы не развлекались, это мне теперь известно доподлинно.

– У вас и не было оснований подозревать меня в этом, Анна, – опять нервно возразил капитан.

– Не обольщайтесь, было. Все вы тут, на этих чертовых кораблях, понемногу звереете и впадаете в содомский грех. На это тоже пришлось насмотреться. Но как бы там ни было, имя мое произносить вы уже научились.

Окончательно разоблачившись, Анна поначалу решительно ступила к капитану, но, оказавшись в ореоле лунного сияния, осмотрела себя и остановилась. Она ведь уже успела забыть, когда в последний раз представала вот такой, обнаженной, перед мужчиной. Поэтому сама удивилась стройности и гармоничности своего налитого, по-мужски мускулистого тела. Так уж складывалось, что все ее встречи с Джессом Марром были краткими, поспешными, с постоянной оглядкой на то, как бы кто-нибудь не подсмотрел, не подслушал, не догадался.

К тому же Джесс, похоже, понятия не имел, что такое красота женского тела и мужские ласки. Он набрасывался на нее сразу же, оголяя лишь настолько, насколько это нужно было, чтобы хоть каким-то образом овладеть ею. Именно так, «хоть каким-то образом». А едва насытившись, тотчас же забывал о ней, что всякий раз больно ранило Норвуд.

Потому и расставания с ним тоже казались ей тягостными и в какой-то степени оскорбительными. Но что поделаешь? Джесс называл это «корабельно-абордажной любовью». Очевидно, так оно и было на самом деле: любовь у них действительно получалась корабельно-абордажная. Даже когда случалась вне корабля. Как это уже происходило на острове.

Теперь Анне, конечно же, не хотелось, чтобы и с бароном фон Рольфом все происходило и завершалось с такой же корабельно-абордажной бесчувственностью.

– Что вы приумолкли, капитан? – вполголоса спросила она, стеснительно прикрывая руками свои груди.

– Это невероятно, – так же, вполголоса, едва сдерживая волнение, проговорил Ирвин.

– Только-то и всего? – удивилась Анна после томительной паузы. – Это все, что вы можете сказать о женщине, которая стоит перед вами, нагая, словно Венера?

– Вы мне нравитесь, Анна.

– Какая непорочность чувств и мыслей! А как насчет «корабельно-абордажной любви»?

– Какой-какой?! – рассеянно переспросил Рольф.

– Вы и в этой, в «корабельно-абордажной», ничего не смыслите! – обреченно констатировала Норвуд, готовя себя к полной безысходности.

За перегородкой послышались грузные шаги, а затем властный голос Вента, и они по-заговорщицки притихли. Втайне Анна рассчитывала на то, что Констанций Грей сумеет отвлечь внимание всякого, кому вздумается врываться в столь неподходящее время в каюту капитана, и все же на душе у нее было неспокойно. Каким-то образом беспокойство это усиливалось еще и тоскливым, заунывным криком птицы – то ли совы, то ли престарелого попугая, – безутешно оплакивающей свою судьбу в чернеющей при свете луны рощице, крайние деревья которой подступали прямо к береговой линии.

Ирвин потянулся к ней рукой, и Анна подступила поближе, чтобы он смог прикоснуться пальцами к ее груди, уткнулся лбом в ее живот, провел рукой по тому потаенному, ради постижения которого мужчины теряли не только разум и душу, но и головы; решались на самые страшные, какие только можно вообразить себе, грехи, восходили на виселицы и костры.

Заставив Рольфа подняться, Анна помогла ему раздеться с такой же молниеносной быстротой, как недавно – сама, вновь усадила на кровать и, не позволяя лечь, уселась ему на колени, страстно впиваясь губами в его губы и буквально обвивая руками и ногами его тело.

– Вы ведь мечтали об этом, барон? – страстно прошептала она, чувствуя, как в тело ее вонзается сладостная, пылающая огнем страсть, постепенно расползающаяся пламенем эроса по всему телу. – Именно об этом вы ведь и мечтали все дни и ночи своего отшельничества?

– Мне и сейчас еще кажется, что это – всего лишь предутренний любовный бред, – признался Рольф, зарываясь лицом в ее пахнущие морем волосы.

– И можете поклясться, что мечтали… именно обо мне? – не унималась Норвуд, пытаясь окончательно завлечь барона в сети любовного умопомрачения.

– О вашем существовании я, конечно, не догадывался…

– Прекратите брюзжать, барон. Следовало догадываться. Всякий мужчина должен жить ожиданием того, что рано или поздно в спальне появлюсь я – Анна Норвуд.

– В виде кары Господней.

– Или награды Всевышнего. А что касается вас… то вы мечтали, чтобы все было именно так и чтобы женщиной этой была я.

– Но я даже не догадывался о вашем существовании, Анна, – с непостижимым упрямством твердил барон, поражая Анну полным отсутствием фантазии.

– Быть такого не могло! – нежно убеждала его Норвуд, смыкая руки у него на шее и припадая щекой к его щеке. – Женщина, о которой вы мечтали все месяцы своего метания по дикому, безлюдному острову, как раз и была я. Корабельно-абордажная судьба. Никакая другая женщина появиться здесь до меня не могла.

4

Постучав в каюту капитана, Констанция несколько мгновений прислушивалась к тому, что происходит за дверью. Услышав возню, полушепот и топанье ног, она устыдилась своего подслушивания и не стала дожидаться, пока барон решит, будто выглядит вполне пристойно, чтобы явиться ей на глаза. Тем более что она очень четко представляла себе, как именно он будет выглядеть.

– Капитан, к нам приближается шлюпка!

– Вы, Грей, сообщаете об этом так, – проворчал Рольф, отодвигая дверной засов, – словно приближается не беглый штурман Джесс Марр, а пиратский фрегат.

– Вы угадали, капитан, это не Джесс Марр. В шлюпке – пираты. Их не менее шести. Они под парусом и на веслах.

Рольф предстал перед ней в одной рубахе, нервно застегивая широкий, с медными наклепками, пояс из буйволиной кожи, способный защищать в бою не хуже кожаного щита мавров. Одного взгляда на его уставшее, покрытое капельками пота лицо, одного его расхристанного вида было достаточно, чтобы Констанция могла убедиться, что он только что поднялся с постели, и что занятие, которому он там предавался, было долгим и бурным.

– Откуда они взялись? Где их корабль? Я спрашиваю: где их корабль?

– Никаких кораблей на горизонте нет, сэр. Очевидно, они с того судна, ходовые огни которого мы видели этой ночью, находясь у Бухты Отшельника.

– Из этого, считаете?

– Иного поблизости не наблюдалось.

– Тогда почему они приближаются на шлюпке, а не на судне?

– Если нам удастся захватить хотя бы одного из них, он будет откровенен.

– Ладно, умник.

– Юнга Норвуд, мою саблю и пистолеты!

– Есть, сэр, – отозвалась Анна из глубины довольно внушительной по своим размерам каюты.

Пока она приводила себя в порядок и искала оружие, Рольф успел смерить Грей таким испепеляющим взглядом, что она поняла: убраться следует, не дожидаясь появления соперницы. Тем более что ей не очень-то хотелось представать перед победительницей этой коварной женской дуэли.

– Чего вы стоите, Грей? Команду – на палубу!

– Если учесть, что под «командой» подразумеваются боцман Гунн и Внебрачный Лорд, то собрать ее будет нетрудно, – не отказала себе Констанция в удовольствии съязвить «предателю». И демонстративно потянула воздух. Дух, который так дразнил ее сейчас, был полузабытым запахом мужского пота и любовных игрищ. – Если вы решите отправиться на этой шлюпке на переговоры к капитану пиратов, сэр, советую прежде принять ванну, – как можно вежливее посоветовала она. – И не забыть о бодрящей порции рома.

«Все же ему здорово повезло, что поднимать его с постели явилась я, а не Вент, – поморщилась Грей. – Вот только он этого не понимает, не-благо-дарный…»

Времени на то, чтобы «поднять команду на палубу», и впрямь понадобилось недолго. Внебрачный Лорд отнесся к сигналу тревоги, как и надлежит истинному аристократу: спросив, «кто посмел нарушить мой отдых», он несуетно надел куртку и стал проверять пистолеты и ружье. Что касается Гунна, то он взревел так, словно в кубрик ворвался не штурман Грей, а все те шестеро, или сколько их там, пиратов.

– Они уже здесь, ржавый якорь им под виселицу?! – разразился он таким яростным басом, что обшивка каюты содрогалась, словно от раскатов грома. – Если они хотят получить в свое владение остатки «Нормандца», то сейчас они его получат… вместе с саванами!

И надо же было так случиться, что, как только он возник на палубе, кто-то из пиратов выстрелил из ружья. Пуля вонзилась в надстройку довольно далеко от боцмана, и вряд ли следовало предполагать, что целились именно в него или вообще в кого-либо из команды. Тем не менее Гунна это привело в неописуемую ярость.

– Эй вы, старые мерзавцы! Это вам привет от капитана Коссара, – прокричал один из пиратов. – Он требует, чтобы…

Прежде чем пират успел сообщить, что же решился требовать от команды «Нормандца» капитан Коссар, боцман, мгновенно прицелившись, выстрелил в сторону баркаса. Длинное, тяжелое ружье в руках Гунна показалось Констанции бамбуковой палкой – таким оно представлялось легким и послушным.

Один из пиратов тотчас же подхватился, взмахнул руками и, упав ничком, завис на борту.

– Не стреляйте! – прокричал все тот же громадный детина, стоя на корме двенадцативесельного баркаса, экипаж которого составлял, впрочем, семь – вернее, теперь уже шесть – человек. – Мы всего лишь поприветствовали вас! Только поприветствовали – и все!

– Если вы еще раз поприветствуете нас таким образом, – прорычал в ответ Гунн, укрывшись на всякий случай за мачтой, – мы пальнем из всех бортовых орудий!

Констанция видела, как пираты помогли своему то ли убитому, то ли тяжело раненному собрату уйти на дно океана и тут же взялись за ружья. Но тот, старший, который начал переговоры, быстро укротил их пыл.

– Капитан «Черного принца» Коссар объявляет вашу руину и все, что есть в ее трюмах, призом своей команды!

– По-моему, эти парни слишком перепились вчера, а сегодня с утра явно не похмелились, – прокомментировал решение Коссара боцман Гунн.

– Кто такой Коссар? Вам, боцман, приходилось сталкиваться с ним? – поинтересовался Рольф, осматривая баркас в подзорную трубу, хотя он уже прекрасно был виден невооруженным глазом.

– Сталкиваться – нет. Но слышал о нем. Испанец, – он выдержал паузу, как бы подчеркивая, что, произнеся откровенно презрительно свое «испанец», тем самым сказал решительно все, что следовало сказать о таком человеке. Но затем все же добавил: – Отъявленный негодяй. Сами испанцы ненавидят его похлеще англичан, французов и голландцев. Говорят, он уже дважды убегал от собственных команд со всей захваченной ими добычей. За что на совете команд двух этих кораблей был приговорен к «черной метке». Кстати, команды он, как правило, набирает из испанцев, англичан и ирландцев. Не допуская к ней французов.

– Основательная рекомендация, – мрачно согласился Рольф. – Эй, там, на баркасе! – тут же обратился к парламентерам. – А капитану Коссару не приходило в голову, что на этих обломках есть моряки, которые считают содержимое трюмов своей собственной добычей?!

– Он в курсе.

– Тогда пусть убирается к черту!

– Он предлагает войти в состав команды его «Черного принца», обещая, что каждый из вас получит свою долю! Кстати, сколько вас там?

– Говорите, что пятнадцать, – подсказала Констанция. – Это их должно усмирить.

– Нас здесь пятнадцать человек! – уверенно объявил барон. – И я, капитан Рольф, от имени команды заявляю, что мы не желаем переходить на «Черный принц» под командование Коссара.

На баркасе их ответ вызвал замешательства.

– Странные вы люди, – пираты подгребли поближе к «Нормандцу», – что же, вы так и будете сидеть на обломках у необитаемого острова?! Мы предлагаем вам корабль!

– Корабль нас устраивает. Но смените капитана, – вмешался в их диалог Гунн. – Коссар, два якоря ему под виселицу, успел обмануть экипажи двух своих кораблей, лишив их добычи. Об этом знаю все пираты Вест-Индии и во всех портах Нового Света. Так неужели вам это не известно?

– Нет!

– Врете! – голос боцмана был мощным и уверенным. «Вот кому быть бы капитаном», – подумала Констанция. – Однако вранье вас не спасет: точно так же он обманет и вас! Поэтому тот из вас, кто захочет присоединиться к нам…

– Э, да никак это ты, Гунн?! – вдруг обрадованно воскликнул старший баркаса. Может быть, его даже обрадовало не столько то, что на обломках оказался давний знакомый, сколько возможность уйти от слишком опасного разговора.

– Откуда ты знаешь меня?!

– Что значит «откуда»? Мы ходили с тобой у берегов Мадагаскара! На «Черной Розе», которой командовал капитан Бирон, да простят его Дева Мария и все святые!

– Тебе остается только назвать себя.

– Если я скажу, что меня зовут Джим Баррлоу, это, наверное, ничего не прояснит в твоей башке!

Несколько секунд боцман безнадежно напрягал жалкие остатки своей памяти.

– Пока что – полный мрак! – наконец признал он.

– Зато вспомнишь, что какое-то время на «Драконе» был матрос по прозвищу Вечный Смертник.

– Которого трижды приговаривали к смертной казни?!

– Четырежды, приятель, теперь уже четырежды, дева Мария и святые заступники! Четвертый – уже после «Дракона». Амнистию принял с петлей на шее!

– Везет же тебе, негодяю! Но постой, при мне тебя выбросили за борт! В океане. Далеко от ближайшего острова. Это произошло на моих глазах!

– Все верно, Гунн! Как видишь, опять всплыл! Почти сутки держался на волне просто так, еще сутки – вцепившись в какое-то бревно, невесть как оказавшееся посреди океана. А затем меня подобрала рыбацкая шхуна.

– Неправедны старания твои, господи, – проворчал Гунн, но так, чтобы слова эти до Баррлоу не долетели.

– Так теперь ты веришь, что я и есть тот самый Вечный Смертник?!

– Все может быть.

– Рассказать, как ты сражался на дуэли с квартирмейстером Хенгольдом, во время которого вы одновременно ранили друг друга в живот?

– Что может засвидетельствовать мой шрам! – признал Гунн и это его доказательство.

– Но Хенгольду повезло меньше, нежели тебе.

– Это уж точно.

– Так что передать капитану Коссару?

– Что ему передать? – обратился Гунн к Рольфу, который все это время нетерпеливо следил за их словесным поединком.

– Пусть поищет добычу где-нибудь в районе Подветренных островов, мимо которых часто проходят груженые золотом и серебром испанские галеоны. Мы такие же пираты, как и он. Потерпев бедствие, спасаемся на обломках корабля. Поэтому нападение на нас будет еще одним преступлением, совершенным против рыцарей Веселого Роджера.

– Капитана Коссара это не остановит. Тем более, что вы убили нашего матроса. Правда, мне очень жаль, что вина ложится на моего старого друга Гунна, но что случилось, то случилось… Разве я не прав, Гунн?

– Ты – не королевский прокурор, и я не собираюсь оправдываться перед тобой… Вечный Смертник!

– Всего лишь пытаюсь рассуждать так, как неминуемо станет рассуждать капитан Коссар. А он решит, что есть все основания напасть на ваши обломки и захватить их. Но тогда уже о пощаде молить будет некого.

– Послушай ты, Вечный Смертник! – заговорила Констанция именно тогда, когда Рольф уже решил было, что переговоры закончены. Да и команда баркаса, дрейфовавшего почти у затопленного носа «Нормандца», взялась за весла. – Меня зовут Констанций Грей! Я – штурман «Нормандца». Возможно, я и подумаю, не согласиться ли на предложение твоего капитана, но в то же время потребую, чтобы его предложение было обсуждено на совете всей нашей команды. Нас пятнадцать человек. Сможем ли мы разместиться на вашем корабле? Не окажется ли кто-либо лишним?

– Пятнадцать человек? Ты что, парень?! Да там поместится еще трижды по столько же. «Черный принц» – это бывший линейный корабль голландцев. Он побольше любого фрегата, которого тебе приходилось видеть. А нас осталось всего тридцать два человека. Теперь уже, как видишь, тридцать один.

Грей заметила, как, приподнявшись со своего сиденья, один из матросов потянул Вечного Смертника за полу камзола, укоряя, что тот проболтал столь важные сведения о численности команды «Черного принца», но Баррлоу лишь пренебрежительно отмахнулся от него.

– Так или иначе, мы захватим эти обломки. Одного залпа тридцати наших бортовых орудий будет достаточно, чтобы от «Нормандца» остались только щепки. Так что, капитан Рольф, сколько времени понадобится вам на размышления?

– До завтрашнего утра.

– Вряд ли Коссар согласится на такой срок. Уже к закату солнца «Черный принц» будет в нескольких кабельтовых от вас.

На сей раз ружье подняла Констанция Грей, решив, что будет лучше, если команда Коссара уменьшится еще на одного матроса. Однако Рольф перехватил оружие за ствол и с силой отвернул его в сторону.

– Никто не смеет стрелять без моего приказа. Они прибыли на переговоры, и переговоры эти состоялись.

– Ну и напрасно, сэр, – возразила Констанция. – Когда «Черный принц» приблизится к нам и его матросы пойдут на абордаж, они очень скоро убедятся, что нас всего шестеро. И противостоять им мы не в состоянии.

– Разве что призвать на помощь Джесса Марра, – как бы между прочим проговорила Анна Норвуд. – Все же на одно ружье, на один абордажный кортик больше.

– Теперь он скорее подастся к Коссару, нежели к нам, – заверил ее Вент.

Умолкнув, весь экипаж «Нормандца» еще несколько минут молча наблюдал за тем, как баркас уходил в сторону мыса, на котором прятался Джесс Марр. Теперь они отлично понимали, что каждая минута приближает их к гибели.

– Если уж мы дали им уйти, то и самим пора уходить в глубь острова, – нервно постукивал стволами пистолетов по фальшборту Вент. – Придется скрываться в джунглях. Как туземцам.

– Не слишком ли торопимся, адмирал? – охладила его Констанция, посматривая при этом на Рольфа. Она понимала, что капитану не хочется терять и частицы тех сокровищ, что покоятся в трюмах «Нормандца». К тому же похоже, что и чисто по-человечески он, бывший отшельник, успел привязаться к этим осколкам цивилизации, осколкам своей далекой родины.

5

Совет, состоявшийся в кают-компании «Нормандца» сразу же после отплытия баркаса, был недолгим, но довольно бурным. Первым слово взял боцман. Приободренный удачным выстрелом, которым он сразил одного из людей Коссара, Гунн настаивал на том, чтобы и дальше оставаться на обломках судна и, приготовив к бою все орудия, встретить «Черного принца», как подобает истинным джентльменам.

Если, говорил боцман, у них там и в самом деле большой линкор, то вряд ли он сможет подойти сюда, не рискуя сесть на банку. А значит, капитан вынужден будет пойти на абордаж из шлюпок. Но в таком случае они, все шестеро, могут стать к орудиям, а затем, потопив половину шлюпок, взяться за ружья.

– Вы сами можете убедиться, сэр, что здесь собрались неплохие стрелки. Не менее пятнадцати человек нам удастся расстрелять еще на подходе вражеских шлюпок к судну. Остальных встретим огнем, копьями и саблями уже здесь. Двое к одному – при том, что все мы соберемся в кормовой части, – их перевес будет не таким уж решающим, два ржавых якоря им под виселицу.

– Если учесть, что Грей тоже отлично владеет ружьем, – не очень уверенно поддержал его Вент. – А я кое-что смыслю в бомбардирном деле… Может, и в самом деле стоит рискнуть.

– Мы, то есть я и Стив Норвуд, в меткости не уступим никому из вас, – вальяжно добавил Внебрачный Лорд, удобно расположившись в низком венском кресле, прибитом к палубе чуть в стороне от стола. Оказавшись в нем, Висельник и впрямь почувствовал себя истинным аристократом, а кают-компания, очевидно, стала напоминать ему зал заседаний Палаты лордов. – И все же куда безопаснее будет уйти к «Адмиралу Дрейку». В Залив Отшельника «Черный принц» войти уж точно вряд ли решится. Но даже если попытается, то во время медленного прохождения через пролив будет прекрасной мишенью для наших орудий. Кстати, одно орудие можно установить на плоту, а сам плот спрятать за мыс Крушений. Неподалеку от бухты, в которой стоит наш фрегат. Два человека на плоту вполне успели бы произвести три выстрела по кораблю, а затем отвлечь на себя одну шлюпку пиратов. В крайнем случае, они сошли бы на сушу и поднялись на возвышенность.

Констанция и Анна пока молчали, и лишь время от времени переглядывались да едва заметно ухмылялись: Норвуд – хитровато, все еще празднуя победу над капитаном Рольфом; Констанция – снисходительно, давая понять, что усматривать победу в собственном падении – не лучший способ самоутверждения.

– И все же нам следует оставаться здесь и дать «Черному принцу» бой, – отстаивал свой план боцман.

– Чтобы первым же залпом бортовых орудий они разнесли нас в щепки, – с непонятным самодовольством парировал Внебрачный Лорд. Ему нравилась эта каюта, сама атмосфера полуаристократического комфорта, дополняемая полным отсутствием качки. – А потом бросились вылавливать между остатками трюма и добивать.

– У нас есть плот, и мы еще успеем уйти в Бухту Отшельника, – нарушила молчание Анна Норвуд.

Капитан вопросительно взглянул на Констанция Грея. Только он до сих пор не произнес ни слова. А может, Рольф и не рассчитывал услышать от штурмана что-либо путное, а всего-навсего тянул время, зная, что так или иначе окончательным будет решение, принятое им самим.

– Когда мы проходили мимо мыса Крушений, вы, джентльмены, могли заметить: за ним открывается уютная бухточка, развернутая на север, то есть в сторону Бухты Отшельника. Если мы загрузим плот всем, чем только сможем загрузить, и заведем его в эту бухточку, заметить его с борта «Черного принца» не смогут. Мы же встретим пиратов здесь, но, как только почувствуем, что бой складывается не в нашу пользу, сядем на маленький плот, под прикрытием «Нормандца» отойдем к берегу и по суше устремимся к хребту, окаймляющему бухту, в которой сейчас находимся. Но при этом будем направляться в сторону мыса Спасенных, где, по всей вероятности, прячется Джесс Марр.

– Это уже целый план, – пока что неуверенно поддержал штурмана барон Рольф. – Его стоит обдумать.

– Решив, что мы уходим на запад, пираты могут одну-две шлюпки направить в том же направлении, чтобы затем преследовать нас на суше. Остальные люди Коссара займутся обследованием обломков «Нормандца». То есть у нас будет достаточно времени, чтобы, дойдя до лесистой части острова, тотчас же повернуть в сторону мыса Крушений, сесть на плот и уйти к «Адмиралу Дрейку». Зато когда Коссар поведет свой корабль к Бухте Отшельника, у него уже будет не тридцать один член команды, а, в лучшем случае, двадцать, справиться с которыми под прикрытием орудий «Адмирала» будет не так уж и сложно.

– А Джесс Марр? – интригующе напомнила Анна, обведя всех присутствующих почти победным взглядом.

– Что… Джесс Марр? – нервно отреагировал Вент.

– Как поведет себя при этом Джесс Марр? Почему никто не вспомнил о нем? Вы что, решили не принимать его в расчет?

– А как он может повести себя?! – взревел Гунн. – Если ты имеешь в виду, что он переметнется к джентльменам Коссара, то в таком случае на одного негодяя у него станет больше – только-то и всего.

– Очевидно, юнга имеет в виду то, что Марр может устроить на берегу, где-нибудь на склоне хребта, засаду, – рассудил Рольф. – И тем самым помешает нам беспрепятственно отойти в глубь острова.

– Зная Марра, именно такой исход и можно предположить.

Констанции было не совсем ясно, почему Анна объявляет об этом с такой иронией, словно бы лично ей нападение Джесса ничем особым не грозит. Разве что она собирается сразу же присоединиться к нему? Но ведь это не так-то уж и просто будет сделать. И потом, почему она так странно ведет себя после романа с Рольфом? Объяснение могло быть только одно: приняв ее «жертвоприношение», барон тем не менее дал ясно понять, что на большее рассчитывать ей не стоит.

«Впрочем, Рольф тоже хорош: нашел на что польститься!» – бросила она на капитана один из тех испепеляющих женских взглядов, от которого всякий мужчина неминуемо вздрогнул бы. Барон тоже наверняка не устоял бы. Но для того, чтобы взгляд ее хоть как-то подействовал на Рольфа, нужно было сначала открыться ему, как это сделала Анна Норвуд.

– В плане штурмана Грея, конечно же, заложена хитрость, – наконец-то, после многозначительного молчания, согласился Рольф. – Увидев, что мы уходим в западном направлении, они ринутся туда же, начнут исследовать бухту и все пространство, вплоть до многомильного мыса, уходящего от западной оконечности.

– У которой, возможно, уже находится «Черный принц», – заметил Гунн. Так что поторапливаться нам нужно, поторапливаться, два якоря им под виселицу.

– Нет, корабль их еще, очевидно, у соседнего острова, – возразил капитан. – Что-то там у Коссара не сладилось, и корабль не готов к отплытию. Поэтому он послал на разведку баркас.

– Наслушавшись рассказов уцелевших индейцев, он, конечно же, стал осторожничать, – поддержал его Вент.

Когда, завершив совет, все они вышли на палубу, то увидели, что море окончательно успокоилось, и лишь легкий бриз все еще гнал едва заметную волну, уходившую с запада на северо-восток. Ветерок, поднимавший эту волну, и должен был сослужить им добрую службу на всем пути до мыса Крушений.

Чтобы полюбоваться бухтой и ее островными окрестностями, хватило нескольких секунд. Подгоняемые капитаном, матросы тотчас же принялись на работу. Прежде всего, с помощью лебедки, они опустили на большой плот одно из орудий. Вент и Внебрачный Лорд довольно быстро смастерили для него специальный портик, а для маскировки, вместе с надстройкой, накрыли парусиной. Туда же закатили бочку с порохом и пять ядер.

Затем Вент предложил малый плот не отцеплять, а загружать бочками, оружием и всем прочим оба плота, пообещав быстро сколотить из нескольких бревен совсем маленький плотик, на котором спокойно можно будет добираться до берега, как на пароме. Это сразу же прибавило всем работы. Но ворчать на бомбардира никто не решался, ведь теперь на плот можно было погрузить значительно больше всяких припасов. Особенно все обрадовались этому, когда Гунну удалось прорубить палубу и добраться до полузатопленного отсека трюма, в котором хранились два сундука с золотыми слитками, монетами и старинными изделиями из серебра, ценность которых определялась уже не столько стоимостью материала, сколько мастерством ювелиров.

– Послушайте, а ведь после этой находки мы спокойно можем отдавать обломки «Нормандца» Коссару, – возрадовался Внебрачный Лорд, наверняка почувствовавший себя в эти минуты неслыханно богатым. – Единственное, о чем я могу сожалеть, что не буду видеть рожи этого крысолова, когда он обнаружит, что ничего, кроме тушек дохлых крыс, в трюмах нашей посудины он уже не обнаружит.

– Да, джентльмены, с этой минуты мы с вами становимся людьми состоятельными. И можете не сомневаться, что содержимое этих сундуков будет поделено совершенно справедливо, – заверил Рольф членов своей команды, более чем сдержанно осмотрев невесть откуда свалившиеся на них сокровища. – Но пока что требую забыть о золоте и заниматься погрузкой. Если мы не успеем вовремя укрыть плот за мысом Крушений, все это состояние окажется у моряков «Черного принца» Нам же достанутся только саваны. Да и то… вряд ли. Обойдутся без них.

Услышав это, Констанция встревоженно взглянула на Рольфа. Ей показалось, что капитан предчувствует что-то недоброе. А Грей не хотелось, чтобы он впадал в уныние, особенно сейчас, да к тому же первым из экипажа. Она была уверена, что пока что все идет прекрасно. И что пребывание их на «Нормандце», да и вообще на Острове Привидений, завершится – пока что неизвестно как, но обязательно благополучно. Во всяком случае, Грей очень хотелось этого.

6

После короткого, но нескудного обеда – с мясом, вином и политыми медом сухарями – команда «Нормандца» вновь принялась за работу. Напряжение нарастало с каждой минутой. Чем дальше солнце уходило от зенита, тем все чаще моряки посматривали в сторону мыса Спасенных, откуда должен был появиться «Черный принц». Теперь они почти физически ощущали приближение опасности и старались сделать все так, чтобы оказаться готовыми к ней.

– Все, все! – первым не выдержал Гунн. – Хватит. Плот пора уводить. Я не желаю, чтобы этому презренному испанцу досталось хоть что-нибудь из такого трофея.

– У вас какая-то особая нелюбовь к испанцам, боцман, – заметила Констанция. – С чего бы это? Уж не была ли испанкой ваша бывшая жена?

– Жены у меня вообще никогда не было, – блаженно ухмыльнулся Гунн, давая понять, что безбрачие – одно из немногих достоинств, которые ему удалось сохранить целиком и полностью. – Но ты, Грей, прав: испанцев терпеть не могу. И не потому, что они испанцы. Если уж, в конце концов, Господь, среди всех прочих человеков сподобился создать и такое несовершенство, как чванливых испанцев, значит, для чего-то ему это понадобилось. Но мы здесь, в океане и в колониях, мы, английские подданные, ненавидим их так же, как ненавидят их французы, голландцы или венецианцы. Не будем выяснять, почему. По разным причинам. Так повелось. Что же касается лично меня, то испанцев я ненавижу за то, что они жестоко истребили почти все индианское население своих колоний, а к той части его, которая еще только подлежит истреблению, относятся с такой же немыслимой жестокостью. А разве по-иному они вели себя в Нидерландах?

– О, да в отношении испанцев у вас существует целая философия, – поощрила его монолог Грей, помогая Гунну устанавливать на плот последнюю бочку с сухарями. Поскольку места было мало, ее решили закрепить прямо на крыше надстройки.

– Это не только моя философия.

– Но и Господа?

– Не богохульствуйте. Приходилось ли вам когда-нибудь слышать об епископе Лас Кассасе?

– Кое-что. Как-никак, два года я провел в Падуанском университете.

– Ты-ы?! – изумленно взревел Гунн. – В университете?! Падуанском?

– Меня ведь не поражает, что даже ты, и то умудрился запомнить имя епископа, написавшего несколько трактатов в защиту американских индейцев.

– Ты знаешь о том, что Лас Кассас написал такие трактаты?! Вот уж не ожидал, что на «Нормандце» появится столь просвещенный штурман, – откровенно и безо всякой иронии удивился боцман. – Так вот, в свое время, когда я учился в одном из университетов Франции… я упускаю детали…

– Ты, – прервала его Констанция, – ты учился в университете?

– Учился, – как-то слишком уж робко подтвердил Гунн.

– Вы, очевидно, шутите, мистер Гольд? – вдруг, сама того не замечая, она вновь перешла на «вы».

– Если я уточню, что учился в двух университетах – парижском и генуэзском, – вы, конечно же, согласитесь, что я совершенно не настроен иронизировать по поводу своего образования. Окончил я, правда, только парижский. В генуэзском же проучился всего полтора года, затем нанялся на судно, уходящее в Александрию. Проплавав год, вновь вернулся к наукам, но уже в Париже. При этом многие принимали меня за итальянца, что значительно облегчало мою жизнь во Франции.

– Почему же вы не используете добытые знания в более цивилизованных формах человеческой деятельности, нежели пиратство? – Грей заговорила в таких выражениях, в каких и следовало говорить с человеком, обучавшемся в двух старейших университетах Европы.

– Во-первых, штурман Грей, я никогда не считал себя пиратом. Даже когда ходил под Веселым Роджером.

– Кем же вы считали себя, сэр? – не удержался Рольф, спустившийся на еще незавершенный плот, который мастерил Вент и который стоял рядом с «Ковчегом привидений», ближе к берегу, почти соединяя его с выступающим из прибрежья плоским валуном.

– Мстителем, господин капитан.

– Кем-кем? – бестактно сорвалось у Рольфа.

– Вы не ослышались, барон. Я сказал: мстителем. Едва завершив учебу, я опять нанялся на корабль, на сей раз уходящий на Ямайку. Оттуда я прибыл на Тортугу и, захватив вместе с двадцатью парнями, навербованными мною единомышленниками, испанский барк, начал нападать на прибрежные поселения испанцев. Не на корабли, а именно на поселения. Это уже потом, командуя парусником «Меркурий» и приобретя опыт морских боев, я более двух лет истреблял все испанские корабли, какие только оказывались в поле моей досягаемости. И можете не сомневаться в том, что не было ни одного случая, когда бы я помиловал хотя бы одного испанца. Слышите: хотя бы одного! Я истреблял и буду истреблять их везде: на всех морях, островах и континентах мира.

Вся команда – кто, стоя на плотах, кто по правому, осевшему борту «Нормандца» – с удивлением слушала Гунна. Явись сюда апостол Павел, то и он не поразил бы их своими откровениями настолько, насколько поразил Гунн. А поскольку все они в той или иной степени недолюбливали, а то и ненавидели местных потомков конкистадоров, то и смотрели на боцмана, как первые рыцари-крестоносцы на Пьера Отшельника[15], готовые по первому призыву его ринуться в поход за освобождение гроба Господнего.

И лишь барон со свойственной ему иронией позволил себе поблагодарить Бога, что тот не сподобился сотворить его в подобии нечестивого испанца.

– Вот только потом мне не повезло, – пропустил его колкость мимо ушей Гунн. – Однажды, после боя с французским корсаром, напавшим на меня только потому, что тот решил, будто я – английский торговец, мой корабль дал сильную течь. Отбиться-то мы отбились, однако «Меркурий» пришлось уводить в ближайшую бухту, чтобы основательно заняться его ремонтом. Там-то нас и обнаружили три испанских военных корабля, сопровождавших большую королевскую эскадру. Во время расстрела из более чем ста орудий судно наше пошло на дно, а мне вместе с уцелевшими матросами пришлось уходить высоко в горы, где испанский десант не смог бы нас достать. Ну а потом мы захватили рыбацкий баркас, вышли в море и были подобраны командой проходящего мимо пиратского судна. Им-то как раз и оказался «Нормандец», на обломках которого вы сейчас стоите. Все, господа, на этом моя первая и последняя исповедь закончена. Будем же считать, что вами, равно как и Господом, она услышана.

– Капитан прав: всем нам очень повезло, что среди нас не оказалось ни одного испанца, – молитвенно вознес руки к небесам Вент.

– Вам действительно повезло, – хрипло прорычал Гунн, потрясая мощными, волосатыми кулачищами. Громадина эта источала такую силу, что, глядя на нее, Грей с ужасом подумала о тех, кому приходится сталкиваться с ним в рукопашном бою. С таким же ужасом она подумала и о себе, если бы ей вдруг пришлось оказаться подмятой этим «мстителем» в постели.

– Позволю себе заметить, что однажды мне приходилось слышать, будто между Антильскими островами и Эспаньолой начал рейдировать некий корабль под командованием капитана по прозвищу Истребитель, – проговорил Внебрачный Лорд, свешиваясь через фальшборт так, что чуть было не касался указательным пальцем огромной оголенной груди Гунна. – Который фанатично нападает только на испанцев, а захваченное у них добро раздает в основном морякам, чьи корабли погибли во время боев с испанцами. Да еще, вроде бы, индейцам, что крайне удивляло всех, кому приходилось слышать эти легенды об этом странном пирате. Моряков – дело понятное… Аборигенов – зачем одаривать?

– Из ненависти… Ко все тем же испанцам, – уже самим ответом своим признал Гунн, что этим странным пиратом был некто иной, как он сам.

– Да и мне тоже приходилось слышать о монахе-капитане, который, вроде бы, поклялся на Библии истреблять всех, кто в его присутствии осмелится назвать себя испанцем или кто решится жестоко обращаться с американскими индейцами, – молвила Констанция.

– Можете не сомневаться, Грей, что и в данном случае речь шла обо мне. Дело в том, что, прежде чем отравиться на Ямайку, я принял монашеский сан. Это привело к тому, что и называть меня стали пиратом-монахом.

– И вы до сих пор монашествуете?

– К счастью, нет. От сана мне пришлось отказаться по настоянию одного епископа, которого я слишком хорошо уважаю, чтобы не прислушаться к его мнению. Так вот, он уговорил не связывать святое звание монаха со «званием» пирата, – рассмеялся боцман. – Но Гунн-Истребитель[16] – прозвище, которое сохраняется за мной до сих пор. Очевидно я принял слишком близко к сердцу учение защитника индейцев епископа Лас Кассаса.

– Что да, то да, Гунн-Истребитель явно переусердствовал.

– Но я специально побывал в окрестностях Санта-Доминго, на побережье Мексики, в некоторых других местах, чтобы лично убедиться, с какой жестокостью истребляли испанцы даже самые миролюбивые племена индейцев, даже тех, кто давно подчинился им и кого испанцы почитали за рабов.

Гунн умолк. Рольф и остальные члены команды тоже молчали, пораженные тем, что они узнали о своем боцмане и что совершенно меняло отношение к нему.

– Плот, однако, пора уводить, – как-то совершенно некстати напомнил Вент, с опаской осмотрев пространство рядом с мысом Спасенных. – Баркас уже давно достиг «Черного принца», и теперь линкор под всеми парусами движется сюда.

– Верно, бомбардир, – поддержал его Гунн. – Кстати, джентльмены, можете считать, что я достаточно убедительно объяснил вам, почему не могу уйти на плоту, а желаю остаться на «Нормандце», дабы сразиться с Коссаром и прочими испанцами «Черного принца». Если при этом погибнут входящие в состав команды неиспанцы, то Бог простит их так же, как простит за это меня, два якоря мне под виселицу.

– А ведь какой прекрасный миссионер погибает в этом человеке! – расчувствованно молвил Внебрачный Лорд, припадая к небольшому, исполненному в виде пастушьей баклажки кувшинчику, в котором у него всегда имелось что-нибудь горячительное. – Даже когда он откровенно богохульствует, в устах его это звучит как благословение.

Сделав еще несколько глотков, он объявил, что остается на «Нормандце» вместе с Гунном-Истребителем и впредь, как только Гунн сумеет вновь завладеть какой-либо посудиной, желает сражаться под его предводительством.

– К «Адмиралу Дрейку» следует идти вам, капитан, – предложил Гунн-Истребитель, решив, что его исповедь незаметно перешла в совещание команды, на котором решается, кому оставаться, а кому уходить на плоту. – Вместе с вами может уйти юнга.

Заметив, как восторженно загорелись глаза Анны Норвуд, Констанция встрепенулась и нервно осмотрелась, метнув взгляд сначала на барона, а затем на Лорда-Висельника и Вента. Ей очень хотелось, чтобы кто-либо из них возразил. Она пока что представления не имела, на чем должно было основываться это возражение: ведь, что ни говори, а отправлять с капитаном следовало прежде всего юнгу; тем не менее Грей казалось, что кто-то обязательно должен отыскать нужный аргумент. Но все молчали. Как молчал и капитан Рольф.

И тогда решилась сама Констанция. Она не могла допустить, чтобы Анна опять надолго оказалась рядом с Рольфом. К тому же – один на один на плоту. Хватит с нее той жертвы, на которую она пошла, сведя их вдвоем в капитанской каюте. Еще одного такого «подарка судьбы» преподносить этой потаскушке Норвуд она не намерена.

– А мне кажется, что Норвуду лучше остаться здесь. Это поможет вам, когда на берегу или в бухте появится Джесс Марр, с которым он лишь недавно виделся и помирился.

– Лично мне не хотелось бы встречаться с Марром еще раз, – возразила Анна, но как-то слишком уж несмело и невнятно.

– Еще совсем недавно у тебя было совершенно иное настроение, – уже откровенно измывалась над ней Констанция. – Насколько мне помнится, вы вновь стали друзьями.

– Не становились мы друзьями, – огрызнулась Анна.

– И все же, прежде чем вступить в переговоры, Джесс потребует, чтобы на палубе появился Стив Норвуд, который уже помог ему едой и оружием и которого, несмотря на ранение, он все еще считает своим лучшим другом. И разговора с ним ни у вас, Гунн-Истребитель, ни у вас, Вент и Лорд, не получится, пока Марр не выяснит, куда девался юнга.

– Грей прав, – первым согласился с Констанцией Внебрачный Лорд. – Лучше если переговоры поведет Норвуд. Тем более, что ни со мной, ни с Гунном штурман говорить не пожелает.

– А я и сам не пожелаю беседовать с ним, – горделиво обронил Вент.

– Мы, то есть я и Констанций Грей, уходим, – завершил эту словесную стычку Рольф. – Пока вы доберетесь до «Адмирала Дрейка», мы уже приготовим его к бою. Если же застрянем в бухте за мысом Крушений, то постараемся поддержать вас огнем из своего орудия. В крайнем случае, конечно. Когда станет ясно, что вам не продержаться и появится смысл рисковать даже сокровищами плота.

7

Выстирав свою повязку в удивительно холодном, почти ледяном ручейке, несмело пробивавшемся сквозь каменистую трясину гальки, Джесс Марр слегка подсушил ее на вяленом утреннем солнце и вновь перевязал себя. Еще на рассвете Джесс отправился в глубь острова, пытаясь разведать окрестности. Там до него донеслись выстрелы, прозвучавшие у «Нормандца». Это слегка заинтриговало первого штурмана, но не настолько, чтобы он тотчас отправился выяснять причину стрельбы. Тем более, что едва начавшись, она тотчас же прекратилась.

Ощущение влаги и холодка как-то сразу уняло боль не только на месте удара ножом, но и в голове и позвоночнике. Захотелось вновь залечь и уснуть, на сей раз – надолго и безмятежно. Однако штурман позволил себе лишь несколько минут полудремы, а затем старательно замаскировал шлюпку и пошел по гористому склону прибрежного плато туда, на запад, где ему открывались две заползавшие далеко в океан гористые косы полуострова.

Взойдя на высокий островерхий холм, он долго осматривал эту местность, все больше утверждаясь в мысли, что если уж и подумывать о сотворении своей хижины, то стоять она должна где-то там, как бы на перемычке, откуда в случае опасности можно было отходить или на один из полуостровов, или в глубь острова. Теперь ему уже не хотелось тратить время на бессмысленные скитания вблизи останков «Нормандца» и на выяснение отношений с его экипажем. Пора было уйти, отдышаться, осмотреться.

Джесс вдруг заставил себя вспомнить, что, по существу, вернулся с того света, что, сброшенный с палубы, как мертвец, он спасся только чудом, и теперь самое время насладиться этим прекрасным островом, его заливами, скалами, лесами. Зачем уповать на рай на небесах, дорога в который ему, конечно же, давно заказана, если рай – вот он?! Только бы окончательно прийти в себя после ранения да кое-как обосноваться, привыкнуть.

Нет, от мести «нормандцам» он пока еще окончательно не отказался. Просто решил немного развеяться, осмотреться, возродить само понимание «сухопутной» жизни, от которой за долгие годы морских скитаний успел основательно отвыкнуть. К тому же он пытался избавиться от того жуткого осознания горести и ярости, которые все еще нет-нет, да и вспыхивала в нем при малейшем воспоминании о предательстве Анны Норвуд. В том, что он давно заслужил свой нож в спину или петлю на рее, сомневаться не приходилось. И все же этот нож должен был принадлежать кому угодно, кроме Анны. Так предавать, как это сделала она, не решаются даже самые отпетые висельники из портовых таверн.

Солнце – неяркое и оскорбительно безучастное – еще только поднималось над горизонтом, с океана повевала утренняя прохлада, а потому идти было легко, а весь этот пока еще неизнуренный дневной полутропической жарой мир казался прекрасным и только для него, Джесса Марра, созданным. Впрочем, Остров Привидений тем и отличался, что, при всей его богатой тропической растительности здешний климат был помягче, чем в районе Новой Испании[17], Тортуги или Эспаньолы. К тому же джунгли просматривались здесь лишь в глубине острова, да и то они были как бы разбавлены кленом, южным кедром и дубом, а потому некоторые участки побережья больше напоминали прибрежные перелески Северной Франции или Бискайского побережья Испании.

Но, в отличие от благословенных берегов Европы, на этом острове произрастало в диком виде почти все, что необходимо было для человеческого пропитания: кокосовые и банановые пальмы, манго, какие-то диковинные, но вполне пригодные для поедания фрукты, которых они с Анной уже успели вкусить во время своих путешествий по окрестностям бухты. Так, может быть, действительно стоит обосноваться здесь: построить дом да обнести его небольшим фортом, вооруженным на случай нападения туземцев корабельными орудиями и ружьями! А со временем подобрать несколько надежных парней, которые бы составили его гарнизон.

Вот именно: подобрать парней. Для Джесса Марра это всегда оказывалось почти непреодолимым. Слишком уж трудно сходился он с людьми, слишком долго сживался с ними, легко и некстати превращая из друзей в мстительных врагов. Только это помешало ему, опытнейшему, отчаянному моряку и пирату, хотя бы раз сколотить свою собственную команду и обзавестись собственным кораблем. Всякий раз подобные попытки завершались тем же, чем они только что завершились на обломках меченного сатаной «Нормандца».

Подкрепившись на пальмовой роще бананами и какими-то сладковато-терпкими плодами наподобие райских яблок, Марр прошел еще несколько метров в поисках пресной воды и вдруг остановился: прямо перед ним начиналась прекрасная, усеянная небольшими рощицами долина. Отгороженная от океана невысокой прибрежной грядой, она уводила на север, к отрогам гор. В то время как слева от Марра, прямо из-под огромной скалы, зарождался небольшой ручей, который буквально метрах в пятидесяти вновь исчезал под землей, чтобы где-то там, на самом берегу, слиться с океаном.

«А вот и забытый Богом и людьми мир, в котором ты вполне можешь строить свою хижину. Где-то вон там, у подножия горного шатра, замаскировав ее так, чтобы и из глубины острова, и отсюда, от побережья, заметить ее было трудно. Правда, до океана всякий раз придется добираться почти две мили. Зато можно не опасаться, что твой форт заметят с проходящего мимо пиратского или испанского корабля, или, что еще хуже, с пироги аборигенов. Интересно, понравился ли бы этот закуток Анне?» Многое он отдал бы за то, чтобы все же понравился.

Джессу тотчас же захотелось осмотреть место для своей будущей хижины, но прежде он решил подняться на некрутой хребет и оттуда окинуть взором прибрежье. Ему важно было знать, есть ли там хоть какая-нибудь более-менее подходящая гавань, хоть какой-то приемлемый спуск к морю. Однако стоило первому штурману взойти на ближайшее горное плато, как он замер от неожиданности: то, что он увидел, вмиг заставило его забыть о долине, хижине и форте. Совсем рядом, на рейде одного из заливов полуострова, стоял большой четырехмачтовый корабль.

Это видение открылось ему настолько неожиданно, что какое-то время Джесс попросту отказывался верить своим глазам. Здесь, у острова, корабль?! Под каким он флагом и каким образом оказался у острова, никакого значения для Джесса уже не имело. Главное, что там, в кажущемся недалеке, стоял корабль. Не выброшенный на мель, не разломленный на прибрежных скалах, он дрейфовал с приспущенными парусами, направляясь к западной оконечности мыса, поскольку команда его, очевидно, намеревалась осмотреть все западное побережье и отдохнуть где-то там, в заливе между полуостровами.

Душа, само естество Марра буквально возликовали. Все недавние грезы по поводу тихой долины, райских лугов и хижины у подножия гор как-то сразу же показались ему полусонным бредом истосковавшегося по земле морского скитальца. Джесс вдруг вновь осознал, что он – моряк, только моряк и никто больше, а потому никакие блага этого острова, никакие прелести сухопутной, «земной» жизни не способны лишить его права снова и снова откликаться на зов парусов и рев океанского шторма, на пленительную неизвестность всего того, что сокрыто за горизонтом. Новые острова, новые материки, новые неизведанные берега, романтика пиратских абордажей и лихих набегов на прибрежные селения… Что в этом мире способно заменить ему весь этот рыцарский набор джентльмена удачи?!

Пристанище корабля оказалось значительно дальше, чем это казалось с вершины гряды, однако первого штурмана это уже не останавливало. Он спешил, преодолевая отдельные, поросшие невысокой сочной травой участки прыткой трусцой, хотя каждый такой шаг давался ему с болью, пронизывающей все тело с головы до пят. Подгоняло первого штурмана еще и то, что, чуть опережая его, под парусом и веслами, продвигался баркас. Он шел – мог идти – лишь от «Нормандца». А поскольку на «Нормандце» такого баркаса не было, то принадлежать он мог только этому линкору. И Джесс очень опасался, что, приняв гребцов на борт, судно уйдет. Не имеет значения, в каком именно направлении.

Пока он, в конце концов, добрался до небольшого залива, корабль, на котором был поднят Веселый Роджер, уже бросил якорь почти у самого берега, и к отмели одна за другой причалили две шлюпки с матросами, решившими, по всей вероятности, устроить себе отдых и запастись фруктами и водой. В любом случае Джесс Марр считал, что ему отчаянно повезло. Взобравшись на невысокое плато, отторгнутое от прибрежной низины крутой, почти отвесной скалой, он выждал, пока к берегу пристанет и тот баркас, что «сопровождал» его. Между экипажем баркаса и одним из «отдыхающих» моряков – очевидно, капитаном – разгорелась небольшая стычка, которая, впрочем, довольно быстро угасла. Но Джесс видел, как один из баркасников указывал рукой в сторону «Нормандца» и что-то вспыльчиво, гневно объяснял предводителю. Скорее всего понуждал немедленно поднять паруса и разнести остатки фрегата в щепки. Но предводитель не торопился. У него был свой расчет.

Как только страсти улеглись, матросы сразу же отправились осматривать окрестности. Один из матросов поравнялся с той расщелиной, в которой затаился первый штурман.

– Я здесь, парень! – окликнул его Марр, как раз в тот момент, когда моряк рассматривал попавшуюся ему под руку ягоду, очень похожую на крупную, несозревшую сливу. – Не вздумай кричать! – и навел на него двуствольный пистолет. – Он выстрелит намного раньше, чем кто-либо услышит твой крик.

– Вот и получается, что кричать бессмысленно, – осенил свое лицо скупой ироничной ухмылкой рослый веснушчатый парень, задержав в загорелых узловатых руках только что сломленную ветку со «сливами». – Кто ты и какой антихрист занес тебя на эту скалу?

– Меня зовут Марр. Джесс Марр. И хватит обо мне. Твое имя?

– Джим Баррлоу. Что, до сих пор слышать не приходилось?

– А ты считаешь себя известным? Что это за корабль?

– Нашей команды.

– Когда я размозжу твой череп, умник Джим Баррлоу, ты сразу же поглупеешь. Еще раз спрашиваю: что это за корабль? Кажется, «Черный принц»?

– Во всяком случае, только под таким названием его знают все капитаны военных английских кораблей, пытающихся избавить от него воды Нового Света.

– И кто его капитан?

– Досточтимый дон Коссар, – все с той же едкой иронией представил предводителя пиратов Баррлоу. И Марр почувствовал, что парень этот и в самом деле не из пугливых. Есть в нем, просматривается что-то такое: от пиратского рока до рыцарского фатума.

– Почему «Черный принц» оказался у Острова Привидений?

– Почти неделю мы ремонтировали его у соседнего острова. – Джим пожевал сливу, поморщился и, брезгливо выплюнув косточку, протянул ветку Марру, предлагая отведать. – Прекрасные, должен я тебе поведать, были деньки. Каждое утро на берег спускалось до двух десятков местных амазонок. Некоторые из них со временем падали от усталости и засыпали прямо на прибрежном песке.

– Расчувствовал ты меня, бродяга. Местное племя, как я понял, вас не трогало?

– Вождь принимал Коссара как бледнолицего брата. Капитан же – истинный испанец, презирающий в этом мире всех, включая своих собратьев-испанцев, – мерзко отплевывался, но терпел. Что еще интересует тебя?

Неподалеку, за рыжеватой скалой, основательно, болезненно прихрамывая, появился матрос. Опершись рукой о валун, он окликнул Джима, поинтересовался, не набрел ли тот на источник, но Баррлоу послал его к черту, объявив при этом, что набрел лишь на зелье местных колдунов. Моряка сие не прельстило и, медленно обходя плато, на котором засел Марр, он направился в глубь острова. Джесс облегченно вздохнул. Окружить его на этом взгорье ничего не стоило, а долго уходить от преследования он, с его раной, вряд ли смог бы.

– А ты, конечно, с «Нормандца»?

– Был в его команде.

– Но тебя не признали, а глядя на повязку, можно предположить, что прежде чем ты бежал на сушу, попытались убить.

– Так оно все и было.

– Только что мы подходили к «Нормандцу» на баркасе.

– Я был в глубине острова, но слышал что-то похожее на выстрелы.

– Одного нашего моряка мы там уже потеряли.

В молчании, которым пираты увенчали свой диалог, улавливалось нечто такое, что способно было если не сдружить, то уж, во всяком случае, примирить их.

– Но если уж тебя изгнали с «Нормандца», значит, придется идти на «Черного принца». Правда, я не советовал бы тебе объявляться прямо сейчас, пока Коссар лют на всех вас за убитого матроса. Лучше потерпеть. Шлюпка у тебя есть?

Джесс засомневался, стоит ли раскрывать свои возможности, а потому довольно неохотно признал:

– Есть.

– Тогда я намекну капитану. Чуть попозже.

– Вы собираетесь нападать на «Нормандец»? – встревоженно спросил Джесс.

– Вряд ли капитан откажется от такой затеи. Это правда, что в трюмах «Нормандца» водится золотишко?

– Слух такой есть. Вот только есть ли оно там на самом деле? Сомневаюсь.

Уточнять и спорить Баррлоу не стал. Пренебрежительно взглянув на Джесса, он повернулся и, не обращая внимания на все еще наставленное на него оружие, побрел в сторону шлюпок.

8

Море… В сознании Констанции оно представало как таинственный неземной мир, в глубинах которого зарождалась иная – совершенно не похожая на человеческую, земную – жизнь, властвовали таинственные законы и совершались столь же таинственные, никаким богам земным не подвластные деяния.

Старинный, выложенный из огромных диких камней особняк виконта Леопольда Грея мрачно высился посреди небольшого плато, сокрытого от глаз людских в горной, обрамленной скалами, чаше, буроватые склоны которой напоминали стенки утерянной апостолами чаши Грааля.

Нелюдимое, всем окрестным миром отторгаемое родовое гнездо виконтов де Греев порождало столь же нелюдимых обитателей. Предки Констанции по отцовской и материнской линии происходили из Франции, из Бретани. Свой наследственный титул ее прадед получил по повелению французского короля за мужество, проявленное во время сражения с испанцами. Но затем, во время очередной религиозной смуты, он, как гугенот, чуть было не погиб от рук наемного убийцы. Уже раненным он с трудом добрался до моря, наткнулся на какую-то лодку, обрубил конец и сумел отойти на ней за минуту до того, как на прибрежном склоне появились конные преследователи.

…Дом этот, выстроенный невесть когда и кем на берегу Ирландского моря, находился всего в трех милях от окраины городка Уэркингтон, но всякий раз, когда Констанция оказывалась в нем, она чувствовала себя так, словно из шумного портового города ее сослали на затерянный посреди океана, безлюдный и почти безжизненный остров.

Позже, когда ей исполнилось тринадцать, виконт де Грей навсегда переехал в Виндхуд, как именовалась эта нелюдимая местность, и с тех пор появляться в городе его заставляла лишь самая крайняя необходимость. Да и то подчинялся он ей неохотно. Очевидно, виконт был достаточно состоятельным человеком, чтобы позволять себе даже такое вот, бедственно-аристократическое, отшельничество.

Однако «странности детства», как называла их про себя Констанция, на этом не заканчивались. Некоторые подробности ее происхождения так и оставались для Констанции загадкой. Тем не менее, она знала, что, оказавшись в Уэркинготоне, Леопольд Грей поначалу жил у своего родственника, отпрыска древнего нормандского рыцарского рода. И кто знает, как сложилась бы его дальнейшая судьба, если бы однажды в залив Солуэй-Ферт не вошел корабль под провидческим названием «Добрый самаритянин».

Когда после двухдневной стоянки в порту Уэркингтона, где команда приводила свое судно в порядок, проклиная жестокие шторма океанов, оно пошло дальше, к берегам Шотландии, капитан не досчитался одного матроса – Артура Керда, ушедшего с корабля ночью, во время вахты, вместе со своим матросским сундучком. На самом же деле этим матросом оказалась Кэрол Керд, рослая, плечистая и довольно смазливая служанка виконта.

Разузнав от вернувшейся после смуты в родовое имение матери Леопольда о том, что в Англии ее сын, скорее всего, может обитать у своего родственника в Уэркингтоне, Кэрол решилась на поразительную авантюру. Переодевшись в мужское платье – ей и раньше приходилось прибегать к подобным переодеваниям, когда она исполняла роль шпиона виконта Грея или когда, в облике вооруженного слуги, уезжала с ним в лес, чтобы вместо охоты предаваться любовным забавам в одном из охотничьих домиков, – она на рыбацкой шхуне переправилась на один из Нормандских островов, в Сент-Хелиер, где, по рекомендации шкипера шхуны, так и не распознавшего в ней женщины, но тем не менее подружившегося с храбрым и словоохотливым новичком, нанялась на парусник, шедший до Ливерпуля. А уж там, через неделю, дождалась судна, которое должно было высадить небольшой отряд солдат на побережье неподалеку от Уэркингтона, чтобы усилить гарнизон крепости, сдерживавшей набеги ирландских пиратов.

– Что-то вы слишком угрюмы сегодня, Констанций, – попытался вырвать ее из потока воспоминаний капитан Рольф.

– Не слишком, – почти не задумываясь, парировала Констанция. – Просто задумалась – и все тут.

– Томящие душу воспоминания?

– Что же еще?

– Тоска по Англии?

– Что касается вас, то отныне вам проще будет тосковать по Острову Привидений, нежели по своей родине. Причем происходить это с вами будет во всех портах Европы, не говоря уже о Вест-Индии.

– Вы непристойно воспитаны, штурман Грей.

– «Непристойно воспитаны»… Замысловато сказано, сэр.

– Хотя порой ведете себя, как истинный аристократ, сбивая меня этим с толку.

– Еще бы! – озорно рассмеялась Констанция. Держать себя в суровости и мрачности было не для нее. – Рядом с таким аристократом, как Лорд-Висельник! Утешьтесь тем, что это сбивает с толку не только вас.

– Так, может быть, хотя бы в нескольких словах расскажете о себе? Любопытно все же, в какой семье воспитывались, как оказались в Новом Свете. Каким образом попали на первое свое судно и принялись пиратствовать…

– Именно этим я сейчас и занята.

– Чем?

– Рассказом, капитан, рассказом.

Рольф недоуменно посмотрел на Констанцию и пожал плечами.

– В таком случае, вы крайне неинтересный рассказчик, штурман.

– Зато слушатель попался внимательный, а главное, умеющий понимать меня.

Рольф взглянул на нее еще пристальнее – он не любил, когда с ним говорили загадками – и перевел взгляд на приближающийся мыс. «Черный принц» так и не появлялся, и это немного успокаивало их обоих. Теплилась надежда, что свой рейд Коссар отложит на завтра. Теперь они уже видели только верхушку мачты «Нормандца», но в то же время не могли пропустить того момента, когда поблизости от него появился бы корабль пиратов.

– Очевидно, вы решили, что на что-то намекаете, – довольно язвительно парировал он.

– Намекаю, – признала Констанция.

Барон подбадривающе улыбнулся.

– Если я верно понял, этот слушатель – вы сами. Но почему бы вам, Грей, не смириться с еще одним, не менее заинтересованным слушателем? Возможно, ваши откровения помогут нам лучше понимать друг друга.

– К чему?

– Мы ведь теперь офицеры одной команды.

– Это довод, – согласилась Констанция после некоторого раздумья.

Скалистый мыс был уже совсем близко, а потому, умолкнув, моряки налегли на весла. Парус они подняли, однако он едва-едва наполнялся ветром. Но чувствовалось, что стоит им зайти за мыс, как ветер оживет и налегать на весла с таким упорством уже не понадобится.

– Так что, решитесь?

– Но ведь вы же потребуете говорить правду, все как было.

– Иначе какой смысл?

– В нашем пиратском братстве любопытство не поощряется. Кто каждый из нас на самом деле – этого лучше не знать. Ну а чего мы на деле стоим – так это познается в первом же абордажном бою.

Возразить Рольфу было нечего: Констанций прав. Всякая попытка покопаться в прошлом своего собрата считалась в их братстве презренной.

…Разыскать Леопольда Грея было не так уж трудно, вернулась Констанция к своим воспоминаниям. Основательно обнищавший, он все еще служил в конторе своего родственника-нормандца, владевшего несколькими судами, портовыми складами и шерстяной мануфактурой, что, однако, не мешало ему эксплуатировать подданного французского короля со всей возможной бездушностью, обеспечивая тому лишь самое скудное содержание. Оправданием ему могло служить только то, что и его собственные дела тоже шли крайне плохо.

Как бы там ни было, а появлению служанки виконт обрадовался несказанно. Еще больше он обрадовался и удивился, узнав, что в нательном поясе, который Кэрол смастерила вместе с его матерью, она привезла целое состояние в драгоценных камнях и золоте. Немало золотых хранилось и в истрепанном матросском сундучке Кэрол. Кроме того, небольшой ларец с драгоценностями она закопала в землю неподалеку от Ливерпуля, не решаясь подниматься с ним на корабль, команда которого показалась ей слишком уж ненадежной и какой-то полупиратской.

Распорядился виконт этим состоянием довольно разумно. Он не стал вкладывать его в предприятия разоряющегося двоюродного брата, а выждав, скупил кое-что буквально за бесценок; остальное он получил от умирающего родственника по завещанию, поскольку единственная наследница, престарелая вдова, и тоже уже парализованная, предпочитала общаться со священником, а не с кредиторами.

Вот только отношения с Кэрол складывались у него совершенно не так, как это грезилось молодой отважной служанке. В тайну этого путешествия жену Леопольда они с его матерью не посвящали. Да и жена, полумонашествующая религиозная фанатичка, особого интереса к судьбе ударившегося в бега мужа, казалось бы, не проявляла. Тем не менее, ссылаясь на брак с ней, виконт продолжал держать Кэрол в роли служанки. Хотя и довольно приближенной.

К тому времени, когда ей пришла пора рожать, виконт де Грей уже был владельцем того самого особняка посреди плато (а также фермы неподалеку от него), который местные жители почему-то называли Черной Обителью. Де Грей решил, что лучшего места для Кэрол и своего внебрачного сына ему не сыскать. Черная Обитель и впрямь превратилась для нее в монастырь. Впрочем, и это влюбленная служанка, твердо верившая в свою счастливую звезду, пережила прямо-таки стоически.

Подчиняясь воле виконта, Кэрол назвала своего сына Констанцием. И даже не огорчилась, поняв, что на имени весь интерес отца к своему незаконнорожденному чаду был исчерпан. В душе она уже была готова и к этому. Кэрол очень тосковала по своему хозяину, но, чтобы повидаться с ним, всякий раз вынуждена была переодеваться в мужское платье и тайком пробираться к нему в город. К тому времени виконт уже встречался с дочерью генерала и не желал, чтобы будущий брак с ней был омрачен сплетнями о его связях со служанкой.

А затем случилось так, что три важнейших события в жизни Кэрол и Леопольда почти совпали. Во Франции умирает жена виконта, освобождая его таким образом от святости церковного брака и оставляя солидное состояние, которое перешло к матери Леопольда. А в Черной Обители неожиданно и скоропостижно умирает его сын. Однако Кэрол, уже ожидавшей второго ребенка, каким-то образом, с помощью верной няни Констанция, удается скрыть этот факт. Почему? Да потому, что она опасается, что виконт де Грей может не признать второго ребенка. И вскоре, буквально через месяц после смерти мальчика, в Черной Обители опять появляется Констанций. Правда, Господом было велено, чтобы это была дочь, однако француженка решила, что и впредь полагаться на волю Господа не имеет никакого смысла, пора действовать по собственному усмотрению. Выдав свою дочь за Констанция – благо, что разница в возрасте не достигала даже года, – она и воспитывать ее принялась, как мальчика[18].

9

Сумев достичь оконечности мыса, капитан Рольф и Констанция подвели плот поближе к берегу и, укрывшись между прибрежными камнями, решили передохнуть. Там, по ту сторону каменистой гряды, их поджидал попутный ветер, а вход в бухту Отшельника казался уже настолько близким, что они успели бы достичь его, даже если бы у восточной части острова замаячили паруса «Черного принца».

Напряжение постепенно спадало. Давая себе возможность отдохнуть, они улеглись так, чтобы можно было припасть спинами к надстройке и спокойно осмотреться.

Если с борта «Нормандца» им открывалась лишь получаша бухты с двумя скалистыми, немного похожими друг на друга мысами, то отсюда они могли видеть и западную часть острова, завершающуюся заползавшей далеко в океан косой, скала на которой очень напоминала полуразрушенную башню маяка. А главное, что где-то там, на краю спокойного умиротворенного моря, восставали едва улавливаемые взглядом очертания островка, которые вполне можно было принять за контуры застывшего, полузатонувшего, что ли корабля.

Само появление на горизонте этой земли, о существовании которой там, на «Нормандце», они даже не подразумевали, заставляло Констанцию как-то совершенно по-иному взглянуть на их пребывание на Острове Привидений, на сам остров. Не такой уж он одинокий и заброшенный, как казалось поначалу. Вон она – земля! И поди знай: остров это или континент.

Попросив у капитана подзорную трубу, Констанция взобралась на надстройку и несколько минут рассматривала украшенный, словно гербом, тремя лесистыми островерхими вершинами, хребет, который вполне мог сойти теперь за овеянную местными легендами «землю обетованную», причалив к которой, она наконец-то избавилась бы не только от тоски по Англии и большим портовым городам, но и вообще от всего того, что мерещится моряку, что так манит его, давно не видевшего ничего, кроме палубы, океана и безлюдных островков.

– Прикидываете, не повернуть ли нам плот к этому пристанищу аборигенов? – устало и в то же время насмешливо поинтересовался Рольф.

– Разве что рассчитывая на то, что очень скоро вы окажетесь во главе их племени.

– Еще бы! Это будет племя пиратов, доселе никогда не ступавших на палубу ни одного корабля. Вот только хотелось бы знать, какую роль вы отведете при этом себе.

– Жрицы, – смеясь, ответила Констанция. – На одном из островных плато даже появится величественный храм Жрицы Констанции.

Все еще сидя на плоту, Ирвин развернулся так, чтобы видеть Грея и удивленно уставился на него.

– Кем-кем вы собираетесь стать, штурман Грей?!

– Что вас так удивляет?

– Жрицей?!

«Дьявол! Проболталась! – раздосадованно пожевала нижнюю губу Констанция. – Только не сегодня! Только не сейчас!»

– Почему «жрицей»? Кто сказал: «жрицей»? Понимаю, что после не совсем удачно проведенной с юнгой Анной Норвуд ночи вы оказались подвержены слуховым бредням… Но причем здесь я?

– Почему неудачно проведенной? – безошибочно клюнул барон. – Я бы так не сказал. И потом, стоит ли вникать в такие подробности вам, штурман? Несмотря на то, что мы друзья и что вы даже оказывали мне кое-какие услуги при свидании с Анной. – «Неужели действительно послышалось?» – усомнился между тем Ирвин, не решаясь настаивать на, в общем-то, явственно услышанном слове. – Но все же вы сказали то, что сказали: «жрицей». И никакие это не бредни.

– Да ладно вам, барон. Будем считать, что я неудачно пошутил. Имел в виду, что жрицей станет Анна Норвуд, если, конечно, вы решитесь бежать на этот остров вместе с ней.

Рольф неуверенно ухмыльнулся, давая понять, что извинение принято, а недоразумение объяснено. Что, однако, не помешало ему вновь, в который раз, очень пристально осмотреть фигуру Констанция. Да нет же, какая там, к черту, женщина!

– Окажись я вновь на этом острове в роли отшельника, предпочел бы, чтобы отшельничество со мной делила женщина. Пусть даже далеко не самая красивая и любимая. Когда начинаешь познавать, что такое полное одиночество на оторванном от мира клочке суши, то и ценить людей, вещи, явления начинаешь не по эмоциям и впечатлениям своим, не по былым удовольствиям и оскорблениям, а по существу. Исходя из первоначальной сути этих самых людей, вещей и явлений.

– Говорите-говорите, пиратствующий философ.

– И уж, поверьте мне, что-что, а женщину начинаешь ценить только за данное ей Господом первородную святость – оставаться женщиной. Ибо начинаешь понимать, что женщина прекрасна и незаменима сама по себе, независимо от внешней красоты и тех обстоятельств, при которых жизнь сводит с ними нас, мужчин.

– Да вы – певец провансальской любви! – изумленно молвила Констанция, только теперь спускаясь со своего наблюдательного пункта. – То, что вы оказались моряком – сущее недоразумение.

Рольф загадочно улыбнулся и, ничего не ответив, вновь перевел взгляд на косу. Недоразумение! Он так не считал. Его «уходу в океан», несомненно, предшествовала какая-то история, а возможно, скрывалась и некая тайна. Но ведь, в конечном итоге, у каждого моряка есть своя история, и далеко не каждый считает возможным посвящать в нее даже самых близких, преданных ему людей.

Барон все еще лежал, вальяжно разбросав руки, и Констанции понадобилось немало мужества удержаться от того, чтобы, презрев всякую конспирацию, улечься рядом с ним, положить голову ему на плечо и сказать: «Извините, барон, но, по всей вероятности, я и есть та ЖЕНЩИНА, которая “прекрасна и незаменима сама по себе”, изначально в сути своей. Которая ниспослана вам Господом, чтобы влюбить вас в себя, развеяв при этом ваше одиночество и лишив возможности предаваться всякому отшельничеству, где бы вам ни взбрело в голову ему предаваться».

«Интересно, – подумалось Грею, – как бы он отреагировал? А ведь эти его рассуждения о женщине, в которую он готов влюбиться, независимо от внешней красоты и обстоятельств – удачное благословение на то, чтобы, последовав примеру Норвуд, открыться ему. Тем более что рано или поздно открыться все равно придется, поскольку все тайное… Да и вообще дальше так продолжаться не может. Не хватит у нас сил безропотно взирать на то, как капитан утоляет свою половую страсть с другой женщиной. Которую я, дуреха, сама же и подставила ему».

– Взгляните-ка в сторону Бухты Крушений, штурман. Не появился ли там «Черный принц»?

– Пока что не появился и сегодня уже вряд ли появится. Очевидно, капитан Коссар тоже решил поразвлечься. Благо, в отличие от вас, у него есть неплохой выбор из числа аборигенок. Кстати, почему вы не решились переправиться на какой-либо из заселенных аборигенами островков, чтобы похитить одну из девиц? В молодости, лет эдак до двадцати пяти, они еще, говорят, неплохо смотрятся. Чтобы уже к тридцати выглядеть старухами.

– Предлагаю отправиться туда вместе, штурман Грей. Предоставлю вам право первой брачной ночи со всякой, какая только попадется нам. Мне же вполне хватит Анны Норвуд.

– Узнав об этом, Норвуд почувствует себя счастливой.

– Кстати… Если уж речь зашла о Норвуд… Почему вы не остались на «Нормандце»? Ведь эту ночь вы могли провести в одной каюте с Анной. Ночь – в каюте с женщиной! Что может быть прекраснее? Вам приходилось когда-нибудь хотя бы одну ночь провести в каюте корабля, посреди волн, в любовных забавах с женщиной?

– В забавах? Посреди волн? Считаете, что в шторм чувства обостряются?

– Ну, в шторм, конечно, нет… И все же…

Констанцию так и подмывало съязвить что-нибудь по поводу того, что все ночи, которые только ей пришлось провести по каютам разных кораблей, она как раз и проводила «в любовных забавах с женщиной». Но ведь все равно он ничего не поймет. На пальцах придется объяснять, как младенцу. Вместо этого она вдруг решительно подошла к обвернутому вокруг мачты парусу, освободила его от крепежной веревки и залюбовалась тем, как, еще не наполненный, он трепетно заметался на легком прибрежном ветру.

– Что мы тут разлеглись, капитан? – взялась она за весло. – Ждем, пока «Черный принц» и в самом деле появится у бухты, чтобы догнать и разнести в щепки наш плот, а затем спокойно расправиться с «Нормандцем»? Нашли время для разговоров об этом ничтожестве Анне, о женщинах. Размечтались!

Рольф приподнялся, удивленно и в то же время виновато скосил глаза на штурмана, но, очевидно, решив, что он прав и спорить нет смысла, встал и тоже взялся за весла.

– Все равно до полуночи вряд ли успеем вернуться к «Нормандцу», – проворчал он, как только удалось вывести огромный неуклюжий плот из-за прибрежных скал в открытый океан и направить его к оконечности мыса.

– В таком случае эту ночь мы проведем на «Адмирале Дрейке», сэр, – все увереннее принималась командовать Констанция.

– Не возражаю.

– Есть опасение, что к полуночи туда может наведаться Джесс Марр. И дай-то Бог, чтобы мы не оказались в роли незваных гостей.

– Считаете, что он догадывается о существовании корабля?

– Догадывается? Откуда уверенность, что он не знает о нем наверняка? И вам хорошо известно, от кого он мог узнать об «Адмирале»…

– Это всего лишь предположение или… вы уже подозреваете Норвуд?

– Предположение и подозрение, сэр, – одно и то же, – вежливо, но все так же твердо заверила Грей. – В данном случае, конечно. К тому же мне хочется провести эту ночь на настоящем корабле, а не на каких-то жалких обломках. Ощутить, что судно на плаву, что его качает волна.

– С волной будет сложновато. В Заливе Отшельника почти всегда царит мертвый штиль. Возможно, это единственное такое место, единственная большая судоходная бухта на всем океане, в которой царит вечный штиль. И этим она прекрасна.

– В таком случае предвкушаю столь же прекрасную ночь, сэр. Могу я позволить себе такое?

– Если не последует возражения капитана, – холодно процедил Рольф, давая понять, что сам он оставляет за собой право хорошенько подумать.

Обогнув южную точку мыса, Рольф и Грей осторожно провели плот между двумя скалами и только потом неожиданно ощутили, что их судно подталкивает не только ветер, но и довольно сильное прибрежное течение. Бросив за борт завалявшуюся у пристройки щепку, Констанция увидела, что ее закружило и понесло так, словно та попала в горный поток. Они с Ирвином молча подивились этому: в океане – и вдруг такая мощная река! И Грей тотчас же принялась регулировать движение «Ковчега привидений» парусом, а капитан – веслами.

О женщинах на время было забыто. Они вновь чувствовали себя морскими волками, созданными вовсе не для того, чтобы распевать серенады под балконами провансальских красавиц.

– Видите вон ту скалу? – молвил Рольф, как только они зашли за стену прибрежного рифа.

– Назовем ее Скалой Констанция. Если, конечно, не последует возражения капитана.

– Согласен: Скала Констанция. Так и нанесем на карту острова, – как-то слишком обыденно согласился Рольф, словно речь шла не об увековечении ее имени, а о чем-то совершенно незначительном. – Так вот, за этой скалой…

– …Констанция.

– …Открывается пролив, соединяющий океан с Бухтой Отшельника.

– Я запомнил, ведь мы уже однажды проходили мимо нее.

– Значит, память у вас и впрямь штурманская, что весьма похвально. Как видите, мы уже рядом. Только бы наши, на «Нормандце», продержались до утра.

– Ночь, проведенная на «Адмирале Дрейке»! – мечтательно вздохнула Констанция, не поддаваясь его беспокойству. – Уверен, это будет одна из прекраснейших ваших ночей, капитан.

10

То, что открылось Констанции за проливом, вновь превзошло все ее ожидания. Да, она успела запомнить эти места, и все же… Извилистый, убийственно-узкий проход между скалистыми берегами уводил куда-то в северо-восточную часть этого райского оазиса, которой ветры, постоянно веющие с юга и северо-запада, почти не достигали. Вся остальная часть Бухты Отшельника напоминала огромную чашу с застывшим в ней бирюзово-небесным напитком, поверхность которого лишь время от времени взбудораживала легкая, почти незаметная зыбь.

– Добро пожаловать, господа, в заокеанские владения барона фон Рольфа! – голосом королевского глашатая провозгласила Констанция. – Земли и воды эти, переданные во власть барона с повеления его королевского величества и его святейшества папы римского, являются неприкосновенными для всех христианских правителей и их подданных! Как, по-вашему, я верно истолковала королевский рескрипт?

– Вы – мудрейший из его толкователей. Вы слышали то, что вы слышали, скитальцы шальных океанов! – тотчас же горделиво подыграл капитан.

– Власть адмирала, барона фон Рольфа на этих землях и водах беспредельна и непререкаема, и в ответе за благополучие владений и подданных своих он есть лишь перед королем, папой римским и Всевышним нашим.

– Нельзя ли уменьшить число суверенов, господин королевский прокурор?

– Прошу прощения, господа, описка королевского писаря: на самом деле барон фон Рольф, он же маркграф Острова Привидений и всех прочих островов в пределах трехсот океанских миль, подвластен и подотчетен в своих действиях только Господу Богу нашему, да и то лишь в тех случаях, когда барон возжелает, чтобы Господь выслушал его, или он – Господа.

– Запишите все сказанное вами, Грей, – никто не смог бы убедить Констанцию, что барон говорит это шутя. Она была убеждена, что подала ему важную идею, которой он как натура романтическая тотчас же увлекся. – Это будет проект рескрипта, или как он там станет называться, который мы подадим сначала губернатору Ямайки, а затем – вице-королю Вест-Индии, или же прямо Его Величеству.

– Вы, конечно, делаете вид, будто шутите.

– Что мне еще остается делать?

– На самом же деле идея стать владетелем этой территории уже захватила вас и – не будь я адмиралом трех океанов – вы и в самом деле настроены сотворить проект подобного королевского рескрипта.

– Не стану лукавить, я и в самом деле настроен написать его, штурман Грей. С вашей, кстати, помощью. Рассчитывая на то, что, в конечном итоге, вы действительно станете адмиралом, под командованием которого окажется эскадра, охраняющая Остров Привидений и соседние осколки архипелага.

Констанция не узнавала капитана. Рольф даже не пытался скрывать своего восторга от мысли, которую она только что подарила ему.

– Согласен помочь вам, барон, – слишком сдержанно для подобной сцены пообещала Грей. И, до оскорбительности буднично презрев его разбушевавшуюся мечту, забыла о ней: – Взгляните, какая здесь неописуемая красота.

– Имел удовольствие любоваться здешними красотами несколько месяцев подряд, – суховато отрубил Рольф, не желавший столь скоро уходить от заманчивой темы разговора.

Парус здесь уже был бесполезен. Работая веслами, они развернули плот так, чтобы нацелить его на «Адмирала Дрейка». Жара уже спала, солнце клонилось к закату, однако вся северная часть бухты с ее почти отвесной скальной стеной, вершина которой обрамлялась пышной растительностью, все еще была озарена золотистыми лучами, высвечивавшими изумительный по красоте своей пейзаж, в котором базальтовая чернота прибрежных валунов сочеталась с нетронутой первозданностью песчаных отмелей, а высокие, с истрепанными парусами мачты фрегата как-то слишком уж странновато смотрелись на фоне крутых, недоступных гор, на вершинах которых пальмы перемежались с кипарисами, стоявшими на страже их вершин, как одетые в зеленовато-черные доспехи воины.

И лишь в двух местах, на восточном берегу бухты, скалы как бы расступались, сотворяя два небольших плато, на которых вполне мог бы разместиться небольшой поселок, а под ним, в фиорде – портовые сооружения. По крайней мере, Констанция сразу же определила, что хижину свою они с Ирвином Рольфом могли бы построить на одном из этих плато, чья травянистая вершина была щедро обрамлена пальмами, между которыми протекал небольшой, переходящий в водопад ручей; пологость же склонов позволяла проложить тропы, уводящие и к кромке океана, и на горный перевал.

– Признайтесь, что вы потрясены, Грей.

– В чем тут признаваться? Это начертано на моей роже.

Констанция тут же, с чисто женской щепетильностью, поймала себя на том, что с «рожей» она явно перестаралась. Барон давно мог убедиться, что лицо у нее довольно смазливое, с правильными чертами и даже с налетом аристократизма. И если уж сравнивать его с рожами сотен других пиратов, коих ей пришлось повидать на своем веку, то оно вполне могло прослыть просто-таки божественно красивым.

Однако сам барон никакого значения этому слову не придал. Упорно работая веслами за себя и за предпочитавшую больше любоваться пейзажами, нежели грести, да к тому же порядком приуставшую Констанцию, он то и дело освобождал правую или левую руку, чтобы молча указать ей на очередное очаровательное местечко. Ирвин и впрямь чувствовал себя здесь хозяином, которому было чем удивить гостя или случайного визитера.

– Такое впечатление, барон, будто Господь поначалу долго трудился над сотворением этого уголка, но потом, испугавшись, что люди сочтут его раем земным и перестанут уповать на рай небесный, сделал все возможное, чтобы понадежнее спрятать его и на пушечный выстрел не подпускать к нему никого, даже ни черта не смыслящих в красотах природы и до сих пор не догадывающихся о существовании рая библейского аборигенов. И этот красавец фрегат. Несмотря на снесенную мачту и рухнувшую кормовую надстройку… Он прекрасен. Вам не приходило в голову, что его не следует выводить отсюда? Пусть так и остается в бухте.

– Плавучей виллой, – согласно кивнул Рольф.

– И плавучей крепостью, не доступной ни с моря, ни с берега.

– Кажется, мы совершенно одинаково представляем себе этот мир, штурман.

– По крайней мере, нам обоим хочется обжить эту бухту, этот остров, сделать его родным. И я еще не уверен, что со временем мы стали бы радоваться появлению здесь каждого нового человека.

– Поселок можно основать в другом месте, неподалеку от стоянки «Нормандца», или в долине, неподалеку от места вашей, Грей, высадки на берег.

Спустив на плот трап, они кое-что из того, что полегче, занесли на корабль, что потяжелее – выгрузили на берег, загнав плот на прибрежную отмель. А два небольших сундука с драгоценностями занесли в распадок подальше от корабля, и там, углубив одну из пещер, замаскировали камнями, сотворив таким образом свой собственный тайник с сокровищами.

– Дальше мы поступаем так: находим на корабле что-нибудь такое, что способно укрепить нас физически и морально…

– То есть хорошее вино и хоть немного съестного, – уточнила Констанция. – Вино или ром обязательно найдутся, в этом я не сомневаюсь, – она слегка поморщилась, сталкивая плот с мелководья. – А вот относительно жратвы – сомневаюсь.

– Там ее хватит на сто человек команды.

– Не может быть!

– И потом, не забывайте, что вокруг нас – пальмы с бананами, кокосовыми орехами, а еще плоды манго; дикие, тем не менее довольно вкусные яблоки или что-то в этом роде. До дьявола коз, косуль и зайцев.

– Признайтесь, что только здесь, на острове, вы познали истинный вкус охоты, барон.

– Не советовал бы вам произносить сие с такой ироничной серьезностью. Как оказалось, во мне действительно умирает великий охотник.

– На коз.

– Извините, мистер Грей, тигры здесь не водятся. Львов, слонов и леопардов тоже пока не замечено. Даже волков – и тех почему-то не наблюдается.

– Что, вообще ни одного хищника?

– По-моему, нет. Разве что орлы. Во всяком случае, раз пять или шесть прямо надо мной угрожающе проносилась пара огромных горных орлов, которым, очевидно, очень не нравилось…

– …Появление в их владениях еще одного, по-настоящему опасного хищника, – все с той же, но уже скорее комической серьезностью продолжила его мысль Норвуд.

Рольф удивленно взглянул на нее, пожал плечами и, подав руку, помог взобраться на плот. Ирония Грея, стремление все время каким-то образом подковыривать его, язвить и противоречить уже начали удивлять Рольфа. Ему были непонятны мотивы. Они с Констанцием по-прежнему не враждовали; только с ним, из всей команды, Ирвин как-то совершенно неожиданно заключил джентльменское соглашение: ни при каких обстоятельствах, ни при каких конфликтах не вызывать друг друга на дуэль. А ведь никогда раньше Рольфу не приходилось слышать, чтобы кто-либо из знакомых ему составлял подобный уговор. Но так уж получилось. Грей как-то неожиданно, непринужденно предложил его условия, а он, Рольф, столь же легко, не особенно задумываясь о последствиях, согласился с ними.

Само собой подразумевалось, что уговор этот превращал их в друзей и единомышленников. Но пока что получается так, что, пользуясь этой индульгенцией, Констанций позволяет себе легкомысленно подтрунивать, не опасаясь того, что он, барон фон Рольф, успевший победить своих противников на четырех дуэлях, может схватиться за саблю, пистолет или абордажный кортик.

Впрочем, сейчас Рольфа интриговала даже не столько нарочитая колкость Констанция, которую он мог списать на особенности характера штурмана, сколько на то, что, подавая руку Грею, он вновь ощутил какое-то странное волнение. Как и тогда, во время знакомства, когда ощутил его прикосновение впервые. Так чувствуешь себя только тогда, когда прикасаешься к женщине. Когда чувствуешь в своей ладони ладонь той, которая нравится тебе, вызывает в тебе потребность влюбить ее в себя, покорить, свести с ума, овладеть… Но тогда он очень быстро остепенил себя, объяснив странное волнение тем, что совершенно отвык не только от прикосновений женщины, но и всякого другого человека, от самого его вида.

– Вот к этой разломленной мачте был привязан боцман Гунн, – показал рукой барон, как только они поднялись на палубу. – Это был первый белый человек, которого я встретил здесь, после шести месяцев отшельничества. До этого я лишь дважды, издали, видел стаи туземцев, которые пытались обнаружить меня, чтобы выяснить, кто я таков, а затем полакомиться, как военным трофеем.

– В том, что они людоеды, вы меня уже убедили, – зябко повела плечами Констанция, вспомнив обглоданные скелеты матросов на южном побережье острова. – Какую угодно смерть, только не на костре людоедов! Слишком уж это не по-человечески.

11

Ужином занимался Рольф. Зная расположение кают и трюмов корабля, он довольно быстро раздобыл и занес в обитель капитана копченую говядину, ром, сухари и все прочее, что пригодно было к употреблению без возни на камбузе. Констанция же в это время бродила по палубам фрегата, осматривая каюты, матросские кубрики, орудийные капониры и боевые башенки, в которых, отстреливаясь, моряки могли держать круговую оборону, как в настоящих крепостных башнях.

Она была буквально потрясена мощью этого фрегата, красотой его постройки и продуманностью внутреннего расположения помещений. Особенно ей понравилось то, что все переходы и кубрики были обустроены таким образом, что в них и возле них было удобно сражаться в рукопашном бою.

– Жаль, что здесь не осталось ни одной шлюпки, – сказала Констанция, увидев на верхней палубе поджидавшего ее Рольфа.

– В противном случае нам с вами, Грей, пришлось бы любоваться этим фрегатом лишь издали и брать его на абордаж. Впрочем, одна шлюпка здесь все же имеется. Вон она, неподалеку от водопада, – Констанции не нужно было напрягать зрение, чтобы разглядеть на песке, неподалеку от покрытого ковром ярко-зеленой травы нечто похожее на каноэ.

– Она принадлежала команде фрегата?

– Она принадлежит мне. Лично мне, – не без гордости сообщил Ирвин. – Мало того, я сам же и смастерил ее, вырубив из ствола могучего дерева. Самое грандиозное сооружение, какое только удалось осуществить на этом острове.

– Если учесть, что соорудить хоть какую-нибудь хижину вы все же бессовестно поленились.

– Хижина у меня была в другом месте. Там, за хребтом. Кажется, я уже говорил об этом. Здесь же я обитал в пещере. Двухэтажной, прекрасно обставленной, защищенной и – что при здешней жаре очень важно – умеренно прохладной, а главное – почти недоступной. Тем более что аборигены даже не догадываются о ее существовании. Сам тоже я наткнулся на нее совершенно случайно, охотясь на горного козла, который, уже будучи раненным, до полусмерти загонял меня по окрестным тропам.

– И вы покажете ее мне, капитан? – загорелись глаза Констанции.

– Естественно. От вас у меня тайн нет.

– А что, остальные члены команды все еще не знают о ней?

– Только Гунн. Но и он в этом пещерном храме пока еще не побывал.

– Мы прикажем ему молчать, – по-заговорщицки округлила глаза Грей. – Молчать – и все. Никому ни слова. Самому ему, этому толстяку и испаноненавистнику, вряд ли захочется карабкаться по этой крутизне.

– Во всяком случае, он не станет настаивать на таком путешествии. Разве что случится нечто из ряда вон выходящее, и нам придется искать там убежище.

Солнце зависло над перевалом, освещая окна каюты багровым предзакатным заревом. Жара постепенно спадала, но все равно Рольф расстегнул куртку и рубаху, да так, что полностью оголил загорелый живот, и Констанция, все еще не решавшаяся на такую вольность, отчаянно, почти не скрывая своего любопытства, любовалась его мощным, мускулистым телом.

Обед выдался просто-таки роскошным. Они ели мясо, обмакивали сухари в разбавленный ромом мед, лакомились вяленой рыбой и вымоченной в вине и особым способом вяленой свининой.

– Кстати, здесь водится немало диких свиней, – вальяжно сообщил Рольф. – Причем я точно знаю, где их лежбища. Два из них – недалеко отсюда. Прежде чем уйти в море, мы насолим их мясо, а также насобираем орехов и насушим фруктов. Это будет не плавание, а прогулка королевской семьи.

– Но сначала вы покажете мне смастеренную вами шлюпку, которая так никогда и не выходила в море.

– Почему же…

– Потому что первая же попытка пройтись на ней по бухте закончилась тем, что она перевернулась. По неопытности вы не рассчитали центр ее устойчивости.

– Как вы догадались, штурман? – благодушно рассмеялся Рольф. – Все так и было. Она начала крениться, как только я отошел на несколько кабельтовых от берега. Для устойчивости сначала пришлось один борт обшить досками, а еще две доски набить наискосок на днище.

– Теперь по скорости движения она вряд ли уступит местным черепахам.

– Зато более устойчива на волне, чем любая другая шлюпка, когда-либо спущенная на воду корабельными мастерами.

– Мы обязательно покатаемся на ней, – озорно предложила Констанция.

Она пьянела, а всякий раз, когда она пьянела, ей хотелось куролесить, ехидничать и задираться. Правда, в такие часы ей еще очень хотелось ощутить объятия мужчины, затащив к себе в матросский гамак любого из слоняющихся по ночной палубе в поисках спасения от душевной тоски и буйства плоти оболтусов-висельников. Однако признаваться в этом ей с годами становилось все сложнее. Ее воспитывали как мальчишку, она вырастала и формировалась как мужчина, в сугубо мужской среде. Возвращаться в женское обличье долгое время вообще казалось ей позором. Во всяком случае до того, как она оказалась на острове и встретила капитана Рольфа. А еще – до того, как на ее глазах и при ее участии раскрыла свое инкогнито другая заброшенная сюда судьбой женщина – Анна Норвуд.

Именно грехопадение Анны и стало тем толчком, который буквально надломил ее. Она не могла и впредь уступать ей Рольфа. И все эти колкости, которыми она щедро одаривает капитана, тоже исходят от плохо скрываемой ревности.

– Покатаемся, естественно, – без какого-либо энтузиазма заверил ее капитан.

– А потом поднимемся в вашу пещеру.

– Или сразу же завалимся спать в каютах «Адмирала Дрейка». Но сначала искупнемся в заводи, поблаженствуем под пресной прохладой водопада да поваляемся в траве. Вы не представляете себе, Грей, какой удивительной красоты травяной ковер в долине у водопада. Сколько там цветов и как упоительно они пахнут. Знаете, о чем я мечтал всякий раз, когда наслаждался купанием под водопадом и валянием в траве?

«Чтобы поваляться там с прекрасной женщиной», – легко нашла Констанция для себя отгадку прихоти барона. Однако вслух произнесла:

– Ни за что не догадаюсь, барон.

– Чтобы когда-нибудь, хоть раз в жизни, поваляться в этой траве, а затем понежиться под водопадом вместе с женщиной. Молодой, красивой женщиной.

– Вы что, капитан, ни о чем другом здесь больше не думали все эти шесть месяцев, кроме как о женских ножках? – подлила себе в кубок немного рома Констанция. Но тут же разбавила его родниковой водой, которую они привезли с собой в кувшинах, возвращаясь от тайника с сокровищами.

– Можно подумать, что вы о них никогда не думаете?! – возмутился барон. Всякому терпению есть предел.

– Не стал бы этого утверждать. Иногда тоже думаю. («Все больше с отвращением или завистью, – добавила она исключительно для самой себя, чтобы уж до конца оставаться искренней хотя бы с собой. – Но не столь целеустремленно и тягостно, как это вырисовывается из ваших воспоминаний об островном отшельничестве».) Однако теперь я понимаю, почему вы так порывались уйти к «Адмиралу Дрейку» вместе с Анной.

– Жалею, что не с ней, – озорно улыбнулся капитан. – Не скрывайте, штурман. Играйте в открытую. Я ведь вижу, что вы ревнуете.

– Слегка, – отмахнулась Констанция. – Но я виноват, следовало уступить место Норвуд. Тогда ваша мечта уж точно осуществилась бы: поплескаться под водопадом…

– Анны Норвуд. Водопад Анны Норвуд. Как вам такое название? Я ведь собираюсь составить карту острова.

– Нет уж, только не Норвуд. Придумаем какое-нибудь другое, более романтическое.

– Что-то я не пойму, кого к кому вы ревнуете, – хмельно улыбнулся капитан.

– Не терплю, когда между настоящими мужчинами возникает женщина. Не зря ведь один из суровых пиратских законов требует, чтобы капитаны не пополняли свои команды девицами из портовых борделей.

– Из портовых – да, – почему-то выделил Ирвин только эту часть ее напоминания.

– Хотя, согласитесь, вся история пиратства полна женских имен.

– Начиная с имени Жанны де Бовиль, свирепствовавшей вместе со своими сыновьями в XIV веке в водах Ирландского моря и Ла-Манша.

– Забыли вспомнить о Маргарите Дэни, не менее яростно свирепствовавшей в водах Северного моря. Только хватит о них. Трапеза завершена. Может, нам стоит вернуться на «Нормандец»?

– Едва ли мы доберемся туда до ночи. Точно так же едва ли Коссар решится идти туда в столь поздний час. Скорее всего, он тоже появится на горизонте утром, коль уж что-то очень задержало его. Кто знает, возможно он решил обучить морскому ремеслу нескольких туземцев, чтобы доукомплектовать ими свой экипаж.

– Но если он все же прибыл к Бухте Спасенных, то, заметив нас, расстреляет из орудий или пошлет два баркаса наперерез.

– Если пираты действительно нападут и «нормандцам» придется сражаться без нас, это останется на вашей совести, Констанций Грей, – тоном окружного прокурора объявил капитан, хотя вместо этого спокойно мог приказать ей перейти на плот и поднять парус.

Собственно, он и приказал перейти, но только для того, чтобы отправиться к водопаду. И был удивлен, что и на этот десятиминутный переход штурман согласился как-то слишком уж неохотно.

12

Остановив плот в двух десятках шагов от водопада, Констанция и капитан сошли на берег, и штурман открыла для себя, что из разлома скалы по глубокому каменному ложе в залив спадает целая подземная река. В отличие от водопада, вода в ней была настолько горячая, что ею спокойно можно было заливать ванну или же устраивать себе большую помывку прямо здесь, в котловине, у самого истока.

Опробовав ее на вкус, Грей признала, что Рольф прав, уверяя, будто вода здесь пресная и вполне пригодна для питья, но, тем не менее, вкусом своим значительно отличается от обычной питьевой воды, напоминая карлсбадские воды в Чехии, на которых еще в детстве Ирвин побывал вместе с отцом, излечивавшимся от болей во внутренностях.

– Предлагаю начать купание прямо здесь и сейчас, в этой чаше, – мигом взбодрился Рольф. – Затем продолжить его в менее теплой воде залива и завершить под леденящим душу водопадом.

– Показывайте пример, капитан. На правах хозяина.

– В последние два месяца, которые я провел уже не в хижине, а в известной вам кают-пещере, я совершал эти иорданские омовения почти каждый день. Может быть, только это и скрашивало мое скудное существование. – Произнося этот монолог, капитан присел на валун, разулся, а затем принялся разбрасывать по траве свое почти новое трофейное обмундирование, в котором он совершенно не напоминал оборванца-отшельника. Перед отплытием к источникам точно такой же офицерский мундир он подобрал и для Констанции; в него она собиралась облачиться сразу после «омовения».

– Теперь я согласен: если бы к этому вашему каждодневному вечернему моциону да присовокупить хоть какую-нибудь индианочку, вряд ли вы возрадовались бы, увидев на горизонте спасительный корабль, а всякого ступившего на остров расстреливали бы из засады.

– Только ни слова о женщинах, черт бы их побрал! – предостерегающе выбросил вверх руку Рольф. – Только ни слова о них. Иначе мне придется пробираться через перевал, чтобы еще дотемна добраться до «Нормандца».

В ту же минуту он снял с себя кальсоны, и хотя Констанция стыдливо отвернулась, чтоб не видеть его бесстыже оголенного тела, тем не менее, успела заметить, что барон настолько возбужден, что говорить о женщинах действительно было бездушно. Зная, что за перевалом, на обломках другого корабля, томится никем не узнанная, жаждущая его женщина, Рольф и в самом деле может не сдержаться и отправиться на поиски приключений.

– Почему не раздеваетесь, штурман?

– Купайтесь, сэр, я чуть попозже.

– Да вы никак стесняетесь раздеваться? Меня что ли стесняетесь?

– Вас – нет. С какой стати? Купайтесь, я немного пройдусь, полюбуюсь пейзажами.

Поток, впадавший в залив, весь был усеян большими валунами. Перепрыгивая с одного на другой, Констанция благополучно перебралась на тот берег. Там она оглянулась и увидела, что Рольф все еще ждет, когда она разденется. Сам он ее (его, Констанция Грея!) не стеснялся. Штурман взглянула на него лишь мельком, но даже теперь, когда их разделяли пятнадцать-двадцать шагов, она видела, как прекрасно сложено тело барона, которого еще не коснулись ни тлен старости, ни худоба и усталость островных скитаний.

«Еще бы! – с легким злорадством подтвердила свои наблюдения Констанция. – С чего ему чувствовать себя уставшим? Дичи – до дьявола. Он прекрасно питался, принимал оздоровительные ванны и наслаждался природой. Мне же в последние недели пришлось пить тухлую воду, питаться пахнущими крысятиной сухарями да время от времени лакомиться не менее дурно пахнущей похлебкой, самым питательным в которой оказывались два-три мелких кусочка желтой подпорченной солонины… Женщины, как мы выяснили, ему тоже не досаждали. Но, ничего, относительно женщин – это мы исправим…»

– Да раздевайтесь же, Грей! Не томите свое тело и душу!

«Он все еще возбужден? – удивилась Констанция. – Или, может быть, это у него естественное состояние?! – скабрезно хихикнула она про себя. – Тогда совершенно понятно, что всякий день, проведенный без женщины, был для него настоящей пыткой».

– Отмывайте свои грехи, барон. Я же пока поплаваю в заливе. Акулы здесь бывают? Ужасно боюсь акул!

– Здесь – нет. Во всяком случае, мне ни одной видеть не приходилось. Очевидно, воды «карлсбадские» им не по нутру! – Ирвин медленно забрел в одно из небольших озерец, над которым не было пара. В этой устоявшейся луже вода, очевидно, была не столь горячей, как в основном «котле», потому что погружался в нее Рольф с возгласами блаженства, переходящими в самодовольный поросячий визг. – Заходите, заходите, Грей. Слишком много пресной воды, в том числе и из подземных источников, а акулы этого не любят.

Преодолев еще и ручей, порождаемый водопадом, Констанция зашла за выступ скалы и обнаружила потрясающую по своей красоте лагуну, отгороженную от основной части залива едва заметным рифом, и решила, что лучше места ей все равно не найти. Мужчина сюда вряд ли забредет: его хватит только на то, чтобы, искупавшись в заливе, понаслаждаться прохладой водопада. Акула же, даже окажись она в заливе, тоже вряд ли станет прорываться через риф.

Возможно, вода в лагуне и была чуть прохладнее, чем в горячей купели Рольфа, тем не менее, входя в нее, Грей ощущала, что она значительно теплее, нежели за рифом. Быстро раздевшись, Констанция аккуратно сложила оружие и одежду на валун и, прежде чем войти в воду, внимательно, придирчиво, насколько это было возможно, осмотрела свое тело.

Понятно, что оно не было так гармонично сформировано, как тело Ирвина Рольфа; к тому же она не могла похвастаться накачанными бицепсами, поскольку рядом с мощными мужчинами всегда чувствовала себя этаким недоразвитым подростком. Но все же ей достались довольно широкие плечи и крепкая грудная клетка. Правда, с не очень-то выпирающей грудью, которую она к тому же всегда плотно обвязывала специальным бандажом, чтобы не выдать в себе женщину, но все же… К уродливым фигуру ее не причислишь. Да и ноги, вроде бы, ничего – загорелые, с икрами-бутылочками.

«Любой мужчина имеет полное право обвинить тебя в том, что скрывать от него такое тело – великий грех, – не без самолюбования заявила себе Констанция. – Так что пора бы тебе каяться…»

Она могла бы еще добавить, что и сама все чаще обвиняет себя в этом небожеском, нечеловеческом сокрытии. Если еще несколько лет назад Грей была порой просто-таки признательна своей матери, которой взбрело в голову превратить ее в мальчишку-юношу, воспитав в сугубо мужском, спартанском духе, без чего она не стала бы ни юнгой военного корабля, ни кадетом пехотного полка во Фландрии, ни затем пиратом, а значит, многое из этой странной сумбурной жизни ее так и осталось бы неизведанным…

Так вот, если еще несколько лет назад она была счастлива, что им с матерью удалось обмануть не только ее отца, виконта де Грея, и всех окружающих, но и – как ей казалось – саму природу, то теперь она вдруг все чаще стала задаваться вопросом: «А был ли во всем этом здравый смысл? Был ли смысл вторгаться в мужскую жизнь, пытаться прожить свои годы жизнью мужчины, жертвуя при этом всем тем, чем наделила ее природа и происхождение?» Оставаясь дочерью виконта де Грея, она давно могла бы войти в высший свет, блистать нарядами на балах, плести любовные интриги с самыми красивыми и достойными мужчинами королевства…

А сколько сугубо женских ночей потеряла она – «ни-мужчина-ни-женщина», – встречая на своем пути красивых парней, которым так и не решилась открыться?! Сколько нежности и женской страсти перегорело в ее душе, груди и женской плоти из-за невозможности разделить свои чувства ни с мужчинами, ни с женщинами. А эта вечно забандажированная грудь! И вечный страх перед тем, что тебя вот-вот изобличат и, если не повесят на рее, то прямо там, посреди океана, набросившись сворой в добрую сотню изголодавшихся по запаху женской плоти, истосковавшихся по ласкам мужланов, в буквальном смысле растерзают тебя!

Выяснение того, что она, оказавшись «ни мужчиной ни женщиной», потеряла, а что, наоборот, таким образом приобрела, всегда казалось ей делом крайне неблагодарным. Тем не менее, потребность прибегать к подобному взвешиванию своих поступков на весах чувств, христианской морали и женской зависти стала возникать все чаще. И ничего поделать с собой и своими сомнениями виконтесса де Грей уже не могла.

Вода здесь действительно была лишь слегка солоноватой, она не въедалась, как океанская, в поры тела, не жгла соленым осадком. Шелковисто-мягкая и прозрачная, подпитываемая подземными источниками, она превращала купание в истинное наслаждение. Констанция даже заподозрила, что Ирвин так ни разу и не искупался здесь, ограничиваясь лишь ванной, плаванием в заливе и отмоканием под неброским водопадом. Совершенно забывшись, она чуть было не позвала барона, чтобы открыть ему глаза на этот южный фьорд, но в последнее мгновение сдержалась.

«Ты что, хочешь, чтобы, увидев тебя обнаженной, Ирвин потерял дар речи?» – рассмеялась она, и поплыла к огромному плосковерхому валуну, восстававшему посреди лагуны в виде гранитного островка.

Плавала она по-мужски, делая широкие, мощные взмахи руками, при этом время от времени погружала лицо в воду, чтобы, почти ложась на поверхность, пронестись какое-то расстояние с быстротой акулы.

Как оказалось, из-под валуна бил холодноватый родник. Там ей было всего лишь по грудь и, обходя свой остров, Констанция явственно ощущала пульсирование воды, ее прохладу. Прежде чем добраться до поросшего травой пятачка посреди острова, она вынуждена была сначала охладить его, щедро смочив склон донной водой. Лужайка здесь была всего три на три шага, но этого было вполне достаточно, чтобы Констанция могла улечься на нее – согретую теплом гранитной основы и прикрытую тенью какого-то карликового, но обладающего мощной густой кроной, деревца.

Отсюда, с высоты валуна, ей видно было, как, закончив свои банные возлежания, Рольф забрел в залив и поплыл в сторону фрегата, который, как ей показалось, успел продрейфовать поближе к водопаду. Словно хотел разделить с ними все их блаженство.

Заметив привставшую на коленях Констанцию, Ирвин принялся по-дельфиньи выпрыгивать из воды и выкрикивать что-то несуразное: то ли приглашал присоединиться к его заплыву, то ли вдруг испугался, что Грей оставил его и он вновь окажется отшельником Бухты Отшельника. Но теперь, обнаружив своего штурмана, обрадовался ему как спасителю.

Поднявшись – вряд ли Ирвин способен был разглядеть на таком расстоянии ее женские прелести, – Констанция тоже помахала ему в ответ. Несколько минут они подпрыгивали, перекрикивались, зазывая друг друга к себе, и вообще вели себя, как ошалевшие от красоты бухты и собственной свободы дети. При этом Рольф оставил попытку достичь корабля и все приближался и приближался к тому месту, напротив которого клокотал водопад, а значит, и к ней.

13

Неизвестно, чем бы кончилось это их сближение, если бы вдруг, оказавшись на мелководье, Рольф не закричал:

– Смотри, штурман! Смотри!

Констанция резко оглянулась, но ничего не увидела. Рольф указывал рукой куда-то в сторону пролива, который был совсем близко от Грей, однако капитан не учел, что восточный берег его был значительно длиннее, поскольку с этой стороны чернела чуть оторванная от основного массива, извилистая, похожая на спину ящерицы, скала.

– Что там?! – встревожилась Грей. – Я ничего не вижу!

– Шлюпка! И в ней – трое!

Выяснять что-либо дальше уже не имело смысла: это лишь отнимало бы время, которого у Констанции и так оставалось немного. С разбега плюхнувшись в воду, она со всей мощью своего акульего стиля понеслась к тому месту, где оставалась одежда. Грей не видела, что делал в эти минуты капитан, но хотела верить, что он точно так же несется в сторону своих одежды и оружия.

«Все, что угодно, только не шлюпка! – молитвенно заклинала Констанция, вброд преодолевая по отмели последние метры. – Ее здесь быть не должно».

На «Нормандце» шлюпки не было. Индейцы на шлюпках тоже не ходят. Разве что Рольфа подвело зрение, или просто с испуга, от неожиданности он назвал шлюпкой индейскую пирогу, которую моряки обычно никогда шлюпками не называли. Но если там действительно шлюпка, значит, в ней люди Коссара. Впрочем, если это не шлюпка, а пирога, от этого не легче: значит, в ней – аборигены. Правда, среди гребцов мог быть и Джесс Марр. Но кто остальные двое?

Выбежав на берег, Грей нервно преодолевала песчаную отмель, интуитивно ощущая, что в спину ей целятся: не важно, из чего – ружья или лука. Она ощущала это настолько явственно, что не хватало мужества оглянуться. Решилась Констанция на это лишь тогда, когда, исцарапав ноги, добралась наконец до ружья и пистолета. Схватив то и другое сразу, она метнулась за камень, и сразу же взглянула туда, где начинался створ пролива.

Рольф был прав. В бухту вошел большой «морской-океанский», как они еще называли его у себя на военном судне, шестнадцативесельный баркас. Однако на веслах было только двое. Да еще стоял парус. А самое странное – что управляли им индейцы. Они уже были недалеко, и Констанция прекрасно видела, что голова аборигена, стоявшего на корме посудины, увенчивалась короной из перьев. Констанция не могла разглядеть его лица, но видела, что он – рослый и величественный, как монумент последнему уцелевшему в Новом Свете аборигену – стоял, скрестив руки на груди. Двое других усердно работали веслами, держась поближе к восточному берегу, но в то же время явно нацеливаясь на фрегат.

Прошло еще несколько минут, вождь что-то гортанно прокричал, и воины замерли с приподнятыми веслами. Все трое смотрели теперь в сторону фрегата.

«Вот чего они совершенно не ожидали увидеть здесь, так это “Адмирала Дрейка”», – как-то отлегло от сердца Констанции. Очевидно, дикари отсиживались где-то в прибрежной засаде, между скалами, и заметили, как они с Рольфом входили в пролив на плоту. О существовании же корабля они даже не подозревали.

Несмотря на то, что гребцы сушили весла, баркас явно дрейфовал в ее сторону, и Констанция, все еще нагишом, стоя под огромным камнем, вынуждена была держать его под дулом своего ружья. Пистолет, абордажный кортик и нож лежали на камне, под рукой, ибо, придя в себя, Грей была полна решимости сразиться с индейцами даже в том случае, если по каким-то причинам барон не сумеет прийти ей на помощь.

Единственное, что ее смущало – что она все еще оставалась совершенно голой, поскольку боялась, что, занявшись одеванием, может пропустить тот момент, когда туземцы начнут высаживаться на берег. Не менее опасным было и то, что они очень быстро могли достичь фрегата и элементарно захватить его. Ни она, ни капитан помешать этому уже не могли. Странно, что индейцы до сих пор не решились на этот абордаж. Разве что опасаются, что там, на судне остались другие члены команды. В таком случае следует предположить, что через несколько минут, вслед за шлюпкой вождя, появятся другие, с целой ордой аборигенов.

Констанция оглянулась. Прошлась взглядом по крутому склону хребта. Нет, в этой части ей не подняться. А значит, отступить может только в сторону водопада, поближе к Рольфу.

Какого дьявола они тянут? Ждут своих? Выжидают, появится ли кто-либо на палубе «Адмирала Дрейка»? Они ведь не могли не заметить если не ее, то уж во всяком случае Рольфа. Впрочем, ее они тоже прекрасно видели: по многим рассказам пиратов и солдат английских гарнизонов Нового Света Констанция знала, что обычно индейцы отличаются прекрасным зрением. Так почему же эти, собственно, должны составить исключение?

Констанции хотелось позвать Рольфа. Попытаться выяснить, где он и что намерен предпринять. Но, опасаясь окончательно выдать свое пристанище, тоже молчаливо выжидала.

Зато туземцы долго ждать себя не заставили. Дружно взмахнув веслами, они еще на несколько кабельтовых приблизились к ней и к берегу. Хотя опасность усилилась, приближение их все же заставило Констанцию на минутку прислонить ружье к валуну и схватиться за штаны, сшитые из плотной, очень напоминающей парусину, ткани. Одевалась она нервно, путаясь и чертыхаясь, напяливая мундир на все еще влажное тело уже почти на глазах у индейцев. Но когда, в конце концов, эта пытка стыдом и страхом завершилась, сразу же почувствовала себя увереннее. Тем более что аборигены не стреляли, хотя могли попытаться достать ее здесь. И вообще они вели себя довольно миролюбиво, а значит, странно.

Зайдя подальше за валун, Констанция надела рубаху и китель и теперь посматривала на сапоги.

– Эй, кто вы? – зычный голос вождя прозвучал настолько неожиданно, что буквально пригвоздил ее к камню, распял на нем, заставив забыть о сапогах и вновь схватиться за ружье. – Испанцы или англичане?!

– Англичане! – тотчас же ответила Констанция.

– По-английски я говорю плохо! – сложив ладони рупором, прокричал один из воинов, восседавший на носу баркаса. – Вы говорите по-испански?

– Так же плохо, как и вы по-английски! Но вы говорите, как можете, постараюсь понять.

– Говорите по-испански, я прекрасно понимаю вас! – тотчас же вклинился в их диалог голос капитана.

Констанция оглянулась. Нет, она не могла видеть барона, притаившегося где-то рядом, в нескольких шагах, вон за тем выступом. Но это уже было не столь важно. Индейцы пришли не из желания сражаться. Всем своим видом, очень рискуя – особенно это касалось все еще молча, невозмутимо, стоявшего на корме вождя, – они показывали, что явились не для того, чтобы проливать кровь. А это сразу же меняло ситуацию.

Прислушиваясь к их разговору, штурман принялась надевать носки и натягивать сапоги, чтобы уже через минуту-другую быть готовой к любым неожиданностям.

– Кто ваш вождь?! – спросил тем временем индеец, все еще пользуясь английским.

– Я! – последовал ответ Рольфа.

– Вот уж не думала, – насмешливо проворчала Грей. – Поздравляю, барон!

– Не вмешивайтесь, штурман, – недовольно парировал Рольф, но все же решил уточнить: – Только я не вождь, а капитан этого судна.

– На котором нет команды?

Рольфу, как и Констанции, вопрос не понравился. Индеец явно хотел выспросить то, что должен был выяснить как разведчик.

– Часть команды сошла на берег. Часть находится на остатках корабля по ту сторону острова, – резко ответил барон. – Что вас еще интересует?

– Значит, на корабле, который по ту сторону острова, тоже ваши матросы?! – переспросил индеец, вперемешку коверкая испанские и английские слова.

– Я уже сказал! И потом, я ведь не спрашиваю, сколько ваших воинов поджидает вас по ту сторону пролива.

– Мы прибыли одни! – последовал ответ. – Наш вождь желает поговорить с вами, капитан! Мы можем пристать к берегу?

– Можете.

– Тогда прикажите своей белой женщине опустить ружье.

– Какой еще «белой женщине»? Эй, штурман, – озорно подшутил Рольф, – вы слышали: они принимают вас за женщину.

– А вас – за вождя племени. И ничего, я с этим как-то мирюсь.

– Это не женщина! Это штурман моего корабля. Один из лучших моих воинов.

Индеец промолчал. Очевидно, ответ капитана несколько озадачил его. А главное – заставил усомниться в искренности: ведь он-то прекрасно видел, что за валуном прячется женщина.

– Штурман!

– Что, капитан?

– Отходите ко мне! В случае чего – прикрою. Вместе держаться будет удобнее. И потом – рядом плот и уводящая на перевал козья тропа.

Сунув абордажную саблю в ножны, а кинжал и пистолет – за пояс, Констанция еще раз проверила ружье и, держа его наготове, быстро перебежала к ближайшей пальме, от нее – к валуну, а затем во всю прыть преодолела самый опасный, совершенно открытый участок побережья, за которым начинался выступ.

– Что, не дали вам поблаженствовать, штурман-белая женщина?

– Не смейте называть меня «белой женщиной», капитан, – жестко осадила его Констанция. А чтобы как-то смягчить эту жесткость, добавила: – Согласитесь, в соединении со словами «штурман» и, как вы барон, изволили выразиться, «лучший из моих воинов», «белая женщина» как-то не очень вяжется.

– Приношу свои извинения, штурман, – решил не осложнять отношения Рольф.

Отступление Констанции тоже вынудило индейцев направить баркас к выступу, за которым скрывались эти двое белых.

– Вы не станете стрелять, капитан? – вновь ожил индеец-переводчик, как только баркас уткнулся носом в прибрежную гальку.

– Слово капитана!

– Вождь Длинное Копье выходит на берег. Вы, капитан, выйдите ему навстречу! Ваш штурман пусть остается за скалой, но не поднимает ружья!

– Вождь и вы можете не опасаться.

– Мы пришли к вам с миром и оставим остров тоже с миром.

– Хотелось бы надеяться, – ворчливо усомнился барон, передавая ружье Констанции, но пистолет все же оставил у себя за поясом. – Если увидишь, что в проливе появилась еще одна шлюпка, пали по этим, по вождю, из всего арсенала.

14

Вождю было уже под шестьдесят, складки на шее и животе предательски выдавали его возраст, но темно-красное лицо с длинным, чуть изогнутым на самом кончике, крючковатым носом все еще выглядело воинственно и по-королевски горделиво. Рольф поневоле засмотрелся на него. Барона не раз удивляла эта королевская осанка не только вождей, но и большинства простых воинов-индейцев, их хладнокровие, умение владеть собой, презрение к опасности и смерти. В представлении фон Рольфа, многие предки которого были рыцарями, эти качества характера являлись теми истинными, духовно-аристократическими достоинствами, которые столь непростительно растеряло большинство аристократов Старого Света. Что теперь, в начале XVIII века, становилось все заметнее.

– Приветствую вас, капитан…

– Рольф.

– Капитан Рольф. – Только сейчас барон и Констанция сумели объяснить себе, почему переводчик остался в баркасе – оказывается, вождь неплохо владеет английским. Во всяком случае, для того, чтобы вести подобные переговоры. – Вы все верно поняли: я побывал в плену у англичан. Это было давно, еще в молодости. Потом у тех же англичан служил проводником, – вождь признал этот факт, ничем не выдавая своего отношения к нему. – Тоже давно. Затем – переводчиком у английского губернатора, полковника, которому часто приходилось сражаться с индейцами. Как и вести с ними переговоры.

Если бы не эта его гортанная, с хрипотцой, речь и не стремление произносить каждое слово как бы отдельно, почти выкрикивая его с такой твердостью, словно бы каждый звук был отчеканен по жести, английский вождя и впрямь был бы почти безукоризненным.

– Оказывается, у вас уже есть заслуги перед Англией, – несколько льстиво отметил Рольф.

– Моя первая жена тоже была англичанкой, – словно бы предугадал ход его мыслей Длинное Копье. – Она учила меня языку и она же объясняла мне, как нужно обращаться с белыми людьми и их огненным оружием.

Вступление было на удивление длинным, просто-таки необычным для обычно неразговорчивых индейцев, однако Рольф признал, что вождь избрал очень верную тактику: сразу же объяснив все то, что могло интересовать собеседника, он таким образом заставил и поверить в искренность его намерений, и сосредоточить свои мысли не на разгадке тайны англоговорящего вождя, а на том, что именно волнует этого вождя.

– Где она сейчас? – не удержалась Констанция, хотя дала себе слово в переговоры не вмешиваться, а следить за теми двумя аборигенами, которые все еще оставались в баркасе.

– Она успела родить мне сына и готовилась родить дочь, но… – судорожно глотнул воздух этот, казалось бы, лишенный всяких эмоций воин, – была захвачена в плен воинами соседнего племени анара.

– И?..

Вождь поджал губы и задумчиво смотрел куда-то вдаль, в пространство между головами Рольфа и Грей.

– Воины анара взяли вашу жену в плен, – настойчиво повторила свой вопрос Констанция. – Что с ней произошло?

– Она была съедена. Таких пленников удостаивают чести быть съеденными в день посвящения молодых индейцев в воины. Самый большой праздник местных индейцев.

Рольф и Констанция многозначительно переглянулись. У обоих было гадко на душе, оба чувствовали себя неловко от того, что заставили Длинное Копье предаться этим кошмарным воспоминаниям.

– Но ведь и вы, ваше племя, тоже предаетесь… подобным празднествам, – деликатно обошла Констанция слово «поеданиям».

– Раньше – да. Теперь в моем племени кобарро людоедство запрещено. Воины, сидящие в баркасе, могут подтвердить это. Хотя старики племени недовольны моим запретом.

То, что он сослался на воинов, чтобы подтвердить честность своих слов, подсказывало Рольфу, что вождь и в самом деле европеизируется, продолжая предаваться пагубному влиянию цивилизации. Истинному вождю индейцев – да что там, даже простому воину – в голову не придет делать подобные ссылки. Ибо кто может усомниться в правдивости его правдивых слов? Кто способен на это?!

– Не нужно подтверждений, – молвил Рольф, поскольку Длинное Копье ждал его реакции. – Слово вождя – это слово вождя.

– Как и слово капитана?

– Как и слово барона фон Рольфа, капитана этого судна.

– Вы – барон? – Рольф решил было, что аристократические достоинства ни о чем не говорят Длинному Копью. Но это было не так. Получив подтверждение тому, что он, Ирвин Рольф является бароном, вождь вежливо, насколько позволяли осанка, воспитание и достоинство вождя племени, склонил голову.

– Думаю, будет удобнее, если мы отправимся на фрегат и поговорим там за бутылкой виски, – предложил Рольф, почувствовав, что отношения выяснены и можно приступать к самим переговорам, вести которые вот так, стоя на берегу, капитану и вождю не приличествует.

– Это будет достойно вас, – горделиво согласился Длинное Копье и, оглянувшись на своих воинов, все так же гортанно, но с еще более резкими выкриками, отдал какое-то приказание.

Воины тотчас же подвели баркас к тому месту, где стояли вождь, капитан и штурман. Один из них остался на берегу, второй, тот, что выступал в роли переводчика, сел на весла вместе с Констанцией Грей. Капитан и вождь уселись посредине баркаса лицом друг к другу. Казалось бы, Длинное Копье позаботился о том, чтобы на баркасе было равенство сил, но не успели они сделать и десяти взмахов веслами, как в проливе появилась большая пирога с воинами.

– Как это понимать, вождь?! – схватился за ружье Рольф, сразу же пожалев о том, что решился приглашать индейцев на корабль. Ведь там они быстро убедятся, что команда фрегата состоит всего из двух человек.

– Это мои воины, капитан. Они не собираются нападать. Среди них – мой младший сын, который всего лишь желает убедиться, что со мной ничего не произошло. – Поднявшись во весь рост, вождь объяснил своим подданным, что он вне опасности, и приказал выйти за пределы бухты.

– Мне-то казалось, что вы прибыли всего лишь с двумя воинами, – деликатно напомнил Рольф вождю его заверения.

– Это не так, капитан. На остров мы прибыли еще утром. Ночью меня сопровождали четыре пироги. Мы враждуем с племенем анара. Его воины могли бы напасть на меня. На всякий случай мы устроили небольшой укрепленный лагерь. Там удобное место, на берегу между скалами.

– Логично, – признал барон, наблюдая, как воины племени кобарро медленно и с явной неохотой разворачивают свой челн. – Где именно вы расположились? – Рано или поздно удобное место могло пригодиться и ему самому.

– У Белой Скалы. Это мыс, в нескольких минутах ходьбы от пролива.

– Чуть дальше того места, где мы с вами впервые встретились, – вполголоса объяснил Ирвин сидевшей позади него Констанции. – То есть совсем рядом. – Барон, вроде бы, и верил вождю, но кое-какие сомнения все продолжали мучить его: поди знай, вдруг индейцы и в самом деле решат напасть? Хотя, находясь на корабле, шансов отбить атаку у моряков все же появлялось больше.

– Но там они и будут терпеливо ждать моего возвращения. Особенно теперь, после того как убедились… Мы не желаем вражды, капитан. Мы хотим, чтобы воинов моего племени вы считали своими друзьями. Точно так же, как мы, племя кобарро, могли бы рассчитывать на помощь ваших матросов.

«Ах, вот что… Теперь уже просматриваются и интересы вождя», – уловил барон хоть какой-то намек на гарантию со стороны индейцев.

– Следует понимать так, что вчера на моих людей, остававшихся на потерпевшем крушение корабле по ту сторону острова, нападали не ваши воины, а воины анара?

– Верно, капитан: нападали они.

– И что им понадобилось на обломках парусника? К золоту и прочим драгоценностям, насколько мне известно, вы по-прежнему остаетесь безразличными.

– Они нападали по просьбе капитана Коссара. Испанца, которого вы, англичане, ненавидите точно так же, как мы – племя анара.

– Вы неплохой дипломат, вождь, – похвалил Рольф, но, заметив, что лицо Длинного Копья осталось непроницаемым, понял: с подобной похвалой следует быть поосторожней, поскольку вождю она может показаться оскорбительной.

– Но мои разведчики донесли, что вы убили почти всех воинов сына вождя Комая и потопили все его пироги, кроме одной, – вскинув подбородок, Длинное Копье ждал подтверждения правдивости этого сообщения и, получив его, хищно оскалил зубы в мстительной воинственной ухмылке.

– Если бы победили анара, вряд ли нам пришлось бы мило беседовать в этой бухте.

– Мы, кобарро, восприняли вашу победу как свою собственную. Сын Комая увел с собой лучших воинов. Самого его доставили на остров с тяжелой раной, от которой спустя несколько часов после возвращения он умер. Мы признательны вам за эту победу, капитан.

– Видно, сами вы уже давно не знали собственных побед, вождь, – неожиданно вклинилась в их разговор Констанция. Рольф недовольно покряхтел, давая понять, что вмешалась она совершенно некстати, но было уже поздно.

– Побеждать их становится все труднее, вы совершенно правы, леди.

С ироничной улыбкой на лице Рольф взглянул сначала на Констанцию, затем на Длинное Копье.

– Ошибаетесь, вождь. Перед вами, как я уже сказал, штурман Констанций Грей. Он еще слишком молод и до недавнего времени был юнгой, а потому…

– Извините… штурман, – не меняя выражения лица-маски, замял инцидент Длинное Копье. – Я и мои воины ошиблись.

– Ничего, вождь, просто моей матери очень хотелось, чтобы я родился девочкой, и вот теперь… случается и такое.

Длинное Копье и Рольф терпеливо промолчали, давая понять, что встретились они вовсе не для того, чтобы выяснять пол штурмана.

15

Сделав несколько последних взмахов веслами, Констанция и молчаливый воин-переводчик подвели баркас к тому месту, где их ждал канатный трап. Прежде чем предложить вождю подняться по нему, Рольф вдруг спросил:

– Как вам удалось узнать, что мы находимся здесь? Понятно, что наш плот вы выследили, сидя в засаде. Но в принципе: как вы узнали, что мы прибудем в эту бухту.

– Один ваш моряк жил здесь в течение многих месяцев.

– В таком случае, это был я.

– Вы?! – искренне удивился вождь, не стремясь на сей раз скрыть своих эмоций.

– Этим одиноким матросом, много месяцев проведшим на острове, действительно оказался я. А среди тех, кто пытался охотиться на меня, очевидно, были и ваши воины?

Длинное Копье замялся, не зная, как бы поделикатнее объяснить барону ситуацию.

– На вас охотились трижды. Первыми были воины Комая. Они чуть было не убили вас.

– Мне удалось уйти от них только чудом.

– Вторыми были мои воины. Их было немного. И они старались не стрелять в вас даже тогда, когда вы, засев на вершине горы, вели по ним огонь из двух своих ружей и пистолета…

Запрокинув голову, Рольф несколько мгновений припоминал, как все тогда происходило, и в конце концов признал, что вождь прав: индейцы действительно вели себя довольно странно.

– Чего же они добивались?

– Хотели встретиться с вами. Выяснить, кто вы. Помочь вам. Возможно, переправить к нам, на остров Кобарро. Мы с анара живем на очень близких друг к другу островах – нас разделяет пролив шириной в эту бухту: мы – на Кобарро, они – на Анаре, том, что чуть южнее вашего острова.

– Свой мы называем Островом Привидений. Так значилось на наших картах.

– Мы называем его точно так же, только на языках наших племен. Они у нас очень похожи. Но вы… не пожелали встретиться с моими воинами, – лишь щадя самолюбие барона, вождь не употребил слово «побоялись».

– Обожаю риск. Но не люблю раскаиваться. А после той, первой, охоты…

– А затем на вас вновь напали воины анара. Хижину вашу они обнаружили и сожгли. Но вас опять упустили.

– Странно: если вы так давно и кровно враждуете, то как умудряетесь получать столь точные сведения?

– В их племени, среди приближенных Комая, есть преданный нам воин. Который, рискуя жизнью… Вам не стоит знать его имя.

– Достаточно того, что буду знать: он достоин быть воином племени кобарро.

При этих словах вождь горделиво взглянул в сторону Констанции, но, вспомнив о недавнем конфузе, столь же горделиво, высокомерно отвернулся.

Они поднялись на палубу, и воин-переводчик помог Констанции закрепить брошенный с баркаса канат. Затем все вчетвером обошли почти весь корабль: скрывать, что на нем нет команды, уже не имело смысла. Впрочем, вождь постарался простить Рольфу его вынужденную ложь. Тем более что сам корабль вызывал у него искреннее восхищение: он старался все осмотреть, все потрогать руками, на все бросал такие придирчивые взгляды, словно бы приценивался к судну, желая приобрести его.

– Большой вигвам на воде. В нем можно жить у берега, как в вигваме. Вы собираетесь выходить на нем в океан?

– Корабли для того и существуют, чтобы время от времени выходить на них в море.

– Но он может остаться здесь и служить прекрасным большим «домом белых».

– Какое-то время так оно и будет: фрегат послужит нам и домом, и плавучей крепостью.

– Но если вы решите покинуть бухту, прежде всего подойдете к Кобарро, где вас встретит все мое племя, а также небольшое племя воджу, обитающее на нашем острове и союзное нам.

– Для вас это важно?

– Анара должны видеть, что англичане – наши союзники. И что у нас есть такой же большой корабль, как и у их друзей – испанских пиратов. Это вопрос… – замялся вождь, подыскивая нужное слово.

– …престижа, – подсказала Констанция. – Вы хотите показать своему племени, что могучи и воинственны не менее Комая и что у вас тоже имеются надежные покровители.

– Как мудро высказали вы все это, штурман, – величественно признал Длинное Копье.

– Но «Черный принц» – судно пиратское. А есть ли у вождя Комая человек, способный связать его с испанскими властями Нового Света?

– Таким человеком может стать капитан Коссар, пожелавший уйти от наших островов с одним из сыновей вождя на борту, чтобы убедить испанцев вернуться – при поддержке воинов анара – на наши острова. В свое время испанцы уже видели анара в роли своих союзников. Когда наши племена пытались объединиться, чтобы вместе противостоять испанцам, их вождь – отец нынешнего вождя Комая – предал нас и перешел на службу к испанцам. С помощью белых он перебил ту часть нашего, тогда еще могучего, племени, которая обитала здесь, на Острове Привидений, истребил или вытеснил тех, чьи предки много веков жили на острове Анара, на котором теперь хозяйничают только они, анара; перебил в боях значительную часть наших союзников ваджу и даже пытался захватить остров Керин, что восточнее вашего острова.

– Юго-восточнее, – педантично уточнил капитан. – Тот, который с южного берега просматривается тремя своими вершинами?

– Да. Однако там их постигла неудача: керинцы устроили анара и испанцам засаду и загнали их на болото, где одни из них погибли в трясине, другие – от стрел.

Достигнув бака судна, с которого они начинали свой осмотр, вождь остановился и задумчиво, ностальгически окинул взором склоны бухты. С такой грустью в глазах люди осматривают холмы, на которых прошло детство и которые помнили их в молодые годы, в самые лучшие времена.

– Мы тогда восхищались победой керинцев точно так же, как недавно восхищались победой команды вашего «Нормандца». Вот только Комая это не остановило. Испанцы ушли, но вы, англичане, по-настоящему так и не пришли. Племена остались предоставленными самим себе.

– Разве это плохо? Никто не угрожает, не вмешивается.

– Когда-то мы об этом лишь мечтали. Но Комай слишком вдумчиво слушал рассказы испанских офицеров. Ему захотелось стать таким же великим правителем, как их король. Он решил, что, если ему удастся разгромить кобарро, воджу и керинов, он станет правителем четырех больших и еще десятка мелких островков, разбросанных в прибрежье Кобарро, Керина и Анара. Вот тогда-то, дескать, Новый и Старый Свет признают в нем великого воина, короля королевства Анара.

– Простите, вождь, если откровенно… Вам самому никогда не хотелось того же? Покорить, захватить, объявить себя королем или императором?

Длинное Копье снисходительно взглянул сначала на Рольфа, затем на штурмана – своего воина он словно бы и не замечал – и вновь обратил взор на вершину горы, под которой находилась пещера отшельника.

– Пока здесь не появились вы, белые, мы не знали о существовании огромных кораблей, огромных войск и огромных империй. Каждый жил жизнью своего племени, и признание племени было высшим его признанием. Иногда между племенами случались ссоры, но продолжались они недолго, поскольку очень скоро вожди и старейшины начинали понимать, что жить без войны значительно спокойнее и мудрее, нежели постоянно бродить по тропе войн и смерти. Но теперь мы начинаем смотреть на мир иначе. Когда нас захватывают, покоряют и истребляют большие корабли больших вождей, нам тоже хочется становиться большими вождями и иметь большие корабли, охраняющие большие империи.

– Вот так, самим своим появлением, Грей, – поучительно молвил капитан, воспользовавшись предоставленной ему паузой вождя, – мы изменили мир в глазах и душах местных племен.

– Нам тоже хочется, чтобы нас уважали и боялись не только на этих островах, но и там, – указал вождь на запад, – на Большой Земле, где много таких же племен, как наши, но где мир наших племен тоже уже поделен между англичанами, испанцами и французами.

– Вы имеете право на такое уважение, вождь, – едва заметно склонил голову барон.

– Вы тоже так считаете, капитан? – искренне удивился он.

– Барон фон Рольф всегда придерживался такого мнения, – ответила вместо капитана Констанция Грей. – Поэтому нам с вами, вождь, следует сделать так, чтобы барон был назначен губернатором этих островов. Вам знакомо это понятие – «губернатор»?

– Знакомо, штурман. Барон желает стать губернатором островов? – спросил вождь, обращаясь при этом к самому Рольфу.

– Имея поддержку губернатора, – вновь упредила Рольфа Констанция, воспользовавшись услугами туземца-переводчика, – ваше племя, вождь Длинное Копье, забыло бы о каких-либо врагах. Ибо все ваши враги были бы повержены.

– Такие же слова говорит и будущий губернатор барон фон Рольф? – вновь обратился вождь к капитану, уже недвусмысленно требуя их подтверждения.

– К сожалению, я еще не губернатор, – совершенно некстати предавался скромности Рольф. – Но можете не сомневаться, что мы с вами навсегда останемся союзниками.

– В таком случае мы обратимся к английскому королю с просьбой назначить вас губернатором. А до этого назначения люди двух наших союзных племен будут считать вас временным губернатором.

– Это был бы прекрасный ход, – обрадовалась Констанция, – если бы несколько племен этих островов сами провозгласили барона губернатором и обратились с просьбой о подобном назначении к английским властям.

– Так мы и поступим, – незамедлительно заверил его вождь. – Желаете ли вы, губернатор, выслушать мой дальнейший рассказ о судьбе наших племен?

– Конечно-конечно.

– Долгое время наши острова оставались неоткрытыми белыми людьми. Но и потом, когда на Анара высадились первые испанцы, они лишь формально объявили его и соседние острова своей территорией да вывесили на вершине горы флаг, который мы поначалу воспринимали лишь как красивый, ничего не значащий лоскут ткани. Но потом сюда пришли французы. И в проливе между Анара и Кобарро произошло большое сражение, в котором приняло участие более десяти кораблей. Несколько из них затонуло или сгорело, а спасшихся матросов наши племена еще несколько дней вылавливали по островным джунглям и, невзирая на их национальность, поедали. Как пленников. Кстати, мы не людоеды, каковыми нас считают. Мы поедаем только пленных. Это не трапеза ради насыщения желудков, а ритуал. Поедая врагов, мы вместе с телом поглощаем и их силу.

– Жертвам, как я полагаю, от этого не легче, – заметила Констанция, не желавшая скрывать своего отношения к каннибализму как таковому.

– Мы, воины племени кобарро, уже отказались от этого ритуала, хотя некоторые наши старики до сих пор недовольны таким решением вождя.

Длинное Копье умолк, и на баке воцарилось долгое тягостное молчание.

– Вы слышали, Грей? Мы-то считаем, что открыли совершенно новый, дикий мир. На самом деле этот мир давно живет своей жизнью, творит своих героев и негодяев, свою историю.

– Которая, увы, может исчезнуть вместе с исчезновением всех этих небольших племен. К чему, собственно, все и идет.

– Прошу ко мне в каюту, вождь, – обратился Рольф к Длинному Копью. – Грей, захватите с собой воина вождя и принесите еды и вина. Теперь, когда доверие между нами установлено, настало время поговорить о главном, ради чего вы, наши союзники, прибыли сюда. – Последнюю фразу Рольф сказал, явно рассчитывая на то, что вождь поймет его намек и перейдет к сути дела.

16

Беседа в каюте капитана продолжалась недолго. Опустошив стакан вина и лишь из вежливости пожевав кусок копченого мяса, Длинное Копье вдруг сообщил, что завтра, после полудня, моряки «Черного принца» попытаются взять штурмом остатки «Нормандца».

– Почему после полудня? – из чистого любопытства поинтересовался Рольф.

– Потому, что ночь напролет пираты обычно пьют и гуляют с женщинами, пленницами анара. Воины анара взяли в плен более двух десятков дочерей и вдов убитых ими воинов кобарро, воджу и керинов, которых продают теперь пиратам за оружие, ткани и всякие безделушки. На ночь. Так что после кутежа пиратам понадобится несколько часов, чтобы проспаться, прийти в себя, поднять паруса и достичь Острова Привидений.

– Поскольку мы с вами уже, вроде бы, союзники… Вы со своими воинами можете помочь нам в обороне «Нормандца»?

– Нет.

Ответ был настолько категоричным, что принудил Рольфа, так и не донесшего кубок с вином до рта, удивленно уставиться на вождя.

– Почему «нет»?

– Потому что пираты придут сами, без воинов анара. Капитан повздорил с вождем Комая. К тому же племя анара понесло большие потери и его люди пребывают «в поминовении погибших». А главное, воины анара так и не поймут, почему они должны сражаться против моряков «Нормандца», когда Коссар ничего конкретного им не обещает. Старейшины говорят: «Испанские пираты перебьют английских и уйдут. А нам понадобится много лет, пока подрастут новые десятки воинов, которые нужны племени уже сейчас, чтобы сражаться против наших врагов кобарро, керин и воджу». А поскольку анара с пиратами не пойдут, мы тоже пока не будем выступать против испанцев, чтобы не дать им повода объединиться с анара и напасть на наши селения.

– Я так понял, что у вас теперь очень мало воинов?

– Слишком мало, капитан. Еще меньше их у воджу, которые, вместо того чтобы сражаться, предпочитают уходить далеко в горы и там отсиживаться. Хорошо еще, что наш остров намного больше Острова Привидений. Да и острова Анара – тоже.

– Вот почему вы не желаете переселяться сюда, на Остров Привидений.

– Земля предков наших там, на Кобарро. Мы не можем потерять ее. Надеемся, что со временем кобарро и воджу сольются в одно племя, и тогда мы тоже сумеем создать сильное войско, способное противостоять и анара, и испанцам.

– Чего же в таком случае вы ожидаете от нас?

– Прежде всего – дружбы.

Рольф понимающе кивнул. Относительно дружественности своих намерений Длинное Копье мог не сомневаться.

– Мы оставим троих своих воинов у Белой Горы. Если анара нападут на нас и нам понадобится ваша помощь, эти воины увидят сигнальный костер на священной горе кобарро и сообщат вам.

– Но и нас ведь тоже не так много, чтобы вступать в сражение с анара.

– Больше всего мы, индейцы, опасаемся орудийных залпов. Во многих воинов они вселяют ужас. Вам достаточно будет подойти к восточной оконечности Анара, где прямо у бухты находится селение анара, и сделать два-три выстрела из орудий. Пусть даже ядра упадут не на селение, все равно Комай воспримет их как последнее предупреждение – и прекратит войну.

– Слишком просто все это выглядит… в вашем изложении, сэр, а потому вызывает некоторые сомнения.

– Если помощь понадобится вам, мои воины разожгут костер на вершине Белой Горы, дым от которого будет виден даже в ясную погоду, – невозмутимо продолжал вождь. – А сами немедленно присоединятся к вашим морякам. Долго ждать моих шлюпок вам тоже не придется. И еще… Когда все ваши матросы перейдут на этот корабль, чтобы отдать «Нормандца» океану, я попрошу, чтобы вы обучили нескольких моих молодых воинов умению сражаться, используя ружья и орудия. Было бы хорошо, если бы хотя бы два-три орудия «Нормандца» вы передали нам. За плату, конечно же, – поспешил уточнить вождь.

– То есть вы стремитесь вооружить своих воинов огнестрельным оружием, а главный поселок племени превратить в современную крепость.

– Вы все верно поняли, капитан, – властно подтвердил Длинное Копье. – Я хочу, чтобы у меня было оружие и укрепления, как у белых людей.

– Понимаю: император всех четырех островов и окрестных морей.

– Нас слишком мало по сравнению с анара. Противостоять им мы можем только оружием и хитростью, а еще – дружбой с губернатором Острова Привидений и его гарнизоном.

– Но пока что я не губернатор, – вновь напомнил ему Рольф, вызвав неудовольствие Констанции.

– Пока что, – вежливо согласился вождь, поднимаясь из-за стола, – вы действительно не губернатор.

– И хочу быть честным с вами, – не побоялся Рольф вызвать новую вспышку неудовольствия Грея, – никто не предлагал мне этот пост.

Вождь жевал мясо и задумчиво смотрел в иллюминатор каюты.

– Когда ваш корабль пойдет на Ямайку, где вас могут назначить губернатором Острова Привидений и всего архипелага, – наконец произнес Длинное Копье, – на вашем корабле окажется один из моих воинов, Мудрый Орел. Вот он, – указал Длинное Копье на переводчика. – Он передаст губернатору Ямайки мое письмо с просьбой нашего племени: назначить губернатором вас, человека, прожившего здесь дольше любого другого англичанина. А еще – с предупреждением: если губернатор Ямайки не сделает этого, здесь появится губернатор-испанец. И вполне возможно, что им станет прощенный испанским королем капитан Коссар. Тогда на этих островах не окажется места ни нам, племени кобарро, ни вам, англичанам. Никто на островах, кроме меня, не будет знать: согласился ли король с назначением губернатора Ямайки или не согласился.

Вождь произнес это жестко, не скрывая своей горькой иронии по поводу нерасторопности губернатора Ямайки, который, конечно же, должен был помнить его, вождя кобарро, оказавшего столько услуг английской короне.

Спустившись на нижнюю палубу, с которой свисал канатный трап, вождь подал едва заметный знак Мудрому Орлу. Мгновенно сориентировавшись в ситуации, тот преградил путь капитану и стал выяснять, как далеко могут стрелять корабельные орудия.

Воспользовавшись этим, Длинное Копье взял Констанцию за локоть и отвел к срубленной мачте.

– Это останется между нами, штурман. Я и мои воины не могли ошибиться: вы ведь действительно белая леди?

– Воины ваши, конечно же, ошиблись, – вполголоса объяснила Грей. – А вот вы, лично вы – нет.

На лице вождя конвульсивно пробежала едва уловимая улыбка. Ему понравилось не только то, что Грей признала его правоту, но и то, как она это сделала.

– Как же зовут белую леди?

– Констанция.

– Неужели капитан так до сих пор и не догадался? Неужели не ощутил, что рядом с ним – женщина?

– Видите ли, мы знакомы с ним совсем недавно, – попыталась Констанция оправдать барона. – К тому же ни один мужчина из команды не знает, что я женщина.

– В том, что белые совершенно не умеют слушать голоса птиц и деревьев, читать следы зверей, я убедился давно. Но чтобы не чувствовать рядом с собой женщины!..

– Напоминаю, вождь: не ошиблись только вы, но не ваши воины. Для них я – мужчина!

– Так оно и есть на самом деле, – подтвердил Длинное Копье. – Однако я надеюсь, что белая леди всегда будет на стороне вождя Длинное Копье.

– В этом можете не сомневаться, вождь.

– Что она сумеет подсказать губернатору того, что будет подсказано ей вождем Длинное Копье, – уже откровенно вербовал ее будущий туземный правитель местных племен.

– Не сомневаюсь, что губернатор островов будет прислушиваться к ее словам, а значит, и к словам вождя.

Услышав это, вождь просиял:

– Вы мудрейшая из белых леди Нового Света. Если губернатор не согласится взять вас в жены, вы станете женой моего старшего сына, будущего вождя.

– К этому разговору мы еще вернемся, – дипломатично молвила Констанция, решив пока что довольствоваться тайным союзом с вождем племени, в котором изначально никакого предательства не усматривала.

– Обязательно вернемся, – гордо вскинул голову старый вождь и, пожав руку подошедшему капитану, начал спускаться в баркас.

Уже отойдя на его бак, вождь снизу вверх оценивающе прошелся по фигуре Констанции. Это был взгляд невовремя размечтавшегося мужчины, которому совершенно не хотелось покидать Бухту Отшельника и который с куда большим удовольствием предался бы постижению той тайны, которую только что пообещал хранить.

«Не надейся, что Длинное Копье поторопится отдавать тебя в жены своему старшему сыну, – иронично напророчила себе Констанция. – Сначала он сделает все возможное, чтобы ты оказалась в его собственной постели».

17

Это была одна из тех южных ночей, в которые планета погружается, как в великое таинство. Высокие, необычайно яркие звезды, светлая сиреневатая дымка, растворяющая в себе очертания и образы, упоительные рулады цикад; доносящееся из глубины джунглей рыдание неведомых птиц, суховатое педантичное перещелкивание попугаев…

Прежде чем предаться сну, капитан и Грей несколько минут решали, стоит ли им всю ночь дежурить по очереди или же положиться на удачу, рискнуть и уснуть обоим. Зато на рассвете они смогут уйти на плоту в сторону Бухты Спасенных хорошо отдохнувшими. В конце концов решили, что никакой реальной опасности не существует. Ожидать нападения индейцев Длинного Копья просто грешно. Пираты Коссара о существовании «Адмирала Дрейка» не знают, да и ночью они сюда, через пролив, не сунутся.

Капитан остался в своей каюте в кормовой части фрегата, Констанция же выбрала себе каюту на баке. Приготовив четыре заряженных ружья и два пистолета, она выложила весь этот арсенал на стол рядом с лежаком и, открыв иллюминатор, чтобы избавиться от духоты, разделась и легла.

Корабль стоял почти неподвижно. Лишь время от времени едва уловимое покачивание напоминало штурману, что она все же на корабле; точно так же, как видневшаяся в квадрате иллюминатора седловина хребта, на которой разжигала свой серебристый ведемский костер луна, притягивала ее мысли к земле, к этому необитаемому островку, с которым так неожиданно связала ее судьба, к обычным женским мечтаниям. Впрочем, она не рискнула бы называть их женскими. Ее пиратская судьба, положение «ни мужчины ни женщины» сотворяли некий особый мир бытия, ощущений, взглядов на отношения мужчины и женщины, на способ жизни.

…Так и не разгадав подлога, виконт де Грей воспринял Констанцию как своего сына. Однако великосветские условности еще какое-то время не позволяли ему ни официально признать внебрачное дитя, ни тем более жениться на служанке. Благо, что оба они были еще совсем молодыми и у них оставался запас времени.

Констанции шел седьмой год, когда виконт, к тому времени уже очень состоятельный промышленник и судовладелец, женился на местной аристократке, ухаживание за которой до неприличия затянулось. В том же году с молчаливого согласия – а возможно, кто знает, и при содействии – виконта ее мать познакомилась с боцманом военного корабля, вскоре произведенным в лейтенанты. Вся семья этого моряка – жена и трое детей – умерли в течение года, и он считал великим счастьем для себя жениться на красивой, молодой, прекрасно воспитанной женщине, имеющей сына и пообещавшей к тому же родить еще одного.

Со временем произведенный не без протекции виконта де Грея в лейтенанты Артур Паккард взял четырнадцатилетнего пасынка Констанция Грея к себе на корабль и определил его в юнги. Это была суровая и жестокая школа. Их корабль сопровождал торговые суда, уходившие в сторону африканских колоний, сражался с пиратами у берегов Мавритании и в Ирландском море… Да, это была жизнь – во всех ее прелестях, скотствах и сатанинствах. Констанция уже сама видела себя в мечтах лейтенантом флота его величества, когда сторожевой бриг «Норд», командование которым принял капитан Паккард, неподалеку от Нормандских островов был неожиданно атакован испанскими пиратами. Сильно поврежденный, полузатопленный бриг с огромным трудом сумел дойти до Англии, чтобы там, у родных берегов, затонуть на каменистой отмели. Однако сам капитан Паккард рыцарской гибели своего корабля уже не видел: за несколько часов до этого он скончался в своей каюте от тяжелого ранения в грудь.

Добравшись до Ливерпуля, юнга Грей почти месяц потеряла в попытках устроиться на один из военных кораблей, но из этого ничего не получалось. Зато она сумела попасть на рыбацкую шхуну и дойти на ней до Блэкпула, чтобы оттуда почтовым дилижансом дотрястись до Уэркингтона. Там Констанция намеревалась нанять кабриолет и отбыть в имение виконта де Грея-Виндхуд.

Однако вояж пришлось на пару дней отложить. От владельца первой же таверны, в которую Констанция зашла, чтобы перекусить, она узнала, что завтра в городе ожидается важное событие: виконт де Грей женится на миссис Паккард, вдове морского офицера, лишь недавно погибшего в морском сражении. Только тогда Констанция поняла, почему виконт так спокойно воспринял замужество своей служанки и боцмана военного корабля и даже стал протекционировать ему при произведении в офицеры. Жениться на вдове морского офицера, капитана военного корабля – это ведь совсем не то, что жениться на собственной служанке.

Неизвестно, правда, на что рассчитывал виконт, то есть каким образом он намеревался вырвать свою возлюбленную из объятий никогда не бывавшего в своем доме в Ливерпуле офицера Паккарда… Неужели и впрямь предвидел, что тот очень скоро сложит голову в бою? А его, Грея, жена умрет от чахотки? Впрочем, это уже было не столь важно.

Целых две недели Констанция прожила в Виндхуде, где слуги восприняли ее, как и надлежит воспринимать сына хозяйки, теперь уже виконтессы де Грей. Однако ни сама виконтесса, ни ее муж о приезде юнги не знали. Когда же супруги прибыли в свой загородный дом, чтобы провести там несколько дней перед путешествием в Лондон, они были приятно удивлены, узнав, что здесь их терпеливо дожидается блудный сын. Констанция даже представить себе не могла, что виконт встретит ее с таким радушием. Она-то ведь и не стремилась поскорее предстать перед ним, из опасения каким-то образом повредить восхождению матери. Вдруг откроется, что на самом деле Констанций вовсе не Констанций, а «она»?

…Сон все не являлся и не являлся. Констанция поднялась, подошла к иллюминатору и, по пояс высунувшись из него, жадно вдыхала морскую свежесть. Море было спокойным, горы величественны, ночь изумрудно неповторимой и прекрасной, как сама жизнь. Чего еще хотеть, о чем мечтать морскому бродяге, в которого она уже давным-давно превратилась? Да, морскому бродяге, пирату. А ведь тогда, в Виндхуде, все могло сложиться по-иному. Виконт де Грей воспринял ее приезд как появление наследника своего дела и своих капиталов. Тем более, что он как раз собирался в Лондон, чтобы открыть там свой банк и стать совладельцем крупной фабрики. К тому же он намеревался приобрести в столице особняк, который бы стал его деловой резиденцией.

Одним словом, как она поняла со слов матери, де Грей уже основательно подготавливал свой переезд в столицу, свое «взятие Лондона», где он, при его капиталах и влиянии, вполне мог претендовать хоть на место в парламенте, хоть на министерский портфель.

Уикенд явно затягивался. Виконт был на седьмом небе. Лондон мог подождать. Все складывалось как нельзя лучше. Он женился на любимой женщине. Его сын не погиб вместе с капитаном Паккардом, как об этом сообщили вдове капитана; он здесь, он жив, молод, симпатичен и достаточно хорошо воспитан. Во всяком случае, ведет себя с достоинством, как и надлежит будущему морскому офицеру. Отчим готовил его к этой карьере, а потому заботился о том, чтобы сын побольше читал, почаще общался в офицерской среде, а все стоянки в портах виконт использовал для того, чтобы приставить к Констанцию кого-нибудь из местных учителей.

Они втроем катались верхом или просто бродили в окрестностях Виндхуда, и виконт без конца строил планы, один радужнее другого, уже тогда видя сына то управляющим своего лондонского банка, то крупным промышленником, будущим лордом или адмиралом. Констанция даже не догадывалась, что ее отец такой любитель фантазий, которые он почему-то не считал необходимым скрывать или как-то вуалировать.

Единственное, что его время от времени смущало – в разгар очередных его фантазий, которые сам он таковыми не считал, ибо все строил на трезвом расчете и реальной оценке своих сил, возможностей и капиталов, жена и сын как-то странно переглядывались и отводили взоры. Его постоянно не покидало ощущение того, что они чего-то не договаривают. Но что именно? Какую такую тайну скрывают от него?

Несколько раз де Грей то полушутя, то совершенно серьезно пытался вызвать на откровенность обоих вместе и каждого в отдельности, как бы невзначай заводя об этом разговор за обеденным столом или у себя в кабинете. Но заговорщицы упорно уходили от объяснений. Хотя обе понимали, что дальше так продолжаться не может.

18

Разоблачение должно было произойти вечером, накануне их отъезда в Лондон. Отправив из дома всех слуг, мать помогла Констанции одеться в специально приготовленный женский наряд и вместе они вошли в кабинет виконта. Поначалу де Грей рассмеялся, решив, что таким образом жена и сын пытаются скрасить сумрачность дождливого вечера.

Но когда он понял, что это вовсе не розыгрыш, а совершенно немыслимое перевоплощение почти восемнадцатилетнего юноши в дочь, то оказался в состоянии шока. Они обе испугались, как бы его не хватил удар, и в том, что отец был близок к нему, Констанция не сомневалась. Отъезд пришлось отложить еще почти на неделю, так как виконт слег и никого, кроме вызванного из города лекаря, не принимал.

– Это я во всем виновата, мама, – покаянно признала Констанция, вновь облачившаяся в такое привычное для себя мужское одеяние. – Мне не нужно было показываться здесь.

– Неправда, ты обязана была сделать это. Ведь мы и в самом деле считали, что ты погибла вместе с капитаном Паккардом. Но если смерть мужа я перенесла относительно спокойно, то по тебе сердце мое болело. Хотя в душе все еще надеялась… Ведь, как вскоре выяснилось, корабль-то затонул неподалеку от берега. Я даже просила виконта отложить нашу свадьбу, поскольку его жена тоже лишь недавно умерла в монастырской больнице. Но виконт настаивал. Он панически боялся, что какие-то силы вновь вторгнутся в наши отношения, нашу жизнь и опять помешают нам соединиться. Если говорить честно, я боялась не меньше его.

– В таком случае мне так и следовало до конца дней своих оставаться Констанцием, – продолжала казнить себя блудная дочь-юнга. – Если уж мне столько лет удавалось дурачить всех вокруг, в том числе и отчима, то почему я не могла там, в Лондоне, сойти за управляющего солидным банком? Которому не так уж и часто пришлось бы соприкасаться с членами своего правления, не говоря уже обо всех прочих?

– Нет, в Лондоне так вести себя нельзя было бы. Рано или поздно эта твоя тайна оказалась бы раскрытой, и тогда нашему семейству было бы не миновать скандала. Нас – прежде всего меня и тебя – осуждал бы не только королевский двор и весь высший свет, но и церковь. А это уже опасно. Многие видные люди могли бы попросту отвернуться от нас, и тогда виконту и мне вновь пришлось бы бежать из страны, как в свое время мы бежали из Франции. Вот этого краха виконт уж точно не пережил бы. А так у нас еще есть шанс.

– Считаешь, что он есть?

– Несомненно.

– Что же в таком случае зависит от меня? Как я должна вести себя?

– Отец хотел блеснуть в высшем свете, представляя молодого виконта Констанция де Грея? Что ж, теперь у него появился шанс блеснуть в роли отца прекрасной юной виконтессы. Иного выбора у него нет. Так или иначе, родить ему сына я уже не смогу. После моего замужества виконт постоянно навещал меня и в Виндхуде, и в Ливерпуле. И, видит Бог, я надеялась, что смогу родить сына и таким образом замолить свой грех перед ним, искупить свой святой обман. Вот только Господь, как видно, окончательно отвернулся от меня. После тебя иметь ребенка я уже не могла.

Они совещались весь вечер, затем попытались поговорить с виконтом, но тот через сиделку заявил, что не может принять их, и тогда они вновь принялись обсуждать свое положение, засидевшись до полуночи. Выход Констанция нашла сама, решительно объявив матери, что вновь переодевается в мужское платье и исчезает из дома. На сей раз навсегда.

– Только не навсегда, – возразила мать, понимая, что отговаривать дочь от этой затеи бессмысленно. Она помнила, с какой решительностью она сама переодевалась в свое время в мужское платье – из желания пробраться в Англию и отыскать там своего хозяина и возлюбленного. – Если ты и уйдешь, то лишь до тех пор, пока не станет ясно, что виконт окончательно пришел в себя, смирился с тем, что наследницей его становится дочь, а потому готов к твоему возвращению. Так что, где бы ты ни находилась, хотя бы раз в два-три месяца должна сообщать, каким образом я смогу отыскать тебя.

Констанция, конечно, дала матери слово, что будет сообщать о себе не реже чем раз в три месяца, хотя уже тогда была убеждена, что не сдержит его. Уходить она намеревалась, хлопая дверью. Весь следующий день прошел в приготовлениях к отъезду, которые держались в тайне от виконта. Узнав, что Констанция намерена побывать в Лондоне, поскольку давно собиралась полюбоваться столицей, в которую судьба еще ни разу не забрасывала ее, мать посоветовала остановиться у знакомого нотариуса, своего дальнего родственника. При этом она рассчитывала, что с его помощью Констанций Грей откроет там какое-то свое дело: то ли таверну, то ли заезжий двор. Или же станет совладельцем торговой рыбацкой шхуны.

Денег и драгоценностей, которые она дала Констанции перед отъездом, и впрямь хватило бы на то, чтобы открыть свой собственный заезжий двор или начать карьеру ростовщика. Судя по всему, это была часть тех драгоценностей, с которыми служанка виконта когда-то прибыла в Англию и то ли скрыла их от хозяина, то ли получила в виде вознаграждения; однако выяснять происхождение их Констанция не стала.

…Прервав свои воспоминания, Констанция с грустью взглянула на расплавляющуюся в горниле перевала луну и представила себе, как в такие же ночи Ирвин Рольф стоял у входа в пещеру, всеми забытый, совсем один на всем этом безлюдном острове, и с тоской смотрел на луну, на звезды, на океан, в котором месяцами не появляется ни одного паруса, ни одной пироги… Каково ему было здесь одному? Как это должно быть страшно: осознавать, что ты один на всем острове, на сотни миль безлюдного, враждебного тебе океана!

Ей вдруг показалось, что кто-то прошел рядом с ее каютой. Прислушалась: да, скрип досок под ногами, удаляющиеся шаги. Набросив на себя куртку и схватив два пистолета, Констанция в одних подштанниках осторожно приоткрыла дверь каюты. Никого! Прошла по переходу, спустилась по трапу на палубу… Это был Рольф. Он стоял у левого борта, обращенного в сторону океана, и смотрел на перевал, на луну, туда, куда только что смотрела она. Вот только появление ее самой он так и не заметил.

«А ведь если бы не заявились эти чертовы индейцы… – подумала Грей. – Там, под водопадом, или в озерце, произошло бы то, что в конце концов рано или поздно должно было произойти… Совершенно ясно, что обязательно случилось бы сегодня».

Констанция не знала, как и где именно это должно было свершиться. Возможно, она решилась бы подойти к Ирвину, когда тот наслаждался бы пресной прохладой водопада. Закрыв глаза и запрокинув голову, он стоял бы под струями воды, а потом вдруг совершенно случайно бросил взгляд в пространство перед собой и увидел… женскую грудь! Нагую женщину! Красивую, беззащитную, влюбленную. И произошло бы то, о чем он столько мечтал, плескаясь в водах залива, бродя по джунглям острова, томясь в своей отшельнической пещере.

А может, она все еще плавала бы в своем озерце или лежала на острове-валуне… А он, нагишом, ничего не подозревая…

Там, под водопадом, или на островке посреди озера, он и брал бы ее.

Закрыв глаза, Констанция попыталась представить себе, как именно это у них происходило бы. Как бы вел себя и что говорил он. Как бы вела себя и что лепетала она… Нет, скорее всего и лучше всего, если бы это произошло в воде, прямо в воде… За свою недолгую жизнь она знала лишь троих мужчин: мужа и двух случайных… Однако ни один из них никогда не брал ее в воде. Наверное, это какое-то особое ощущение.

Пытаясь возбудить свою фантазию и разогреть чувства, Констанция придумывала все новые и новые ситуации, все новые позы, в которых должна была происходить их первая любовная связь. Ей это нравилось. Мечтания разогревали кровь, и женщина не спешила отказываться от них, как от девичьих грез. Хотя и чувствовала себя при этом не совсем комфортно. Уже хотя бы потому, что осуществлять или не осуществлять любую из своих фантазий – было сейчас исключительно в ее воле. Стоило только раскрепоститься, открыть Ирвину свою тайну и избрать место для любовной встречи…

«Ну, если, находясь наедине со своим бароном на огромном безлюдном корабле, в заливе, обрамленном дикими берегами, ты еще мучаешься по поводу того, где и как предаваться любви с ним!.. – саркастически одернула себя Констанция. – Тогда дела у тебя действительно плохи, и вряд ли кто-либо способен помочь тебе в этом».

19

– Вы кого-то поджидаете, мистер Рольф? – решила Констанция нарушить собственное, становившееся слишком тягостным для нее, молчание.

Прошло несколько секунд не менее тягостного ожидания, прежде чем капитан ответил:

– Можно предположить, что рассвета. Больше ждать здесь некого.

– Не спится, – подступила Констанция на несколько шагов ближе к Рольфу.

– Колдовская ночь Острова Привидений. Как бы меня ни убеждали потом, никогда не поверю, что где-то, в какой-либо другой части мира сего, ночи могут быть точно такими же. Возможно, нынешняя не самая изумительная, но поверьте: это что-то непередаваемое.

– Уже верю, господин барон.

– Мне пришлось побывать во многих краях, и можете себе представить…

– Я ведь уже поверил вам, барон, – мягко, чисто по-женски прервала его Грей, стараясь не позволять капитану слишком увлекаться описаниями ночи, колдовская магия которой будоражила ее не менее, чем самого капитана.

– А вот вам стоило бы поспать, – недовольно заметил Рольф, очевидно, обидевшись за то, что штурман не позволяет ему излить свою душу. – Судя по тому, как вы устали, к подобным весельным переходам вы еще не привыкли.

– Вас тоже трудно заподозрить в том, что несколько последних лет вы провели в роли гребца на весельной галере.

«Дьявол меня растерзай, что я несу?! – тут же ужаснулась Констанция. – Почему мы ни разу не можем поговорить с Ирвином по-человечески?! Почему из-за любого пустяка ты начинаешь вести себя, как норовистая необъезженная лошадь? Но, может быть, потому и лягаешься, что, несмотря на свое семимесячное замужество и двух ухажеров, так и осталась необъезженной?..»

Почувствовав, что разговор не клеится, Рольф тоже умолк.

Подойдя еще ближе, Грей привалилась спиной к прохладной влажноватой мачте и долго смотрела на звезды, на угасающее кострище луны, тлеющее на южном отроге перевала; на черный створ пролива, из которого доносился шум океанского прибоя. Если бы не сей грохот, место это вообще казалось бы задворками рая.

– Коль уж вы опасаетесь появления туземцев и решили покараулить, то позвольте сделать это мне, капитан, – покаянно предложила Грей, надеясь вернуть себе расположение барона.

– Я действительно караулю, но не аборигенов, а собственную бессонницу. К сожалению, в последнее время приходится наслаждаться этим занятием все чаще. Не пойму только, к чему бы это.

– Тоска по Британии.

– Возможно. Пока однажды на рассвете я не обнаружил в бухте «Адмирала Дрейка», все мое бытие представлялось как-то по-иному. Я уже начал привыкать к своему отшельничеству и к тому, что Остров Привидений отведен мне Всевышним, как гробница – фараону.

– Так давайте сожжем его. Или загоним в пролив и там затопим, а сверху забросаем камнями, чтобы впредь ни один корабль не смог войти в эту бухту и потревожить наше с вами отшельничество.

– Затопить «Адмирала» в проливе, сделав бухту недоступной для судов? А что, это действительно обезопасило бы Бухту Отшельника. Стоит подумать. Но в общем-то… выбросьте подобные мысли из головы, ибо ровно через месяц взвоете от тоски. Этот затопленный корабль будет являться вам во сне и наяву, как самое жуткое видение… Ладно, штурман, – недовольно остановил себя капитан, не желая продолжать разговор. – Идите, отдыхайте; можете считать, что я вас караулю.

«А ведь вождь кобарро прав, – с досадой подумала Констанция. – Этот белый – слепец. Все они слепцы. Даже если бы я оделась во все женское или, наоборот, разделась до всего женского… и то вряд ли они поняли бы, кто, какая ценность перед ними. Дикарь. Полуслепой, полуодичавший от своих мечтаний монах-отшельник!»

Грей хотелось придумать для Рольфа еще какое-то прозвище, более оскорбительное, но, как назло, ничего такого в голову не приходило. Она и в самом деле чувствовала себя измотанной, руки и ноги ныли от усталости. На ладонях ожили старые мозоли.

– Если уж вам слишком тоскливо, капитан, давайте зайдем ко мне, выпьем немного вина, – несмело предложила она и замерла, ожидая ответа Рольфа.

– Благодарю, штурман. Понимаю, что вам грустно. Но у меня было время привыкнуть к одиночеству.

– Или пригласите к себе, – еще более неуверенно, переступая через саму себя, посоветовала Констанция.

И вновь тягостное молчание. Лишь когда Грей решила, что вообще не дождется никакой реакции мужчины, которого она уже откровенно, в открытую, как могла, соблазняла, тот проворчал:

– Очевидно, я настолько привык к одиночеству, что теперь придется привыкать к обществу. Пусть даже очень приятного тебе человека.

«Это он так демонстрирует свое воспитание! – фыркнула Констанция, решительно направляясь к себе в каюту. – Ну и стой, прозябай тут, полуослепший, ни черта не смыслящий дикарь-отшельник!»

20

…Нотариус Якобсон – приземистый широкоплечий здоровяк лет пятидесяти, с багровым лицом и крупным, тоже багровым, носом – встретил Констанцию довольно приветливо. Он как-будто уже все знал: и о ее мытарствах по морям, и о замужестве своей родственницы, Кэрол Керд-Паккард, и о том, что сын ее прибыл в Лондон, чтобы, удачно разместив немалые средства, обеспечить себе будущее.

Говорить с этим умудренным знанием законов, жизненным опытом и человеческими пороками юристом было просто и легко. Он как-то сразу располагал к себе, вселяя доверие не только к своей особе, но и ко всему окружающему миру. Капиталом Констанции он распорядился очень быстро и благоразумно: часть, под солидный процент, занял сыну известного генерала Питеру Джерди, получившему в награду за завоевания отца огромные плантации и золотоносный рудник в Вест-Индии; еще две части поделил между успевшим разбогатеть на мануфактурах промышленником и владельцем судоверфи. Все они, по желанию Грей, должны были вернуть ей эти деньги по долговым распискам лишь через пять лет, зато с солидными процентами. Кроме того, каждый из них обязывался в случае необходимости предоставить ей работу на любом из своих предприятий. На этом настоял предусмотрительный Якобсон, твердо знавший, что не век же Констанцию Грею скитаться по морям.

– Трудно сказать, как вы проведете эти пять лет, господин виконт, – сказал нотариус, когда все дела были улажены, – но прекрасно могу представить себе, как вы станете жить, когда вернетесь в Лондон после указанного срока. Боюсь, что одним лондонским повесой в нашем королевстве станет больше.

Уже можно было прощаться, но Констанция замешкалась, растерянно замялась.

– У вас осталась еще какая-то сумма?

– Лишь та, что крайне необходима мне, пока я не стал сам зарабатывать себе на хлеб.

– В таком случае смею предположить, что вы сказали мне не все, что должны были сказать человеку, поверенному в ваших делах.

Молчание было долгим, тягостным и отвратительно неловким.

– Не все, мэтр, – наконец решилась Грей. – Я скрыла от вас, что на самом деле я – девушка. Мисс.

Разговор происходил в небольшой таверне, почти в центре Лондона, за кружками пива. Более неподходящего места для подобного признания придумать было просто невозможно. Однако Якобсон оказался на высоте своей мудрости. Снисходительно и в то же время осуждающе осмотрев ее, он изрек:

– Самой большой тайной для меня всегда оставалось стремление людей любой пустяк из своей биографии превращать в великую многострадальную тайну.

– Что вы хотите этим сказать, мэтр?! – ужаснулась Констанция, мысленно согласившись с тем, что тайна сия и в самом деле многострадальная.

– А то, что мне с самого начала было ясно, кто передо мной, мисс Грей. Виконтесса де Грей.

– Как?! Вы… вы знали, что я – девица?!

– Еще как знал.

– Но в своем письме мать об этом не сообщала. Разве что она поделилась этой нашей тайной раньше…

– Не идеализируйте свою матушку, Констанция: раньше она тоже не делилась. Но если бы вы не признались мне в этом, а я оказался бы менее догадливым, все ваши долговые расписки могли бы стать через пять лет фикцией. Ибо любой из этих благородных людей, кто установил бы, что вы, простите, женщина, тотчас же на суде, под присягой, поклялся бы, что никогда не имел с вами – гнусной самозванкой – никаких дел. А в доказательство предъявил бы расписку на имя мистера Констанция Грея.

– Вы так считаете?

– Так считает закон. А еще – на подобную, хоть и малейшую, оплошность рассчитывает всякий, кто оказался под жестокой, разорительной пятой кредитора.

– Что же тогда делать?

– Ждать пять лет. Всего лишь.

– Но ведь…

– К вашему счастью, вы имеете дело с нотариусом Якобсоном. Долговые расписки, которые отныне, по вашему решению, будут храниться у меня, выписаны на имя виконтессы Констанции де Грей, а также на мое имя. То есть в конфликтной ситуации ваши долги, при вашем письменном поручении, я смогу получить лично. И мой вам совет: никогда не превращайте в тайну то, что надлежит знать Господу и нотариусу.

Поблагодарив и отблагодарив Якобсона, Констанция еще недельку пожила в Лондоне, в одной из припортовых гостиниц, а затем записалась добровольцем-кадетом в пехотный полк, направлявшийся на службу в Фламандию, в Бреду.

…В последний раз взглянув на растворявшуюся в синеватой ночной дымке фигуру капитана Рольфа, Грей скрылась в проходе, ведущем к избранной ею каюте. Что ж, у него свои воспоминания, у нее свои. Видно так уж суждено, чтобы и эту ночь они провели порознь. Может, это и к лучшему. Она не собиралась повторять ошибки Анны. Та решила преподнести себя сразу, напористо, рассчитывая на то, что покорит сердце истосковавшегося по женской ласке барона быстро и навсегда. Кто знает, возможно, эта первая их ночь и запомнится им обоим, но только она уже никогда больше не повторится. Насладившись плотью Анны, Рольф тотчас же остыл к ней. Верила… Хотелось верить, что остыл.

Нет, она, Констанция, будет предусмотрительнее. Осторожнее. Если бы речь шла лишь о том, чтобы усмирить свою плоть – а Констанция уже приучила себя кое-как усмирять ее, – тогда все было бы проще. И этим мужчиной не обязательно был бы Рольф. Им вполне мог стать, например, тот же Гунн. Однако ей нужен был не Гунн и не Лорд-Висельник, а именно Рольф. Она боялась потерять этого мужчину. Боялась уже сейчас, еще до конца не познав и еще, собственно, не заполучив его.

Вернувшись к себе в каюту, Грей запер дверь и сказала себе, что не откроет ее до самого утра, даже в том случае, если капитан вздумает ломиться в нее. Не откроет уже хотя бы из обычной, вульгарной женской мстительности.

…Во Фландрии в кадетах она продержалась недолго. Дослужиться там, в пехотном полку, до офицерского чина она не могла, поскольку сама служба в пехоте казалась муторной и недостойной ее. Возвращаться же на флот, чтобы и впредь ходить юнгой на военном корабле, было уже поздно. А наниматься матросом – слишком опасно. Вдобавок ко всему она неожиданно влюбилась. Во фламандца. Командира эскадрона фламандских драгун, которого успела приметить во время одного из боев, когда драгуны неподалеку от Бреды пришли на помощь ее батальону и буквально спасли его от гибели, отбросив наседавших испанцев.

Стоит ли удивляться, что поначалу любовь ее была неразделенной, поскольку красавец драгун понятия не имел, кто перед ним. Зато Констанция успела привязаться к нему и как мужчина – слишком уж храбрым, волевым и благоразумным представал перед ней ее Огюст, – и как женщина. Открыться же ему решила напропалую и безоглядно: однажды они хорошо посидели в компании офицеров-фламандцев, в которой Огюст представил ее как своего друга и дальнего родственника, а затем, наняв экипаж, Констанция отвезла явно переусердствовавшего в пьянке драгуна на его квартиру. А то, что какой-то пехотинец остался переночевать у своего друга-драгуна, особых подозрений у хозяина постоя не вызвало.

Проснувшись на рассвете по какому-то наитию, Огюст уселся в кровати и отдернул одеяло. Перед ним лежала оголенная, Самим Богом ниспосланная ему женщина. Она не спала, а выжидающе-виновато смотрела ему в глаза. Возможно, драгун тотчас же набросился бы на нее, ибо чувствовал себя не таким уж разбитым – случались попойки и поосновательнее, – но женщина эта была в облике англичанина, кадета-пехотинца. Решив, что это привиделось ему с похмелья, лихой драгун набожно перекрестился, с головой укутался в одеяло и вновь уснул.

Прошло еще не менее часа, прежде чем он проснулся, но уже от нежных прикосновений женщины. Опять увидев все то же полубредовое обличье назойливого пехотинца, драгун еще раз попытался было спастись от соблазна крестным отречением, однако Констанция властно придержала его, уложила на спину и, взобравшись на него, принялась осыпать такими поцелуями, что драгун понял: пора и в самом деле просыпаться.

И все же тогда, в первый раз, брали не ее, брала она. С азартом, жадностью, искуплением за все то воздержание, которое пришлось выдержать ей до сих пор; с местью за глупо истраченную юность и погубленные девичьи грезы.

21

Странное перевоплощение кадета Констанция Грея в смазливую девицу, которая тотчас же влюбилась, было воспринято в полку как одно из чудес света. Кто-то даже порывался тотчас же вызвать драгуна-фламандца на дуэль, однако друзья-офицеры вступились за него; кто-то лил слезу по поводу того, как это он сам не сумел рассмотреть-догадаться. Еще бы: кому не хочется иметь такую бедовую, надежную жену?

Но закончилось все тем, что накануне венчания офицеры и солдаты пустили шапку по кругу, чтобы собрать Констанции на приданое. Оно и впрямь получилось солидным. Присовокупив к нему свои собственные деньги, Огюст Редвуэль, вслед за Констанцией, вышел в отставку и приобрел почти в самом центре Бреды, у крепостной стены, таверну, которую они назвали «У пехотинца Констанции». А поскольку с первых дней хозяйничанья в ней Огюста и Констанции таверна начала обрастать легендами, связанными с их браком, то вскоре сие заведение стало любимым местом всех офицеров гарнизона и местной знати.

Словом, Редвюэли процветали. Сложись все по-иному – и, возможно, она, Констанция, до сих пор оставалась бы в Бреде, превратившись в местную матрону, покорительницу мужских сердец. Однако на землю Фламандии неожиданно пришло перемирие, английский гарнизон был выведен из города, а случилось все это в дни, когда ее Огюст буквально догорал от невесть откуда свалившейся на него хвори.

Похоронив мужа-фламандца и вновь перевоплотившись в Констанция Грея, она поняла, что ей, англичанке, оставаться во Фландрии небезопасно. Быстро продав таверну, дом и небольшую ферму мужа в двадцати милях от Бреды, она сумела довезти всю солидную сумму золотых до Лондона и передать своему покровителю-нотариусу. Вновь вернувшись во Фландрию, чтобы уладить кое-какие свои дела, в том числе и связанные с еще одним, спорным наследством мужа, она затем нанялась в качестве матроса на голландский парусник, идущий с товарами в Вест-Индию.

Кроме всего прочего, Констанция рассчитывала отыскать в этих заморских краях некоего Томаса Джексона и предложить ему выполнить условие долговой записки, то есть подыскать какую-либо более-менее подходящую должность, которая бы позволила ей обойтись без скитания по морям на пиратских и каперских судах. У промышленника, имеющего столько земли и столько всяких предприятий и контор, обязательно должна была найтись какая-то доходная должность. Ну, хотя бы охранника плантаций…

Констанция прислушалась. Почудились шаги у самой каюты. На минуту замерла, оцепенела, прислушиваясь к каждому шороху. Нет, всего лишь причудилось… Не зря существует поверье, что ночами по кораблям разгуливают привидения матросов, которых когда-то повесили на рее. Очевидно, только что она обнаружила дух одного из этих несчастных. Да только что ей до духов, если хотелось тела Рольфа?! Впрочем, тоже «одного из этих несчастных». Убедившись, что вламываться в ее каюту «дух» не собирается, Грей вновь предалась воспоминаниям.

…На одном из островов, неподалеку от Мавритании, на корабль завели около сотни черных рабов – в основном молодых девушек, которых должны были доставить в голландскую колонию в Вест-Индии. Девушки оказались на удивление рослыми, статными, а некоторые из них даже по-настоящему красивыми. Однако трогать их запрещалось под страхом смертной казни. Даже капитан и штурман, которые все же завели себе одну любовницу на двоих, и те пытались грешить скрытно, всячески отрицая это нарушение святого корабельного правила.

И все же неподалеку от Ямайки, по поводу какого-то праздника, да еще в связи с тем, что корабль чудом удалось провести сквозь мощнейший ураган, капитан разрешил команде слегка поразвлечься. Для этого были отведены сутки. Всего одни сутки. Маловато, конечно. Тем более что на каждых пятерых членов команды приходилась всего-навсего одна женщина. Очередность устанавливали по жребию, как и самих женщин тоже выбирали по жребию.

Его пятерке досталась уже довольно зрелая мулатка с удивительно правильными чертами лица – разве что лоб был слегка удлинен, приплюснут и как бы заострен кверху. А еще поражали ее чуть раскосые миндалевидные глаза. В отличие от других женщин, жребий свой она восприняла удивительно спокойно и не скрывала радости по поводу того, что первым ей достался молодой симпатичный матрос, которого она уже давно приметила и которому даже пыталась игриво улыбаться.

Констанции она тоже, в общем-то, понравилась, хотя Грей смутно представляла себя, что они будут делать, оставшись тет-а-тет в отведенной им на два песочных часа каютке, на нижней палубе, почти в трюме. Однако отказываться было опасно. У кого-то это вызвало бы подозрение, у кого-то насмешки, а того и другого ей следовало избегать. Констанция вообще старалась быть, как все, не привлекая к себе никакого особого внимания. Тем более что команда состояла почти исключительно из голландцев, а она числилась англичанином.

Нгант, как назвала себя африканка, уже неплохо владела английским. Стоило им остаться в каюте вдвоем, Констанция тотчас же спросила, была ли она замужем.

– Эйля! Была, – неспешно ответила Нгант. – Шестеро мужей.

– Шестеро? – удивилась Грей. О многоженстве она, естественно, была наслышана, но чтобы одна женщина…

– Шестеро, – спокойно подтвердила африканка, снимая с себя юбку, наподобие тех, которые любили носить испанские цыганки. Они – братья. Женился старший. Но мужьями стали все шестеро.

– У вас что, так заведено?

– «У вас так заведено», – повторила Нгант. – И еще белый хозяин. И его управитель.

– Так всего их было восемь?

– Их было восемь.

– И ты жила с ними постоянно?

– Нгант жила постоянно, – избрала африканка очень верную тактику разговора с любым иностранцем: услышав вопрос, старательно повторять его. Если, конечно, ответ должен быть утвердительным.

– Как же ты попала сюда? – Вместо ответа Нгант кисловато, но в то же время совершенно беззаботно, ухмыльнулась. – Провинилась перед белым хозяином?

– Эйля! Провинилась! Некоторых забивали плетями, продавали в другое племя или привязывали к дереву, чтобы их съедали звери. Мне здесь хорошо, – добавила она еще увереннее.

– А дети у тебя были?

Нгант решительно и все так же беззаботно повертела головой.

– Восемь мужей и ни одного ребенка?

– Эйля! Ни одного! Восемь мужей – и ни одного! – скорчив дурашливую гримасу, она пожала плечами, как бы говоря: «А что я могу поделать?!»

– Наверное, в этом-то и состояла твоя вина?

– В этом состояла вина. Мужчины решили, что я дурачу их и не хочу иметь детей. – Эту фразу она проговорила медленно, старательно и почти без акцента выговаривая каждое слово. Очевидно, не раз приходилось слышать ее из уст белых мужчин. – Но было еще… Нгант считали колдуньей.

– С чего вдруг?

– Меня любили все мужчины племени. Все мужчины, которые когда-либо видели меня. Ты ведь тоже любишь меня.

– Можешь считать, что все, кроме меня.

Нгант вновь скорчила смешливую рожицу и повертела перед своим носом указательным пальцев, мол, ты один-единственный из мужчин, который не влюбился в меня.

– Матрос говорит неправду.

– Советую поверить.

– Советую поверить, – согласилась Нгант, так и не поверив этому молодому красивому мужчине. Судя по всему, она действительно была убеждена, что ни один мужчина попросту не способен не любить ее.

«Мне бы твою самоуверенность, – искренне позавидовала ей Констанция. – А что, очевидно, всякая знающая себе цену женщина только так и должна вести себя. Быть о себе такого же мнения».

Тем временем африканка сняла с себя последнее, что на ней было – набедренную повязку, и только теперь Констанция «увидела» ее как женщину. Выглядела она довольно молодо, очевидно, значительно моложе и свежее, нежели была на самом деле. Тлен трюмного заточения и ностальгии еще совершенно не коснулся ее.

Природа наделила тело Нгант какой-то исключительной пропорциональностью. Ноги были в меру длинными и мускулистыми, ягодицы вызывающе оттопыренными и очень «удобными» для любовных игрищ; живот слегка выпячен, но упруг и без каких-либо жировых складок; две груди напоминали половинки спелого кокосового ореха, а покатые грациозные плечи плавно, двумя изысканными линиями, соединялись с шеей.

Не удержавшись, Констанция слегка вздрагивающими пальцами прикоснулась к ее шее, провела ими по груди, дошла до низа живота. Им обоим была приятна их близость, и они даже не пытались скрывать этого.

За перегородкой одна из пар уже наслаждалась греховной страстью, и оттуда доносилось яростное рычание мужчины и томное постанывание женщины, а вся каюта, казалось, ходила ходуном. Справа от них, на палубе, матросы пили за здоровье их мудрого капитана и напевали какую-то явно пиратскую песню. Прямо над ними ревматически постанывала под порывами ветра бизань-мачта. Но все это был иной мир, отгороженный от их «мира на двоих» простенками, палубами, снастями.

В жизни Констанции случалось немало всяких курьезных случаев, связанных с тем, что порой приходилось буквально отбиваться от назойливых поклонниц. И всякий раз она отторгала их если и не с откровенной брезгливостью, то уж, во всяком случае, без сожаления. Но то, что происходило сейчас между ней и этой полунегритянкой-полуарабкой, привносило в ее любовно-сексуальный опыт нечто совершенно новое и пока еще неосмысленное.

Все еще не решаясь открыться Нгант, Констанция уложила ее на некое подобие топчана, а сама присела рядышком. Разжигая партнершу и саму себя ласками, Грей постепенно довела себя до экстаза, и когда многоопытная африканка почувствовала это, она неожиданно обхватила ногами стан Констанции, буквально затащила на лежанку и заставила покрывать поцелуями ту часть женского таинства, прикасаться к которой губами до сих пор англичанка еще никогда не решалась.

По всей вероятности, Грей попросту упустила тот момент, когда еще могла контролировать свою страсть и свои поступки, поскольку Нгант уже полностью властвовала над ней, ее руки запутались в волосах Констанции и становились все требовательнее, а стан изгибался в таком невероятном абрисе, на который только способно было тело этой черноволосой пантеры.

22

Предавшись женскому озорству и чувственной слабости, Констанция позволила Нгант как-то незаметно оголить свою грудь, а затем уложить рядышком с собой и стащить брюки. Больше всего Грей потрясло то, что, открыв в ней женщину, эта черная пантера, казалось, совершенно не удивилась или, по крайней мере, никак не выдала своего удивления. Поласкав партнершу точно таким же образом, каким Грей только что ласкала ее, африканка слила свое тело с телом белой и повела себя, как подобает мужчине: решительно, напористо и в то же время нежно. Порой Констанции казалось, что и ощущала она ее в своем лоне, как можно ощущать только мужчину.

– Неужели тебя не поразило, что на самом деле перед тобой женщина, а не мужчина? – спросила Грей, когда их обоюдная страсть несколько улеглась, а песочные часы все еще показывали, что для любви и взаимопонимания у них осталось целых полчаса.

– Совершенно не удивило. Обрадовало.

– Так ты, что, догадалась, то есть раскусила меня, еще до того, как раздела?

– Ты ласкала так, как мужчины не ласкают. Я подумала: «У меня было восемь мужей и еще несколько мужчин. У него же было несколько женщин и ни одного мужчины».

– Постой, при чем здесь мужчина?

– Как, разве мужчины у вас на корабле не ласкают мужчин?!

– Не знаю, – резко, брезгливо помотала головой Грей. – Я этим не занимаюсь и не интересуюсь. А вот муж у меня был. Тут ты не права. А ты… ты уже бывала с женщинами?

– У тебя был муж?

– Ты спросила так, будто у меня вообще не могло быть мужа.

Нгант приподнялась на локте, повела пальчиками по ее груди, потерлась своей грудью о ее, согрела теплом своего тела низ ее живота и только тогда решительно покачала головой:

– У тебя не могло быть мужа.

– Но он был.

– Тогда это был муж, но не было мужчины, – продемонстрировала Нгант два ряда изумительно белых, ровных, острых, как у молодой хищницы, зубов. – Это я, я – твой первый мужчина!

– А ты не слишком самоуверенна?

– Я знаю, когда женщине хорошо. И знаю, что со мной тебе было очень хорошо.

– О-ля-ля, гореть нам с тобой в аду, – не решилась спорить с ней Констанция.

Нгант понятия не имела, что такое «ад». У нее были свои боги и свои верования. А еще свое понимание жизни, любви, нежности и страсти. Оставаясь верной этим понятиям, она отдавалась Грей со всей своей африканской страстностью, наслаждаясь при этом жизнью – какой бы муторной они ни была за перегородками этой каюты и за бортом этого судна.

– А у тебя уже была… женщина. Это чувствуется.

– Была женщина, чувствуется… – с самодовольной игривостью подтвердила Нгант. Казалось, не существует в интимной жизни ничего такого, что бы могло обескуражить ее или хотя бы вызвать тень стеснительности.

– И кому же так повезло? Некой пылкой негритянке?

– Пылкой англичанке.

– Англичанке?!

– Графине.

– Так это англичанка-графиня обучала тебя всему тому, чем ты поучаешь сейчас меня?

– И всему тому, чему не поучаю.

– Мне-то казалось, что таким страстям и таким нежностям подвержены только африканки.

– Африканки нетерпеливы. Они, как львицы в момент любовных игрищ: или недоступны, или же сгорают в своей собственной страсти. Африканки не умеют ласкать. На это у них попросту не хватает времени. Их удовлетворяет только спаривание с мужчиной. Много раз, до истощения. Африканке некогда ласкать своего мужчину, и он никогда не станет ласкать свою женщину. Этому меня не обучали.

– Кто же она была, эта графиня? Где и как вы познакомились? И как долго длилось ваше знакомство?

– Долго. Она была женой моего хозяина, графа Дейтона которого не любила и не подпускала к себе, как тигр не подпускает тигрицу, ожидающую приплода. Хозяин очень страдал от этого. Конечно, иногда он спал со мной, но я для него была лишь женщиной для страсти. Она же, его жена, была женщиной для молитв.

– «Женщиной для молитв»… Никогда не слышала такого определения.

– Не слышала, да…

– Это он так говорил о своей графине: «Женщина для молитв»?

– Нет, он называл свою Элен «негритянской шлюхой». Только так. Когда бывал со мной – всегда только так. Но однажды Нгант видела, как он молился – хозяин называл это «молитвой» – женщине с ребенком на маленьком портретике, который висел у него в большой комнате. Мы тогда еще не были с ним в кровати, и он еще не ухаживал за мной. Но Нгант спросила, почему женщина, которой он молится, не похожа на его жену. Он ответил, что это не его жена, а Дева Мария. Тогда я спросила, почему же он избрал «женщиной для молитв» эту Деву Марию, а не свою жену или ту женщину, которую он любит и которую всегда хочет видеть в своем доме и своей постели?

– «Женщина для молитв»… Как необычно это сказано, – мечтательно признала Констанция, выслушав рассказ африканки. – Это должно стать мечтой всякой женщины: сделать так, чтобы для своего мужчины стать женщиной для молитв. Но, насколько я поняла, граф Дейтон не согласился с тобой. И так и не превратил свою жену в «женщину для молитв»?

– Он так и не понял, о чем я говорила ему. И еще долго не понимал. А когда понял, его жена уже не желала, чтобы мужчиной, который должен молиться на нее, был граф Дейтон. А еще она стала опасаться, как бы этой женщиной не стала для графа я.

– Странная история. Как в рыцарском романе. Такую и в самом деле можно описать в книге.

– О ней напишут «Библию»?

– Перекрестись: о таких беспутствах, какие вы творили там, у себя в джунглях, ты и супруги Дейтоны, в Библии не пишут.

– Почему? Графиня Элен Дейтон говорила, что в Библии написано все и обо всем.

– Это она так решила, что «все и обо всем». Если бы там было все это описано, она была бы не Библией, а какой-то там Сатано-библией. Впрочем, тебе, нехристианке, этого не понять. Лучше расскажи, как вы впервые оказались в одной постели с графиней Элен. Только коротко, у нас очень мало времени.

– Только с графиней? А с графом?

– О том, как с графом, можешь не рассказывать. С ним ты оказалась, как оказывались многие другие рабыни до и после тебя. Как в конце концов оказывается в чьем-то мужском ложе каждая из нас. А вот как ты умудрилась пройти через чистилище белой и высокородной леди – это любопытно. Где произошло это?

– На корабле.

– Как… на корабле?! Откуда там взялся корабль? Вы ведь были где-то в глубине джунглей.

– В глубине джунглей.

– А корабль? Он-то откуда взялся?

– Он взялся на реке. Небольшой корабль – на большой реке. Мы с графиней отвозили ее больную племянницу к доктору, туда, где было много английских солдат и где ее муж был офицером. Мы плыли туда по реке, на корабле. Началась гроза и страшный ливень. Корабль остановился. Графиня позвала меня к себе, поскольку очень боялась молнии. Молния вскоре перестала, но мы так и остались с ней в одной каюте и в одной постели.

– А потом вы еще много раз бывали вместе, и кончилось все тем, что однажды граф узнал об этом.

– Но сначала графиня застала Нгант в постели с графом. В хижине охранника плантации, неподалеку от нашего дома. Это было еще до того, как Нгант с Элен плыли на корабле по большой реке. И тогда Элен била его ладонями по щекам, а меня – плеткой по спине. А затем уже граф застал нас двоих, неожиданно вернувшись из форта, где много английских солдат и где он должен был ночевать у своего родственника-офицера.

– И кто кого хлестал по щекам на сей раз?

– На сей раз они оба хлестали Нгант. Уж не помню, как и чем. Они решили, что это Нгант соблазняет их обоих. И что это из-за Нгант они так холодны друг с другом и Элен никак не может стать для графа «женщиной для молитв». А еще они оба собрались уезжать из этой усадьбы в город, к морю. Но перед отъездом граф сначала продал в рабство четверых из шести моих братьев. А затем – и меня.

– Какая же дивная и чувственная была там у вас любовь! – иронично подытожила ее рассказ Констанция. – И запомни: если ты вздумаешь кому-либо – то ли матросам, то ли своим черным – проговориться, что я – женщина, мне придется продать тебя в рабство еще раз. Но теперь уже навсегда.

Нгант в последний раз прошлась поцелуями по всему телу Констанции, затем легла рядом с ней и, закинув руки за голову, мстительно улыбнулась.

– Нет, – молвила она. – Нгант не станет продавать тебя в рабство капитану и его людям.

– Мер-завка! – незло огрызнулась Констанция, признавая, что женщина эта мудра и хитра, как престарелая настоятельница монастыря кармелиток.

– Нгант не мерзавка. Нгант не станет продавать тебя. Она сделает тебя своей «женщиной для молитв».

– Ты – меня?! Женщиной для молитв?!

– А ты купишь Нгант и сделаешь свой рабыней. Тогда я не достанусь многим другим мужчинам, которые захотят меня на плантации белого хозяина.

Взгляды их – переливы бирюзовых звезд и сияние двух черных алмазов – на несколько мгновений скрестились.

«А ведь у нее созрел целый план, – удивилась Констанция. – Пока ты предавалась ее ласкам, сгорая в них, как рождественская свеча, она продумала, как бы нам остаться верными друг другу, спасти и помиловать друг друга, сохранить наши отношения в будущем».

– Ты ведь понимаешь, что это невозможно. Я – моряк. На корабле рабынь не держат.

– На корабле их не держат. Рабынь держат на берегу.

– Но я-то на корабле.

– До тех пор, пока ты не на берегу.

– Но ведь у меня нет плантаций. И нет дома.

– У нас будет маленькая плантация в джунглях. И маленькая хижина. И двое мужчин. Твой – и мой, мой – и твой, – озорно погарцевала она пальцами по груди Грей. При этом, скрещивая пальцы, она давала понять, что «мой» означает «и твой». – Не для молитв. Для работы.

– Но у меня нет денег.

– Неправда, немного денег у тебя есть, – постучала Нгант указательным пальцем по грудной клетке Грей. – Поговори с капитаном. За то, что ты работала у него, он заплатит тебе мной.

Грей очумело смотрела на африканку и молчала. Теперь-то она понимала, почему в деревне ее считали колдуньей и хитрушкой. Но то, что она предлагала, и в самом деле выглядело заманчивым.

– Я подумаю, – задумчиво пообещала она.

– Если он не отдаст, ты соберешь деньги, много денег, и купишь Нгант.

В дверь постучали. Грубо и требовательно. Там не намерены были терять ни минуты.

Констанция взглянула на песочные часы. В верхней части – ни песчинки. Такие же часы наблюдали и те, кто томился ожиданием своей очереди. Получалось, что они с Нгант явно заболтались.

Игриво скорчив капризные рожицы, женщины с тоской взглянули друг на друга.

– Их будет у тебя еще четверо, Нгант. Целых четверо. Так решили, я ничего не могу сделать для тебя.

– Их будет всего четверо, – растопырила элегантные пальчики африканка, сразу же заставив Констанцию вспомнить о ее шести законных мужьях и приблизительно стольких же белых любовниках, которые предпочитали ее своим женам.

«Мер-зав-ка!» – игриво прошлась по ней взглядом Грей и вдруг, без стыда и совести, позавидовала… Но не мужьям-любовникам, а удивительной отчаянности и беспечности этой африканской львицы.

– Все-все, я ухожу, – кивнула Грей в сторону двери, которая вновь содрогалась под ударами нетерпеливых мужчин. – Ты тут с ними не очень любезничай, – попросила она Нгант, не сумев подавить в себе ревности.

– Ты была моей «женщиной для молитв». Нгант станет их «мужчиной для молитв», – по-заговорщицки понизив голос, пообещала африканка.

– Как это?

– Мужчины глупые. Они будут брать Нгант так, как обычно мужчина берет мужчину, и думать о том, какая прекрасная женщина им досталась. Они будут «умирать» на мне, как я захочу.

– Мне придется многому поучиться у тебя, Нгант.

– Ты была для меня «женщиной для молитв». Они – мужчинами для… – нервно пошевелила африканка пальчиками, подбирая нужное слово.

– Для работы? – улыбнулась Грей.

– Эйля, для работы! – звонко рассмеялась африканка. – Это, конечно, неверно, – заливалась она обворожительно-бархатным смехом. – Нгант хотела сказать не так. Но… «мужчина для работы». Здесь не плантация, и все же очень верно: «мужчина для работы»! Хотя Нгант хотела сказать, что мужчина, как в Библии. Каяться.

«Ты была для нее “женщиной для молитв”, они же будут для нее “мужчинами для покаяния”», – догадалась Констанция, поспешно облачаясь в мужское одеяние.

23

«Черный принц» появился из-за мыса столь стремительно, словно преследовал уходящий от него фрегат[19]. Лишь заметив его нос, «нормандцы» поняли, как непростительно затягивали они отход плота и как убийственно рисковали при этом.

– Посмотрите, у него четыре мачты! – воскликнула Анна Норвуд, указывая рукой в сторону гористого мыса, из-за которого к тому мгновению появилось только три. – Он огромен!

– Линейный корабль. Самое крупное боевое судно, – сплюнул за борт Гунн-Истребитель, высказывая тем самым презрение не столько к судну, сколько к испанцам. – Они привыкли возводить по три палубы, а надстройки у них, как голубятни. Не военный корабль, а плавучий замок с гаремом.

Теперь, зная, как Гунн относится к испанцам и всему испанскому, Анна не удивилась бы, даже если бы боцман раскритиковал идеальнейшее из созданных ими судов.

– Все же мне хотелось бы оказаться на таком корабле. Наверное, на нем чувствуешь себя уютно, а главное, защищенно.

– Да уж, уютно. Особенно на рее, – еще презрительнее сплюнул боцман и, поднявшись на переход между кормовыми надстройками, внимательно всмотрелся в пространство у мыса Крушений.

К его величайшей радости, плот уже скрылся за южной оконечностью, и можно было надеяться, что Рольф и Грей окажутся достаточно проворными, чтобы войти в бухту раньше, нежели «испанец» поравняется с «Нормандцем».

– А теперь слушайте меня, бездельники! – обратился Гунн к своей команде. – Видите вон те два бочонка? Они полупустые, но пороха в них достаточно, чтобы превратить их в хороший заряд. Оставьте их между фок-мачтой и правым бортом. Чтобы в них нетрудно было попасть с берега. Ты, Норвуд, бери канат, протыкай его гвоздями и обвязывай ими бочонки.

– Это еще зачем?

– Во время взрыва эти гвозди станут разить людей Коссара, как наконечники стрел. Мне уже приходилось видеть, какой «фурор» производят подобные заряды.

– Но Коссар разнесет нас ядрами своих орудий.

– Не станет он делать этого. Не захочет. Наверняка он знает, что в трюмах «Нормандца» много золота, а потому решит, что лучше заполучить его в сундуках и бочонках, нежели собирать разбросанное по дну океана.

– А вот мы уж точно не откажем себе в удовольствии встретить их несколькими залпами, – угрюмо пообещал Вент, который, как успела заметить Анна, и в самом деле был неравнодушен к орудиям. Не зря же его так и называли – «бомбардиром».

Спустившись на орудийную палубу, они зарядили все бортовые орудия и четыре фальконета[20], подготовили все, что необходимо для их перезарядки, и принялись расставлять ружья и копья. Очень кстати оказались и два арбалета с десятью стрелами.

– Главное, не торопитесь подставлять головы под пули испанцев, – посоветовал Гунн-Истребитель, деловито осматривая пространство, на котором предстояло отбивать атаки противника. Порох и заряды они держали по правому, более защищенному борту. Через проделанный в нем пролом защитники «Нормандца» могли, не выходя на открытую палубу, спуститься на плот, на который уже погрузили несколько ружей, пистолетов и три арбалета.

– Только бы они не вздумали сразу же высаживаться на берег и окружать нас, – нервно покусывал нижнюю губу Внебрачный Лорд. – Тебе, юнга, надо будет первым перебраться на сушу и залечь на вершине башни-скалы. Оттуда ты можешь поразить любого, кто окажется на палубе, а потому, когда станем отходить, прикроешь.

– Мысль полководца, – тотчас же поддержал эту идею Гунн, стараясь держаться как можно увереннее.

Впрочем, порой Анне казалось, что ему вовсе не следовало прилагать для этого каких-либо усилий: он от природы был достаточно уверенным в себе и хладнокровным. Капитан Рольф тоже могуч телом, рядом с ним тоже чувствуешь себя, как карлик рядом с циклопом. Но все же Гунн почему-то вызывал у нее больше уважения. И если бы его не было сейчас вместе с ними, все трое, очевидно, отъявленно трусили бы.

– Я отправлюсь туда после первых наших залпов, – молвила Анна. – Сначала хочу помочь вам здесь. Давайте привяжем к плоту канат, тогда сможете вернуть его на манер парома.

Несколько мгновений все удивленно смотрели на Норвуд. В их положении идея юнги показалась просто-таки спасительной.

– Паром! – первым пришел в себя Вент. – Все правильно: паром! Давайте сразу же загрузим плот, и первый рейс мы сможем сделать уже сейчас. Взгляните-ка на эту гряду, – указал он на небольшую увенчанную башней-скалой каменную возвышенность прямо напротив корабля. – Ведь это же самой природой сотворенный форт! В нем можно держаться, как в крепости. К тому же от него совсем недалеко до мыса Крушений.

– Да, соединив стенами эту, почти квадратную, скалу с окаймляющей бухту грядой, можно возвести настоящий форт, – согласился Гунн. – Интересно, придет ли такое в голову еще кому-нибудь?

Пока они загружали плот оружием и провизией, «Черный принц» оказался на дальнем рейде бухты и, повернувшись к «Нормандцу» бортом, приспустил паруса.

– Теперь он развернется к нам носом и начнет медленно дрейфовать в нашу сторону, – прохрипел Гунн, комментируя действия капитана линкора.

– Почему же он сразу не направился сюда? – спросила Анна Норвуд, закрепляя конец линя на краю плота.

– Да потому, что, в отличие от тебя, Стив, капитан Коссар уже давно не юнга. Если у него нет карты глубин – а вряд ли глубины у этого безлюдного острова вообще нанесены на какие-либо карты, – то он успел посоветоваться с индейцами, которые объяснили ему, что вход в бухту испещрен подводными скалами и каменистыми отмелями. А Коссар не желает, чтобы его судно постигла та же участь, что и «Нормандец».

Орудуя обломками досок как веслами, Вент и Норвуд, не выходя из-за корпуса судна, быстро завели плот за прибрежные скалы, а уже оттуда направили его к оврагу. По нему, пробираясь зарослями, они начали поднимать груз к возвышенности, из-за которой козья тропа уводила на вершину скалы, и впрямь напоминающую полуразрушенную крепостную башню, вход в которую был только с одной стороны – с северо-востока.

Они очень торопились, опасаясь, как бы пираты Коссара не ринулись штурмовать обломки «Нормандца» немедленно, не давая его команде опомниться. Возможно, они и в самом деле ринулись бы, но тут вдруг произошло совершенно непредвиденное: из-за мыса Спасенных показалась шлюпка. Даже с вершины Скалы-Башни Норвуд и Вент не смогли рассмотреть сидевшего в ней гребца, тем не менее оба сошлись во мнении, что им может быть только Джесс Марр.

– Кажется, у Коссара станет на одного члена экипажа больше, – недовольно проворчал Вент, затаскивая на «крепостной вал» бочонок с порохом. Перед ним Норвуд только что занесла увесистый фальконет. Поставленный рядом с двумя водруженными туда ранее, он оказался в составе целой орудийной батареи.

Анна не была уверена, что ядра этих небольших орудий способны долететь до борта «Черного принца» на том его расстоянии от берега, на котором он находится сейчас, но в том, что они способны будут топить баркасы противника, она не сомневалась.

– Больше всего я опасалась предательства Марра, – раздосадованно проговорила Анна.

Однако, к счастью, Вент не обратил внимания на то, что юнга сказал о себе в женском роде – слишком уж он был поглощен зрелищем, которое ему открывалось: огромный корабль и маленькая шлюпка медленно сближались, намереваясь встретиться где-то там, в наиболее узком месте бухты, между двумя выступающими из океана скалами, пройти между которыми Коссар вряд ли решится.

– Самое ужасное, что уж он-то знает о нас все: сколько нас, как вооружены, что хранится – вернее хранилось – в трюмах «Нормандца». Испанец получает слишком ценного советника. Как считаешь, юнга?

– Считаю, что он должен был перейти на нашу сторону, а не на сторону Коссара, – нервно сжала Анна рукоять абордажного кортика. – Жаль, что я не добил его тогда, предателя.

– Ты прав: это уже предательство, – угрюмо согласился Вент, спускаясь вслед за ней к плоту, на котором еще оставались два ружья, арбалет и бочка сухарей.

Единственное, что его радовало сейчас – что, даже захватив «Нормандец», люди Коссара не найдут там ничего, кроме затопленных водой остатков груза в трюмах. Все, что еще можно было спасти и переправить на берег, они все же умудрились спасти и переправить. Бомбардир представлял себе, какую ярость вызовет это прискорбное обстоятельство у капитана пиратов.

– Когда они ворвутся на корабль, тебе лучше всего засесть здесь, – указал он на замшелый валун, лежащий на краю оврага, у самого моря, посреди довольно густых зарослей. – Думаю, отсюда тебе не так уж и трудно будет попасть в один из бочонков с порохом.

– Отсюда – нетрудно.

– Только не вздумай стрелять до того, как мы, сидя на плоту, зайдем за скалы. Иначе все мы погибнем вместе с людьми Коссара. Ты ведь не желаешь этого? – недоверчиво как-то взглянул он на Норвуд. – Действительно не желаешь?

– Я ведь не Джесс Марр, – процедила она в ответ.

– Верно, приятель, ты не Джесс.

– Мы – одна команда, и продаваться Коссару я не собираюсь.

Вент ничего не ответил, однако Анна заметила, что, выслушав ее, он облегченно вздохнул.

24

…На рассвете им открылся один из тех островков, которыми щедро было усеяны все подступы к Кубе с юго-востока. Войдя в его небольшую гавань, «Святой Антоний» принял на борт целую ораву перекупщиков, одни из которых поделили между собой африканцев, другие – большую часть иного товара.

Заприметив седобородого ирландца, в партию которого попала Нгант, Констанция отозвала его чуть в сторонку, ткнула в руку пару монеток и спросила, куда он собирается отправить этот свой товар. Тот ответил, что на соседние, более крупные острова, а несколько человек, возможно, будут куплены плантаторами с материка.

– А вам никогда не приходилось иметь дело с покупателями, прибывающими от Томаса Джерди?

– Покупатели никогда не называют ни своего хозяина, ни своего настоящего имени. Они всегда говорят просто: «хозяин». А почему это ты спросил о Томасе Джерди, галерник?

– Но ведь вы же не знаете его.

– Не согласен, одного какого-то Джерди припоминаю, – задумчиво потер подбородок контрабандист. – Но только вряд ли это тот Джерди, который может интересовать тебя, странник. Этот – слишком крупный удав, чтобы тебе когда-либо приходилось пить хотя бы по соседству с той таверной, в которой обычно пиршествует он.

– И этот, ваш, Томас Джерди владеет огромными плантациями на материке, в английских колониях. А где-то здесь, на одном из островов, открыл мастерские, швейную мануфактуру и золотой рудник. Меня интересует только этот Джерди, сын генерала Питера Джерди, и никакой другой.

Ирландец щедро отхлебнул из висевшей у него на поясе фляги, столь же щедро отрыгнул, многозначительно осмотрелся и произнес:

– Слушай, галерник, не советую тебе вспоминать всуе это имя даже тогда, когда палач любезно намылит петлю над твоей головой. Поверь, моряк, даже тогда это все еще опасно. Тот Джерди – если только это и в самом деле «тот» Джерди, а не один из множества других и всяких прочих, околачивающихся в здешних местах, – лишь месяц назад назначен губернатором шести островов. Произошло это всего лишь каких-нибудь два-три месяца назад, тем не менее он уже успел перевешать на прибрежных виселицах и корабельных реях верных ему каперских судов добрых три десятка точно таких же странников, как ты.

– Ошибаетесь, сэр, я никогда не был пиратом.

– «Я никогда не был пиратом», – может с чистой душой заявить только тот англичанин – как, впрочем, и ирландец, Господи, душу мою воскреси, – который никогда, слышишь ты, галерник, никогда, ни разу в жизни, не выходил в море. Но ты-то, собачий сын, я так понимаю, в море не первый год.

Разубеждать его Констанция не стала. Попросив у портового канцеляриста лист бумаги, она быстро набросала Джерди письмо, в котором просила его приобрести рабыню Нгант, половину стоимости которой она уже заплатила, а вторую половину он должен выплатить в счет известных ему обязательств, а затем сохранить эту африканку для нее. И подписала: «Виконтесса Констанция де Грей», присовокупив к подписи нижайший поклон от виконта де Грея.

– Это я по поручению одной важной особы из Лондона, именем которой подписано сие письмо, – объяснила она ирландцу. – Во что бы то ни стало пробейтесь к губернатору и передайте ему эту африканку, – указала она на Нгант. – Только не перепутайте: именно эту.

– Эту перепутать невозможно, – многозначительно прокашлялся ирландец. – Пробьюсь. Продам.

– Тогда вот тебе часть платы за нее, – отсчитала Констанция несколько золотых монет. Остальное получишь от губернатора.

– Вместе с петлей.

– Если не подвесишь свой язык. И запомни, чем меньше ты затребуешь денег, тем больше у тебя шансов добиться потом – в том числе и через меня – покровительства губернатора Джерди. Так что это твой шанс, га-лер-ник. А теперь напиши мне расписку о том, что товар и деньги получил.

На прощание они с Нгант обнялись. Это было трогательное прощание, на которое обратили внимание и моряки, и торговцы. Как сложилась дальше судьба этой воительницы внебрачных лож, Констанция пока не знала. Хотелось верить, что слово свое ирландец сдержал. Вот только представится ли когда-нибудь возможность повидаться с черной пантерой джунглей?

25

В последний раз метнув взгляд на окончательно угасающую луну, Грей уснула под едва заметное, мерное покачивание «Адмирала Дрейка». Проснувшись на рассвете, она прежде всего вышла на палубу и осмотрела корабль и плот. Все нормально. Ночь прошла спокойно. Капитан, по всей вероятности, безмятежно похрапывал в своей каюте.

Быстро проделав все, что требовалось по утреннему туалету, она нашла еще с вечера припасенные ножницы и кусок зеркальца. Подрезание волос, возможно, получилось не очень старательным, зато так она чувствовала себя спокойнее: непомерная длина волос тоже могла выдать ее. Тем более что Констанция уже привыкла к короткой, заведенной для матросов военных судов, стрижке.

Закончив с «постригом», Грей, не предупредив капитана, отвязала плот и направила его к горячему озеру-ванне, попариться в которой вчера так и не пришлось. Сегодня, прежде чем отправиться в обратный путь к «Нормандцу», она решила побаловать свое тело.

Утро выдалось чудное. Несмотря на столь раннее время, когда солнце еще, по существу, не взошло, воздух был удивительно теплым: ни ветра, ни влаги. Какая-то уму непостижимая умиротворенность во всем, что окружало Констанцию в этом райском уголке. Умиротворенность и душевная, прямо-таки библейская, благодать, снисходящая с небес, с гор, с вершин твоего собственного сознания и твоей души. Если бы не Рольф, она, возможно, так никогда и не узнала бы, что существует этот отрешенный не только от всей остальной части Земли, но даже от этого крохотного островка, закуток. Никогда не познала бы, что такое полное согласие окружающего тебя мира с твоей собственной душой. Если бы не Рольф…

А еще, если бы однажды она не оказалась на борту пиратского судна… если бы судно, на котором она прибыла сюда, не было атаковано и не погибло… Сколько же их, этих немыслимо странных «если бы»… И все это – жизнь, ее, Констанции Грей, странная, неподвластная ни собственной, ни Господней воле, – жизнь…

…А ведь тогда, у острова, ирландец-«галерник» – словцо это, «галерник», так и осталось в ее лексиконе, как бы в память о нем и неунывающей рабыне Нгант – напророчил ей: «Пиратом не был только тот англичанин, который никогда не выходил в море».

Отдохнув, подремонтировавшись и взяв на борт новый товар, который они должны были доставить в одну из голландских колоний, они вновь вышли в открытый океан. Шкипер стоявшего рядом в гавани судна советовал капитану «Святого Антония» подождать еще сутки, чтобы выйти в море вместе. Тогда миль триста они шли бы одним курсом, что было бы куда безопаснее – слишком уж много пиратов развелось в окрестных водах, на торговых путях англичан, испанцев и французов.

Но их капитан почему-то свято полагался на свою удачу, двадцать орудий и просоленных отпетых бродяг, которых он навербовал по различным портам Нидерландов. Вот только на сей раз пиратское судно настигло их всего в каких-нибудь сорока милях от острова.

Воспользовавшись полосой тумана, которую «Святой Антоний» преодолевал около двух часов, пираты сумели незамеченными приблизиться почти на пушечный выстрел. Впрочем, бомбардирам работать пришлось недолго. Распотрошив голландцу паруса, пираты пошли на сближение и бросились на абордаж. С какой яростью сражалась она тогда! Сама была поражена. Когда, нанявшись в Нидерландах матросом, она взошла на судно со своим, изготовленным ружейных дел мастером-мавром, обоюдоострым копьем, один конец которого напоминал короткий меч, – это восприняли как чудачество. Но в их пехотном полку копье все еще считалось грозным оружием, особенно в бою против конницы. И умение фехтовать им почиталось как прозрение Господне.

Сержант, который скорее по дружбе, нежели по службе, вызвался обучать ее этому ремеслу, был настоящим виртуозом «копьевспарывания» – как он это называл. Однако Констанция была довольно крепкой руками, а главное, старалась всех превзойти, чтобы никто не смог заподозрить ее в слабости или неумении. И вскоре сержант-швед вынужден был признать, что, хотя по силе «вспарывания» рядовой Грей все еще уступает ему, зато в виртуозности владения копьем уже почти превзошел.

Этот странный вид копьефехтования и в самом деле увлек Констанцию. Вот и тогда, во время схватки с пиратами, она разила врагов, нанося удары то по ногам, то по голове; успевала выхватывать один из четырех навешанных на поясе пистолетов, задерживая удар абордажной сабли копьем, зажатым между рукой и бедром; поддевала копье-мечом противника за пах, вспарывая по самым святым и неприкосновенным местам.

Вместе с еще тремя матросами Грей сумела пробиться к окруженному капитану и даже чуть было не ворвалась на корабль пиратов. Вот только бродяги-голландцы еще не совсем протрезвели после нескольких дней пьянок в порту, да к тому же от природы ленивы и безвольны.

Уже поняв, что сражение проиграно, Констанция забаррикадировалась в каюте и решила держаться до конца, до последней возможности.

– Эй ты, паршивый голландец! – заорал кто-то из пиратов, врубываясь саблей в мощную дверь. – Долго ты собираешься отсиживаться там? Или, может, поджечь, чтобы вышел отдышаться?!

– Я такой же голландец, как и ты, – по-английски ответила Констанция. – Только я родом из-под Ливерпуля, а ты, очевидно, из Бристоля.

– Выходит, что ты – англичанин?

– Кто же еще?! Ты-то сам откуда?

– Из Честера.

– Это же рядом с Ливерпулем.

– Если не врешь, мы почти земляки, – вынужден был признать лихой пират.

– Здесь, в Вест-Индии, все мы, англичане, не почти, а самые настоящие земляки.

– Как же ты оказался на голландском судне?

– Нанялся. Решил добраться до Вест-Индии, чтобы как-нибудь прижиться здесь. Я ведь был военным моряком. Затем служил кадетом в пехотном полку, расквартированном во Фламандии.

– Тогда выходи, какого дьявола?! Меня зовут Ховерг. Я поговорю с капитаном. Кстати, в свое время он тоже служил во Фландрии. Только в кавалерии. Потом, как и ты, решил испытать судьбу на военном корабле.

Тогда ей действительно здорово повезло. Когда она, сдавшись Ховергу и двум его товарищам, пытавшимся вышибить дверь в каюту, вышла на палубу, там, куда уже выводили последних пленников, начинался скорый и жестокий суд. Одних сразу же рубили, других сталкивали за борт. Капитана и боцмана решено было повесить.

– Капитан, – подвел ее Ховерг к предводителю пиратов. – Этот парень наш, англичанин.

– Мой отец Артур Паккард командовал бригом «Норд», который погиб в сражении с испанцами неподалеку от Нормандских островов.

– Так ты – сын Паккарда?! – всверлился в Констанцию своими багрово-белесыми глазами главарь пиратов.

– Совершенно верно, сэр. Могу назвать поименно почти всю его команду.

– Я знал этого морского дьявола. Правда, мы были врагами, поскольку он командовал военным кораблем и должен был топить корабли пиратские. Но он был храбрым моряком.

– Этот бродяга тоже храбр, – вставил и свое слово Ховерг. – Я видел, как он жонглировал копьем. Нам такой подойдет. Тем более что так или иначе, а команду надо пополнять.

– Так что, идешь с нами? – спросил капитан, согласившись с тем, что, коль уж на голландском судне попался опытный английский моряк, то лучше пополнить им свой экипаж. – Сразу предупреждаю: если не согласен, придется высадить тебя на одном из безлюдных островов.

– Иду с вами, – не долго раздумывала Констанция. – Видно, так уж мне было суждено, – вспомнила она слова торговца: «Только тот англичанин не был пиратом, который ни разу в жизни не выходил в море».

…Предавшись этим воспоминаниям, Грей вернулась в каюту «Адмирала Дрейка», прилегла, чтобы дождаться того часа, когда проснется Рольф, и тотчас же вновь уснула.

26

Проснувшись от стука в дверь, Констанция подхватилась и ошарашенно осмотрелась, пытаясь определить, где она, какое сейчас время суток и что, собственно, происходит.

– Солнце уже давно поднялось, штурман! – донесся до нее бодрый, хотя и слегка сипловатый голос барона фон Рольфа.

– Поднялось? Да? Ну и что? – рассеянно пробормотала она, посматривая в едва подернутый сиреневой дымкой квадратный иллюминатор.

– Вы слышите меня, штурман? – не удосужился внять ее лепету капитан. – Нам пора выходить в море!

– А нельзя ли перенести сей благородный вояж на более позднее время? – сладко позевывая, взмолилась Констанция, ступая на пол босыми ногами и направляясь к двери. – Боюсь, что усну прямо на палубе.

– Хватит ворчать, мистер Грей! Мы должны успеть к «Нормандцу» раньше, чем до него доберется «испанец».

– «Испанец» тоже мог бы подождать, – скорее по привычке, нежели от утренней свежести, поежилась Констанция. – Как, впрочем, и вы.

– Но я не испанец, а ваш капитан! – вежливо возмутился барон, но затем вдруг рассмеялся и, постучав, для верности, кулаком в дверь, предупредил, что уход его – не основание для того, чтобы вновь предаться постельной лени.

– Советую сразу же выйти, иначе пальну из орудия.

– Какой же вы убийственно надоедливый, капитан. Это просто невыносимо, – изливала душу Констанция, отодвигая запор, сонно щурясь и поеживаясь.

Зная, что кроме нее на корабле только капитан Рольф, она позволила себе основательно расслабиться и размечтаться, а потому легла спать в батистовой офицерской рубашке из трофейных запасов «Адмирала Дрейка». Теперь она предстала перед бароном босая, с оголенными выше колен ногами, в просвечивающейся рубашке, под которой просматривалось налитое женское тело.

То, что раньше Рольфу только мерещилось, теперь стало явью: перед ним была… женщина! Проснулся он давно и основательно и был непростительно трезв для того, чтобы рассмотреть, как под плотно облегавшей тело рубашкой рельефно и призывно вырисовывается девичья грудь. И уловить, как все тело Грей источало мятный запах пряностей, которыми она с вечера облагородила свой дух.

– Вы?.. – едва смог вымолвить барон фон Рольф. – Вы, Констанций Грей, – женщина?!

– Что? – сонно улыбнулась Констанция, потом вдруг настороженно взглянула на пораженного увиденным Ирвина, затем мельком прошлась взглядом по своей груди, ногам и, вскрикнув от ужаса, отступила в глубь полусумеречной каюты.

– Но вы, Констанций, вы – действительно женщина!!

– Ну, если женщина, то, очевидно, уже не «Констанций», а «Констанция», – все же умудрилась съязвить Грей, прекрасно понимая, что это ее уже не спасает. Чувствовала она себя прескверно. Констанция понимала, что рано или поздно должна попасться. Но не так же глупо! И потом, ей очень хотелось самой открыться Рольфу: неожиданно как-то, романтично и чтобы только ему одному.

– Грей! Мисс Грей! – попытался было успокоить ее Рольф. Но Констанция захлопнула перед ним дверь и прокричала: – Вы ничего этого не видели, капитан Рольф! Если вы – благородный человек, капитан, аристократ, вы ничего этого не видели и ни о чем не догадываетесь!

– Это понятно, мисс Грей. Я абсолютно ни о чем не догадываюсь. Но… почему вы до сих пор скрывали это от меня? – вопрошал он, улыбаясь и покачивая головой. Теперь Рольф стоял, упираясь обеими руками в дверь, которую с другой стороны всем своим телом подпирала Констанция Грей, однако нажать, навалиться на нее не решался.

– Потому, что вы прекрасно знаете почему! – уже откровенно давала волю своему женскому естеству Констанция. – И совершенно непонятно, к чему эти ваши вопросы.

– Но вы… вы, штурман Грей, – женщина! – потеряв всякую логику их разговора, вновь воскликнул Рольф.

– Не пойму только, почему вы произносите это с таким ужасом, словно речь идет о морском чудовище, – огрызнулась Констанция. Какое все же счастье, что тайну ее раскрыл – пусть даже таким вот, дурацким, образом, – капитан Рольф, в которого она успела влюбиться. И что на корабле они только вдвоем, а значит, никто, ни одна живая душа не стала свидетелем ее разоблачения. – Когда вам открылась тайна Анны Норвуд, вы… – она хотела сказать: «Недолго поражались своим открытием, а сразу же затащили ее в постель», однако сообразила, что таким образом не столько подковырнет его, сколько спровоцирует к насилию. – …Не очень-то удивлялись, – с трудом нашлась Грей. – Восприняли как само собой разумеющееся и не преминули…

– Но ведь это же вы помогли раскрыть ее тайну!

– Я?

– Конечно, вы!

– Пусть я, ну и что? Просто из жалости к вам. Исключительно из жалости, а не из желания навредить Анне. И потом, я ведь – только вам… И всего лишь намекнула.

– Успокойтесь, я ни в чем не собираюсь обвинять вас, Грей, – фамилия позволяла Ирвину Рольфу обращаться к ней и как к мужчине, и как к женщине, что значительно облегчало ему общение.

– Вы, барон? Ни в чем? Меня? – горделиво вспыхнула Констанция. – Это я вас ни в чем не обвиняю. Хотя могла бы.

Барон задумчиво помолчал, чувствуя, что разгадать еще одну загадку Констанции Грей, заключенную теперь уже в этом ее очередном намеке, он не в состоянии.

– Кажется, мы начинаем ссориться, Грей, что в нашем положении совершенно неуместно.

«Это в каком еще “нашем положении”?» – удивилась Констанция.

– Вы действительно помогли раскрыть тайну, но только Анны Норвуд, а не свою – вот что меня по-настоящему интригует и даже обижает.

– Хотите заверить, что в таком случае ту ночь провели бы со мной, а не с Норвуд?

– С вами, естественно, – выпалил Рольф, ни минуты не колеблясь.

– И я обязана этому верить?

– Неужели вы предполагаете, что если бы у меня был выбор между вами и мисс Норвуд?..

– А какая вам, собственно, разница? Вам нужна была женщина – только-то и всего. Любая, лишь бы…

– Тогда – да. Не сказал бы, что совершенно уж «любая», но поскольку выбора у меня не было… Позвольте, вы что, пытаетесь ревновать?

– На это не рассчитывайте.

– А я-то все не мог понять: почему вдруг женщину, оказавшуюся в вашей каюте, вы так охотно уступили мне.

Грей оскорбленно рассмеялась.

– Объяснитесь, – вежливо потребовал Рольф.

– Это я не ее уступила, капитан Рольф, а вас. Вас, а не ее уступила я тогда. Вот в чем суть.

Теперь уже настала пора Ирвина рассмеяться. Но это был смех с привкусом горечи. Ему вдруг показалось, что понимание, которое только что с таким трудом удалось наладить в отношениях с Констанцией, опять развеялось, как утренний морской призрак.

– Понимаю, что для мужчины это звучит не совсем лестно. Но ведь вам действительно все равно, кого укладывать в свою постель. Лишь бы женщину.

– У вас нет оснований упрекать меня. Кстати, как вас зовут на самом деле?

– Так и зовут: Констанция.

– Так вот, вы не вправе упрекать меня, Констанция. Столько месяцев провести на острове…

– Обычная отговорка мужчин.

– Можно подумать, что вам так часто приходилось встречаться с мужчинами, проведшими по полгода на безлюдных островах.

– Все наоборот. Это мужчины, почти все без исключения, ведут себя с женщинами так, словно они не по полгода, а по полжизни провели в полном отшельничестве.

– Тогда мне не повезло. Мне, тому единственному, который и в самом деле…

– Ну что вы, барон. Я помню, что передо мной – закоренелый отшельник Острова Привидений.

– И потом, в любом случае мне далеко не все равно, какая именно женщина рядом со мной в постели. Иное дело, что я не знал, даже не догадывался…

– А следовало, – деликатно съязвила Грей. – А пока что дайте слово аристократа, что не выдадите моей тайны. Мало того, если кто-либо из вашей команды попытается проникнуть в нее, вы всеми возможными средствами воспрепятствуете этому. Всеми возможными… Что вы молчите, барон фон Рольф?

– Слово аристократа. Слово чести, – Констанция уловила, что голос его прерывается волнением, и понимала, что дается Рольфу это «слово чести» с огромным трудом. В то же время просто сейчас, вот так вот, взять и отдаться – она не могла. То есть Грей не сомневалась – причем не сомневалась уже давно, – что рано или поздно это должно произойти. Но не теперь. Не здесь. Она пока не знала, как и где, но не здесь и не сейчас.

– Не вижу энтузиазма, капитан, – только теперь Констанция отшатнулась от двери и внимательно прислушалась. Нет, похоже, что капитан и не собирается врываться к ней.

– Не издевайтесь надо мной, Грей, – сурово предупредил Рольф. – Это нечестно.

– Понимаю.

– Ни черта вы не понимаете. Две женщины на одном корабле! Обе переодетые и не узнанные. Мистика какая-то! Такого попросту не может быть.

– Полагаю, что со своими сомнениями вы как-нибудь справитесь без меня.

Наступило унылое молчание, которое и Констанция, и Рольф долго не решались прервать.

– Может быть, нам отправиться на берег, в нашу священную купельную могилу? – несмело предложил Рольф, первым не выдержав пытки молчанием.

Констанция рассмеялась и взялась за одежду.

– А как быть с «испанцем», который уже спешит к обломкам «Нормандца»? Как быть с плотом, на котором мы должны возвращаться? Или, может быть, все это теперь подождет?

– Нет, мы должны поспешить на «Нормандец» и помочь команде, – не очень охотно признал Рольф. – Это дело чести. Мы не можем предавать людей, полагающихся на нашу порядочность.

– Тогда мой вам совет, капитан: потерпите еще несколько часов. Пока мы вернемся сюда, на «Адмирала Дрейка».

27

Когда через несколько минут Констанция вновь появилась на палубе в камзоле офицера английской пехоты, в высоких ботфортах и при шпаге, Рольф придирчиво осмотрел ее и в первое время даже не нашелся, что сказать. Перед ним был мужчина-офицер, пират, переодетый в военную форму коммивояжер – словом, кто угодно, но только не миловидная женщина, девушка, столь некстати пригрезившаяся ему недавно на пороге штурманской каюты.

– Только в такой ипостаси вы и должны воспринимать меня, мой милый капитан, – озорно улыбнулась ему Констанция, решив, что и в этом одеянии она достаточно хороша, чтобы покорить и совратить опешившего барона.

– В какой именно?

– В ипостаси штурмана Констанция Грея. Только-то и всего. И до тех пор, пока мы не вернемся на борт этого корабля, свободно можете флиртовать с Анной Норвуд. В определенных рамках, естественно, – недвусмысленно обозначила она свое право на барона.

– Черт бы вас побрал, Грей!

– Надеюсь, только что вы обратились со столь лестными пожеланиями к штурману Грею, а не к Констанции Грей.

– Само собой разумеется, мисс Констанция.

– Штурман Грей, – поправила его Констанция.

– Вы правы: штурман Грей.

– И не вздумайте проговориться в присутствии кого-либо из матросов, барон. Тогда уж мне и в самом деле придется вызвать вас на дуэль.

– Дуэль с дамой? Скорее сам себя проткну… вашей же шпагой.

– Со штурманом Греем, – резко напомнила ему Констанция.

– А как быть с нашим договором?

– Каким еще договором?

– Не вызывать друг друга на дуэль. Совершенно идиотский, должен признать, договор.

– Он будет действовать до тех пор, пока вы будете мудры и сдержанны.

Спускаясь по веревочному трапу на плот, барон протянул было руку Констанции, но она так хлестнула его по ладони, что барон помахал ею, как после ожога.

– Возьмите себя в руки, командор! – приказала она густым сочным басом, полностью подражая при этом Гунну. – И не смейте, два якоря вам под виселицу…

Они оттолкнули плот от борта «Адмирала Дрейка» и молча взялись за весла. Поднимать парус было пока бессмысленно: откуда-то оттуда, из-за скальных перемычек, до них доносился грохот океанского прибоя, но здесь, в скалистой бухте, было тихо, как в раю, и на поверхности залива лишь время от времени появлялась легкая, едва заметная рябь. Утро выдалось тихим, теплым, напоенным запахами и ароматами прибрежных лесов. То и дело посматривая на медленно отдаляющиеся очертания «Адмирала Дрейка», Констанция чувствовала, что ей совершенно не хочется покидать ни этот корабль, ни бухту. Одной ночи оказалось вполне достаточно, чтобы сродниться с ними, и теперь она глядела назад с такой тоской, словно надолго разлучалась с родным домом.

Когда плот проходил мимо дымящейся Священной Лагуны, Констанция и Ирвин с грустью посмотрели в ту сторону, потом друг на друга и едва заметно, по-заговорщицки улыбнулись. В эти минуты они оба вспоминали о своем купании, которое так некстати прервали своим появлением вождь индейцев и его свита. Сейчас они могли разве что буйно фантазировать по поводу того, как развивались бы события, каким образом складывались бы их отношения, если бы туземцы повременили со своим визитом.

– Теперь я понимаю, почему вы столь упорно отказывались нырять в трюм «Нормандца» и почему стеснялись купаться вместе со мной в «римских термах» Священной Лагуны.

– Вы удивительно догадливы и сообразительны, капитан Рольф.

– Не зарывайтесь, штурман, – осадил ее барон. Все же в том, что Констанция продолжала выдавать себя за мужчину, были и свои преимущества. – Не стоит. Нам следует как-то ладить.

– Следует.

По ту сторону узкой горловины пролива открывалась полоска пенящегося океана. Едва выступающий над поверхностью гребень подводного хребта напоминал спину огромного, затонувшего ящера.

– Собственно, о Грее-мужчине я тоже так ничего толком и не узнал. А уж тем более – о Грей-женщине. Кем вы были в той жизни, которую вели на Британских островах?

– Виконтессой, если вам угодно, барон фон Рольф.

Ирвин на мгновение забыл о весле, и оно чуть было не оказалось за бортом. Швырнув его себе под ноги, капитан подошел к Констанции и, положив свои руки на ее весло, попридержал его.

– Вы назвали себя виконтессой?

– Почему «назвала»? Это не я себя назвала, это меня мой отец назвал. Наследственный родовой титул.

– Кто же ваш отец?

– Виконт де Грей. Владелец двух имений на западном берегу Англии, неподалеку от Честера, а также владелец нескольких мануфактур, банка в Лондоне, двух курсирующих по Темзе парусников, больших земельных плантаций в самой Британии и в нескольких ее колониях. Впрочем, мои сведения уже порядком устарели, поскольку я давно потеряла связь со своими родителями.

– Вы… вы, конечно же, фантазируете, Констанция Грей.

– Виконтесса де Грей, коль уж вам угодно было обратиться ко мне как к женщине.

– Признайтесь, что это всего лишь легенда. Ваши фантазии. Еще более призрачные, нежели фантазии Лорда-Висельника.

– Мне трудно судить о правдивости родовой версии Внебрачного Лорда. Но что касается меня, то я вполне «брачная» виконтесса.

Несколько мгновений Ирвин очумело смотрел на Констанцию, но, так и не найдя нужных слов, удивленно развел руками и так прошелся по плоту.

– Неужели все это правда?

– На ваш выбор: я могу поклясться под слово аристократки или под слово штурмана. А могу просто спросить: если бы выяснилось, что я – обычная женщина, без всякой породистой родословной, ваше отношение ко мне оказалось бы совершенно иным?

– Но… согласитесь, то, что вы являетесь виконтессой де Грей…

– Клянусь честью и аристократическим достоинством виконта де Грея. Правда, признаю, что моя мать – не из дворянского рода. Хотя виконт де Грей женился на ней, когда она уже была вдовой морского офицера, капитана судна. Такая родословная вас устраивает, командор Рольф?

– Клянусь всеми святыми, меня устроила бы любая ваша родословная, виконтесса Констанция.

– Верить в это трудно, тем не менее такое признание весьма облагораживает ваши чувства ко мне, барон фон Рольф.

– Сейчас вы говорите искренне?

Констанцию буквально поразила наивность его вопроса.

– Как и всегда… Кроме тех случаев, – спохватилась она, – когда приходилось скрывать свой пол и свое происхождение. Но ведь вы понимаете, что это была ложь во спасение.

– Еще бы.

– И заметьте, что не так уж и часто мне приходилось прибегать к ней. Оказывается, я играла, как актриса Королевского театра.

– Понимаю. Кстати, все то, что вы говорили о своей службе во фламандском полку?..

– Мне действительно пришлось послужить в нем. Если я стану утверждать, что это были самые счастливые дни в моей жизни, тоже не спешите верить.

– Очевидно, там еще труднее было скрывать свое происхождение, нежели на корабле?

– Тем не менее, мне это удавалось.

– Но как вы поступали, когда… ну, когда кто-либо из мужчин начинал нравиться вам?

– Для таких случаев у меня выработалось отчаянное средство, барон: старалась не влюбляться.

– И все же?

– Если уж вас это вас так интересует, вспомните, как я вела себя все то время, что мы знакомы с вами. А ведь, возможно, вы и есть тот первый и единственный мужчина, который по-настоящему… В общем, вы поняли меня, барон.

Они улыбнулись и, обнаружив, что стоят непозволительно близко, почти одновременно потянулись друг к другу. Поцелуй, в котором они застыли, был настолько пленительным, что прервать его Ирвин и Констанция решились только тогда, когда плот врезался в прибрежную скалу у входа в пролив и они чуть не опрокинулись за борт.

Пройдя через пролив, они осторожно пробрались между вершинами подводных скал и, оказавшись за поясом рифов, сразу же ощутили мощное прибрежное течение, охватывавшее остров как огромную воронку. Сориентировавшись по нему, подняли парус и, помогая себе веслами, взяли курс на выступающий впереди мыс, за которым их взорам должны были открыться остатки обреченного корабля.

– Взгляните, капитан! – встревоженно указала Констанция в сторону прибрежных скал, которые они только что обогнули. – Аборигены!

Оглянувшись, Рольф увидел пирогу, в которой сидели двое индейцев. Один из них приподнялся и повертел веслом над головой. Рольф и Констанция сразу же облегченно вздохнули: в пироге были воины племени кобарро. Весло над головой было сигналом, о котором они условились с вождем Длинное Копье, чтобы отличать кобарро от анара.

– Но ведь они знают, что на «Адмирале Дрейке» нас было только двое, – вновь забеспокоилась Констанция. – Вдруг нападут и разграбят?

Рольф задумчиво помолчал. Такое же предположение волновало сейчас и его самого.

– Они – наши союзники, и, вроде бы, не должны.

– Никогда впредь оставлять фрегат без охраны мы не будем.

– Однако сейчас изменить что-либо мы уже не в состоянии.

– Может быть, попросим хотя бы одного из них высадиться на борт «Адмирала Дрейка»?

– Это еще зачем?

– От нападения анара он его вряд ли защитит, зато сможет остановить кого-либо из своих соплеменников.

Поначалу предложение Констанции показалось Ирвину наивным и абсурдным. Но, увидев, что пирога не спеша приближается, и поняв, что эти двое воинов, по существу, патрулируют вход в пролив, чтобы первыми заметить появление своих врагов анара, тоже поднял весло и помахал им. Затем начал махать шляпой, приглашая индейцев приблизиться.

Им повезло: это были те же воины кобарро, что сопровождали вождя во время его переговоров на борту «Адмирала Дрейка». Длинное Копье благоразумно оставил на острове именно их, поскольку оба они уже были известны морякам фрегата, а главное, один из них сносно владел английским.

– Анара на острове не появились? – поинтересовался Рольф, приложив правую руку к груди и поклоном поприветствовав индейцев.

– Анара нет, – сразу же уверенно ответил Переводчик, которого Рольф так и решил называть про себя, поскольку имени его не запомнил.

– А ваши воины?

– Вождь прислал еще десять и пять воинов. Они находятся вблизи Белой Горы. Они готовы помочь вам, мистер капитан.

– Сейчас нам придется сражаться с моряками «Черного принца», союзниками анара.

– Вождь знает об этом.

– Если удастся разбить их, тогда вместе нам легче будет справиться с анара. Вы понимаете меня?

– У наших островов корабли появляются редко. Когда исчезнет «Черный принц», здесь долго не появится корабль, который стал бы поддерживать анара. Мы, кобарро, не вмешиваемся в войну англичан и испанцев и хотим, чтобы испанцы не вмешивались в нашу войну.

«И англичане – тоже?» – поинтересовался Рольф, однако вслух произнести это не решился.

– Весьма дипломатичные рассуждения, – признал он. – У меня к вам просьба, сэр.

– В племени ко мне обращаются Мудрый Орел.

– Не могли бы вы, Мудрый Орел, пока мы сражаемся против ваших врагов, взять под охрану корабль, который, как вы уже поняли, остается без присмотра?

– Взять под охрану?

– Да-да, какое-то время охранять его, – объяснила Констанция, считая, что Переводчик попросту не понял слов «под охрану».

– Но ведь анара на острове нет.

– Однако есть ваши воины, господин Мудрый Орел.

– Разве вы и наши воины – на тропе войны? – изумленно уставился на него индеец. Он стоял в своей большой пироге, скрестив руки на груди, рослый мускулистый и величественный, как монумент нормандца-завоевателя на площади в центре Лондона.

Рольф и Констанция многозначительно переглянулись. Оплошность следовало как-то исправлять.

– Просто мы очень доверяем вам, сэр, – вмешалась Констанция. – И пока мы будем сражаться там, на обломках «Нормандца», у нас будет спокойнее на душе, если вы войдете в бухту… Чтобы ни один из разведчиков анара не проник на наш корабль.

– Из разведчиков анара?

– Возможно, несколько воинов уже пристали сегодня утром к берегу по ту сторону острова. Их мог призвать на помощь капитан Коссар.

Индейцы обменялись между собой короткими гортанными фразами и, судя по всему, признали ее правоту.

– Мы вернемся к фрегату, – объявил их решение Мудрый Орел. – Мокана, – указал он на своего товарища, – останется на корабле. Ни один воин анара или кобарро не ступит на корабль, пока на нем будет Мокана.

– Вы правильно поняли нас, – вежливо поблагодарил капитан, заслужив в ответ едва уловимую улыбку Мудрого Орла, сообразившего, что на самом деле англичане опасались нападения не столько анара, сколько их, кобарро.

– Весьма признательны, сэр, – поддержала своего капитана Констанция.

Моряки уже хотели отводить плот, но Мудрый Орел неожиданно перешел на него и, обнаружив веревку, которой были связаны бревна, перебросил ее конец Мокане. Под недоуменными взглядами Рольфа и Грей, тот соединил им свою шлюпку с плотом и тоже перешел на «Ковчег Привидений», прихватив с собой оба весла. Все еще ничего не объясняя англичанам, индейцы принялись грести.

– Господи, да они же решили помочь нам! – осенило Констанцию.

Однако Рольфу это их старание не понравилось.

– Разве мы просили их об этом? – оскорбленно, хотя и вполголоса, бросил он, словно забыл, что Мудрый Орел прекрасно понимает его.

– И за это мы тоже очень признательны вам, сэр, – тотчас же попыталась сгладить дипломатический конфуз Грей.

– Вы будете сражаться против испанцев, которые помогали племени анара нападать на нас. Мы помогаем вам поскорее дойти до «Нормандца», – невозмутимо объяснил Мудрый Орел. – Доведем вон до того мыса и вернемся.

– Признайте, капитан, что суждения нашего друга весьма мудры.

– Вы это уже признали, – почему-то все еще не был в восторге от их помощи Рольф. – Да прекратите любоваться им!

И только теперь Констанция поняла, что смущало барона: появление этих двоих мужчин, один из которых точно знал, что она, Констанция Грей, – женщина, вызывало у него то ли легкую ревность, то ли недовольство тем, что аборигены помешали еще какое-то время оставаться наедине с ней.

«Ах, эти сугубо мужские страсти!» – лукаво упрекнула его про себя Констанция.

28

Пока Джесс Марр приближался к судну, оно успело подойти к подводной скале на такое погибельное расстояние, что морякам с трудом удалось провести его чуть правее, поближе к мысу Спасенных, чтобы избежать столкновения и лишь затем бросить якорь. Заметив этот маневр, Гунн, Внебрачный Лорд и Вент принялись наводить на неприятеля все имеющиеся орудия. Расстояние до «Черного принца» было вполне приемлемым, да и прицеливаться им было намного легче, нежели бомбардирам пошатывающегося на волнах судна.

Однако открывать огонь боцман не торопился. Сначала он собирался выслушать предложения Коссара. Не может же «испанец», размышлял он, напасть, не выдвигая никаких условий: например, прибыть к нему на корабль вместе с сундуками, набитыми драгоценностями.

В подзорную трубу он видел, как Джесс причалил к борту «Черного принца» и поднялся на судно. Гунн и в самом деле жалел сейчас, что не сумел окончательно расправиться с ним, но в то же время понимал, что появление на «пирате» бывшего первого штурмана «Нормандца» подарит еще не менее получаса для того, чтобы получше приготовиться к бою.

– Хотелось бы мне знать, известно ли Марру о существовании фрегата «Адмирал Дрейк», – проворчал он, не отрываясь от подзорной трубы.

– И заметил ли он, что двое наших ушли на плоту, – добавил Внебрачный Лорд, готовя факелы, с помощью которых можно будет «добывать огонь» из орудий.

– Может, это и к лучшему – если заметил. Убедившись, что нас очень мало, «испанцы» будут вести себя нахрапистее и не станут расстреливать из всех тридцати, или сколько их там у них по левому борту, орудий.

В это время Вент, устанавливавший ружья в проломе кормы, заметил фигуру человека, приближающуюся берегом со стороны мыса Крушений.

– Гунн, к нам подкрепление! – радостно возвестил он.

– Какое еще подкрепление?

– В виде капитана Рольфа!

– Решился оставить на плоту одного Грея? Рискованно. Очевидно, понял, что, если не удержимся на «Нормандце», то и «Адмирала Дрейка» удержать тоже будет невозможно.

Прежде чем подойти к остаткам корабля, Рольф поднялся на Скалу-Башню, где в то время находилась Анна Норвуд, и оттуда осмотрел в трубу «Черного принца». Корабль вызывал уважение. Орудия в два яруса. Четыре мачты. Команда такого корабля должна была составлять как минимум сто человек. К тому же он мог брать на борт отряд – тоже человек в сто – воинов, способных защищать его в абордажном бою или высаживаться для нападения на прибрежные селения.

– Вы хотели бы командовать таким кораблем, капитан? – потерлась щекой о его плечо Анна. Она была счастлива, что в эти минуты Рольф вновь оказался рядом. Час, проведенный в постели с этим мужчиной, представлялся ей часом, проведенным в раю. И ее не могло не поражать, сколь холодно и отстраненно воспринимал сейчас барон фон Рольф ее ласки и ужимки.

– Таким – да. Собираешься подарить мне его, Анна?

– Называйте меня Стивом. Иначе рано или поздно проговоритесь, и тогда остальные мужчины вашей команды никогда не простят вам, что вы скрыли от них такое бесценное сокровище.

– Действительно, бесценное?

– А то нет?

– Сокровище?

– Издеваетесь?

– Выясняю для себя.

– Но ведь у вас уже была такая возможность – выяснить. И, насколько мне помнится, вы ею воспользовались. Уверена, что некоторые из этих истосковавшихся мужчин за одну только ночь со мной с радостью отдали бы половину причитающихся им сокровищ.

– Кто, например? – как бы между прочим поинтересовался барон. «Черный принц» застыл, охваченный пламенем предзакатных лучей, и Рольф смотрел на него с тоской моряка, давно и окончательно списанного на берег. Он завидовал Коссару и страстно желал оказаться сейчас в его роли капитана. Страсти же Анны Норвуд совершенно не интриговали его. Ирвин сам был удивлен тому, как быстро он охладел к «юнгессе».

– Ну, хотя бы Гунн.

– Гунн – да, возможно, – неохотно согласился Рольф, лишь бы поддержать разговор. Дрейфуя, линкор все приближался к берегу, и теперь Рольф видел, что его команда находилась сейчас на верхней палубе. Марр поднялся на переход у кормовой надстройки, где его ждали трое офицеров – по всей вероятности, сам капитан Коссар и двое его ближайших сподвижников. Остальные готовили шлюпки к спуску на воду и проверяли ружья. – Хотя я был уверен, что ты назовешь Грея.

– Грея?! – рассмеялась Анна. – С чего вдруг?

– Почему ты смеешься?

– У него тоже была возможность поразвлечься со мной. До сих пор не пойму, что его сдерживало и почему он так легкомысленно уступил меня вам?

– Уступил?!

– Из арбалета стрелять когда-нибудь приходилось? – поспешно сменила тему Анна.

– Все равно получится не так метко, как у королевских лучников, – проворчал барон.

– Тогда покажите, как им орудовать.

– Это очень просто, – Рольф показал, как вставляют стрелу и как отводят тетиву. Но по тому, насколько невнимательно воспринимает Анна его урок, барон легко определил, что она попросту хитрит. Арбалет интересовал эту женщину так же мало, как и появившийся на рейде корабль противника. Она пребывала в каком-то своем, сугубо женском мире иллюзий и грез, вырвать ее из которого было почти невозможно.

Как бы подтверждая его предположения, Норвуд, запрокинув голову, призывно улыбнулась и, обняв Ирвина за талию, шаловливо прошлась рукой по его бедру, по самым заветным мужским местам.

– Но мы же не можем заниматься этим прямо здесь, Анна, – расслабленно хмелея, воспротивился он.

– Считаете, что это причинит неудобства капитану Коссару, которому придется наблюдать наши любовные игры в подзорную трубу?

– Они вот-вот спустят шлюпки.

– Одну уже спустили, барон.

– Действительно, – признал Рольф, вновь поднося к глазам подзорную трубу. – Кажется, капитан тоже садится в нее. Нет, вон он, и в самом деле рассматривает нас в трубу. Значит, на переговоры прибудет кто-то из его офицеров.

– Тем не менее, у нас еще есть время.

– Почему ты рассмеялась, когда я вспомнил о Грее? – ловчил Рольф. Он уже чувствовал себя достаточно возбужденным, чтобы наброситься на женщину, но почему-то стеснялся этой своей страсти.

– Мы провели с ним ночь в одной каюте, однако он так и не тронул меня. А ведь знал – единственный среди вас, мужчин, – что рядом с ним лежит и мается женщина.

– Может, не поверил?

– Что значит «не поверил»? Кто же разоблачил меня, если не он? Хорошо, хоть не разболтал. Но по отношению ко мне, согласитесь, ведет себя слишком странно. Не пробовали затащить его в постель, капитан?

– Прекратите, Норвуд… – брезгливо поморщился Рольф.

– Вдруг он тоже окажется женщиной. Ведь есть же в нем нечто такое… улавливается.

– Если бы это было так, я знал бы об этом раньше вас. Коль уж начистоту, у меня порой тоже закрадывалось такое подозрение. Но сейчас не время выяснять тайны подобных причуд.

– Выяснять такие вещи всегда есть время, барон, – вновь расхохоталась Анна, все еще рассчитывая, что Рольф не выдержит и набросится на нее прямо здесь.

Однако, все с той же снисходительно-брезгливой гримасой на лице окинув взглядом довольно мешковатую, вовсе не похожую на девичью фигуру Норвуд и процедив: «Не команда, а сборище оборотней», капитан начал спускаться к морю. Метнув встревоженный взгляд в сторону «Черного принца», словно только теперь уяснив для себя, какую опасность навлекло на нее своим появлением это судно, Анна двинулась вслед за бароном.

Оказавшись на берегу, Рольф подтянул к себе плот-паром и, оставив Анну на извилистой косе одну, переправился на судно. Успел он как раз вовремя: шлюпка с четырьмя гребцами и сидевшим на корме офицером уже находилась на полпути к «Нормандцу».

– Вы намерены принимать их условия, капитан? – спросил Гунн безо всяких обиняков.

– Смотря какие. Переговоры есть переговоры, и если Коссар…

– Нам не следует принимать условия этого испанца, – весьма непочтительно прервал его боцман, – каковыми бы они ни были. Этот мерзавец может предложить нам только одно: сдаться на его милость, предоставив ему все наши сокровища.

– Но при этом предложит войти в состав его команды.

– Именно это он и намерен предложить нам, но лишь для того, чтобы заполучить сокровища, сведения о которых вырвет из нас под любыми пытками. А заполучив их, решит, что мы лишние. Нет уж, капитан, мы тут с командой решили, что, пока сможем, будем защищать свой «Нормандец», а затем отойдем в глубь острова или на «Адмирала Дрейка». Словом, мы не намерены идти на поклон к испанцу.

– Но «Адмирал Дрейк» вряд ли будет в состоянии пересечь океан. Еще не известно, в каком состоянии нам удастся вывести его из Бухты Отшельника…

– Мне почему-то казалось, что раньше вы были более уверены в возможностях своего фрегата, командор.

– Поскольку никакого иного судна поблизости не наблюдалось.

– Мы и в самом деле решили, что ничего хорошего от Коссара нам не дождаться, – сурово поддержал боцмана Внебрачный Лорд. – Вент, скажи свое последнее слово.

– Как перед королевским судьей, стоя под виселицей, – ни мгновения не колеблясь, присоединился к ним бомбардир. – Мы можем войти в команду только того корабля, на котором не будут знать о сокровищах «Нормандца». Иначе нам их не сохранить.

– И на котором нас воспримут как часть команды погибшего корабля, – разъяснил Внебрачный Лорд. – Добравшись до ближайшего порта, мы наймем какой-нибудь барк и вернемся сюда, чтобы забрать свое состояние. При этом команду барка мы составим такую, чтобы ни в одном из матросов не сомневались. Я все верно скомпоновал, боцман Гунн-Истребитель?

– Абсолютно, два ржавых якоря им всем под виселицу! Вот только никому еще не удавалось сформировать из портового сброда команды, в которой ни в одном моряке можно было бы не сомневаться.

– Потому что при найме на судно, – поддержал его Вент, – даже самые отпетые бунтовщики, изгнанные аж с предыдущих кораблей, вдруг превращаются в бордельных ангелочков.

29

Поднявшись на квартердек[21], Джесс Марр оказался перед среднего роста тучным детиной со слегка припухшими, полусонными глазками. Он был облачен в кирасу, прикрытую пурпурным, как у римских консулов во время боя, плащом, а на широком ремне висели две кобуры с пистолетами и короткий, узкий, крайне редко встречающийся среди моряков, но, очевидно, довольно удобный в рукопашном бою меч.

– Слушай, англичанин, ты рассматриваешь меня так, словно уже прицениваешься к трофеям, – по-английски Коссар говорил с заметным акцентом, старательно подбирая слова. И хотя Джесс неплохо владел испанским, но все же решил до поры до времени не раскрывать этого, упорно придерживаясь английского.

– Это не так, сэр. Я прибыл сюда, потому что уже несколько дней вынужден был скрываться в пещерах, что вон над той бухтой, сразу за мысом Спасенных. Попал я туда после того, как мне удалось избежать гибели. Вот, взгляните… – повернулся к нему спиной.

Лишь мельком бросив взгляд на рану Марра, капитан подозвал врача, и тот объявил, что рана недавняя, ножевая, и что заживает она плохо, обрастая нагноившимися волдырями.

– Он совершенно прав, – охотно подтвердил реноме лекаря-англичанина Джесс Марр. – Все так и было. Недавняя, ножевая, гниль… Сразу видно, что с лекарем вам повезло.

– По совместительству он выполняет у нас и роль палача, – мрачно осадил его словоизлияние Коссар. – Поскольку пока что не обзавелись профессиональным. Поэтому советую быть искренним, как перед последним причастием. Рану ты мог получить в обычной драке. После чего бежал на остров.

– А может, и не бежал, синьор капитан, – вмешался один из офицеров, стоявших по обе стороны от капитана, словно телохранители. – Капитан Рольф мог использовать полученную где-то этим человеком рану, чтобы подослать его к нам на корабль… Есть на что сослаться.

– Не спорю, могло случиться и такое, – спокойно признал Джесс. – Но очень скоро вы убедитесь, что я готов сражаться против тех, что остались на борту «Нормандца», а любой из оказавшихся в плену матросов этой, собранной Рольфом, команды подтвердит, что все было именно так, как я только что изложил.

Капитан и офицеры удрученно помолчали. Невозмутимость, с которой пришелец-островитянин отверг выдвинутое ими «висельничное» предположение, очень смахивала на искреннюю.

Поскольку солнце клонилось к закату, а на обломках «Нормандца» поднять паруса и бежать от него не могли, Коссар явно не торопился. У него и так было слишком мало людей, и терять их в бою с жалкой горсткой команды «Нормандца» ему не хотелось. Кроме того, все знали, что Коссар страдал от мнительной подозрительности. Всякого нового человека, появлявшегося под его командованием, он встречал так, как если бы тот был давным-давно уличен в намерении отравить его или поднять бунт. Поэтому никого не удивляло, что Коссар лично по несколько раз допрашивал новичков, заставляя своих приближенных устраивать им всевозможные проверки.

Лицо одного из матросов, что держался несколько особняком, показалось Джессу знакомым. Да, это был тот самый Джим Баррлоу, с которым он беседовал на острове. Встретившись взглядами, Джесс и Джим тотчас же отвернулись, давая понять друг другу, что не станут посвящать капитана в тайну своей встречи.

– Хорошо, пойдем ко мне в каюту, – обронил Коссар после долгого, устрашающего, как занесенная, но почему-то замершая на плече палача секира, молчания. – А вы, бездельники, чего уставились? – обратился он к группе матросов, которые должны были спустить шлюпку. – Ты, Вечный Смертник, – прикрикнул он на Джима Баррлоу, – отправляйся к Рольфу и скажи, что его штурман уже у нас. Теперь нам все известно, а потому у него есть очень простой выход: сесть в шлюпку и прибыть сюда, чтобы стать матросом моей команды. Если он сделает это немедленно и без каких-либо оговорок, я, возможно, забуду о том, что вчера его люди убили лучшего из моих матросов.

– Если же нет? – задал Баррлоу один из самых наивных вопросов, которые только способен был задать в этой ситуации.

– Если же нет, пусть пеняет на себя. И вообще, все они там – безмозглые англичане и прочие выродки, – Коссар совершенно забыл, что часть его команды состоит из все тех же англичан, ирландцев и «прочих выродков», среди которых завелось два португальца, венецианец и даже невесть как оказавшийся в этой части света хорват.

– Хорошо, капитан. Рольфу и его кровопийцам я скажу все, что вами велено, – без особого энтузиазма заверил его Баррлоу, приказывая пиратам, стоявшим у лебедки, спускать шлюпку на воду.

Джессу сразу же бросилось в глаза, что когда-то каюта капитана была роскошно обставленной, однако теперь здесь царил такой раскардаш, словно только вчера в ней сражались остатки команды этого некогда военного судна испанцев: перила кровати были рассечены, одна из висевших на стене картин прострелена пулей; на огромном, кованом сундуке отчетливо видны засечки, сделанные то ли боевой секирой, то ли алебардой, а еще – следы взлома. Вдобавок ко всему, стол капитана был заставлен всевозможными мисками, в которых виднелись остатки яств, но притрагиваться к которым уже было рискованно.

Однако весь этот натюрморт безалаберности хозяина каюты явно не смущал. Хотя пропахла она так, словно лишь час назад в ней располагался припортовый бордель, оказавшийся к тому же по соседству с ночлежкой. Усевшись в старинное венецианское кресло, высокая спинка которого была украшена изощренной арабеской, он горделиво указал доктору и двум офицерам на свободные кресла и, пренебрежительно ткнув в сторону Марра коротким, полусогнутым пальцем, процедил:

– А ты будешь стоять и отвечать. И если хоть в одном слове я почувствую неправду, мои бездельники тотчас же вздернут тебя. Прямо здесь.

Проследив за движением его пальца, Джесс, к изумлению своему, обнаружил, что стоит прямо под свисающей с потолочной балки петлей. Открытие это буквально повергло его в шок. Не от страха перед «капитанской виселицей», а от возмущения: это до какой же грани нравственного падения нужно дойти, чтобы устраивать виселицу прямо у себя, в священном для каждого моряка месте – капитанской каюте?!

А ведь совершенно очевидно, что подвесил он сию петлю не для легкого устрашения и не для того, чтобы попугать его: мотается она здесь наверняка давно – возможно, с того самого дня, когда владельцем каюты стал этот корабельный могильщик. И если он прав и его корабельный доктор по совместительству превращен в корабельного палача, тогда…

«Нет, – резко прервал свои размышления Джесс, – ты никогда не станешь служить под началом этого мерзавца. Появившись здесь по своей воле, ты совершил одну из своих дичайших глупостей».

– В моих ответах, сэр, все будет выглядеть так, как оно есть на самом деле. В конце концов я не пленник ваш, капитан, а – присутствующие здесь джентльмены свидетели – всего лишь гость. Я сам прибыл на корабль. Моряк, много лет считавшийся одним из лучших штурманов Вест-Индии, появился здесь только для того, чтобы спросить: «Не нужен ли вам хороший штурман, сэр?» Если не нужен, тогда я, пожалуй, вернусь на остров и дождусь более подходящего судна.

Молвив это, Марр вначале набыченно уставился на Коссара, а затем, не давая ему опомниться, уселся в ближайшее кресло, почти столь же массивное, как и кресло капитана. Присутствовавшие моряки охнули от удивления. Они были уверены, что в следующее мгновение Коссар прикажет вздернуть наглеца.

– А теперь спрашивайте, джентльмены, я – весь внимание, – спокойно молвил тем временем этот наглец.

Коссар что-то недовольно промычал про себя и, поднявшись, грузно прошелся по каюте. В то время, когда офицеры молча наблюдали за ним, сам Джесс мечтательно смотрел в увенчанное готическим шпилем окно. Чувствовал он себя в эти минуты прескверно, однако прекрасно понимал, что, оказавшись на борту «Черного принца», предал не только Рольфа, но и Анну Норвуд. Узнав от него об истинной численности экипажа, пираты набросятся на «Нормандец», как стая воронов.

Лишь оказавшись в роли островного отшельника, в пещере над дикой бухтой, Марр по-настоящему понял, как ему нравится эта женщина. И какое это везение, что досталась она – по крайней мере, несколько раз доставалась – именно ему, а не кому бы то ни было другому из команды Рейтеля или команды Рольфа. Однако по странной прихоти судьбы именно эта женщина чуть было не отправила его на тот свет. Это по ее воле он оказался не только вне команды, но и вне корабля. Марр уже не раз пытался осмыслить странное хитросплетение фактов и событий, приведших его к отшельничеству, и таким образом определить свое отношение к Анне, Рольфу, Гунну и вообще к ссоре с командой «Нормандца». Но из этого почему-то ничего не получалось.

Нет, в принципе Джесс понимал, что жизнь его складывается как-то не так, как должна бы складываться. Однако он очень смутно представлял себе, каким образом следует ее изменить. Одно ясно было уже сейчас: появление на «Черном принце» – очередная несусветная ошибка, которых он совершил в своей жизни уже немало.

– Сколько людей на «Нормандце»? – ворвался в поток его покаянных размышлений нахрапистый голос Коссара.

– Шестеро, – неохотно, после долгой паузы, ответил Джесс. Говорить неправду не было смысла: команду «Нормандца» этим не спасешь, а ложь обнаружится сразу же.

– Врешь.

– Даже если бы мне очень захотелось соврать вам, все равно на «Нормандце» их останется шестеро. В чем вы очень скоро убедитесь.

– Почему так мало?

– Потому что почти все члены команды «Нормандца» погибли. Кроме нас, троих. Это уже потом появился капитан Рольф, а с ним еще двое моряков. До крушения судном командовал капитан Рейтель.

– Это верно: Рейтель, – подтвердил корабельный врач. – Я слышал о нем еще на Тортуге.

– Откуда они появились на острове?

– Рольф прожил на нем несколько месяцев. То ли был высажен на него в виде наказания, то ли спасся после крушения. Толком я так и не понял. А те двое – с пиратского корабля, потерпевшего крушение после схватки с каким-то английским военным судном.

– Каким именно?

– Понятия не имею, – процедил Джесс, демонстративно переводя взгляд на окно и давая понять, что Коссар со своими вопросами уже не то что надоел, а просто-таки осточертел ему.

– Послушайте, Марр, вы ведь хотите стать членом моей команды?

– Мысль такая была. Однако до сих пор в члены команды вы меня не зачислили. Или, может, я не расслышал?

– Для начала вы, Джесс, – ушел от прямого ответа Коссар, – должны понять, что как капитан о кораблях, которые оказались или могут оказаться поблизости, я должен знать все. Так вот, что произошло с кораблем, орудия которого потопили корабль людей, пришедших с Рольфом?

– Этого я действительно не знаю. Поскольку люди, пришедшие с бароном Рольфом – зовут их Грей и Вент, – тоже не знают этого.

– Как назывался корабль, на котором они прибыли к Острову Привидений?

– «Дракон».

– Неужели «Дракон»?

– Так мне его назвали.

Коссар обратил взор на доктора, который выступал сейчас и в роли советника. Похоже было, что до недавнего времени Коссар промышлял где-то в другом районе океана, а возможно, и в другом океане. Но без этого доктора, который оказался сейчас наиболее сведущим в делах местной пиратской элиты.

– Да, было такое судно – «Дракон», – не очень-то уверенно подтвердил тот, как-то странно поеживаясь при этом.

– А вторым кораблем, рейдировавшим поблизости, был, насколько мне известно, фрегат «Адмирал Дрейк». Но он куда-то исчез.

– Ушел в океан, только и всего, – все так же нехотя огрызнулся Марр.

– Две недели назад я встречался с одним бежавшим с этого корабля моряком. У него были для этого причины. Так вот, он утверждал, что корабль поврежден и нуждается в ремонте. Команда же наполовину истреблена в боях, наполовину разбежалась. Капитан «Адмирала Дрейка» превратил его из каперского судна в обычное, пиратское, а это нравилось далеко не всем, поскольку они привыкли грабить, прикрываясь каперским свидетельством.

– Тогда что вы хотите услышать от меня, капитан?

– Есть ли в команде Рольфа хотя бы один матрос с «Адмирала Дрейка»?

– Я уже сказал, что нет. Во всяком случае, никто из них ни разу не упоминал о таком фрегате.

Коссар вновь мрачно осмотрел присутствовавших офицеров, как бы спрашивая их совета.

– Я – шкипер Роунс, – представился Джессу один из них, худощавый, с короткой седоватой бородкой, узкой полоской опоясывающей лицо от уха до уха. И уже обращаясь к капитану: – Мне кажется, что в численности команды «Нормандца» мистер Марр не ошибается.

Марр благодарно взглянул на шкипера, и тот не отвел взгляда. «А ведь шкипер может стать твоим сообщником, – назидательно молвил себе Джесс. – Не упусти его!»

– Сын вождя индейцев, с которым я беседовал, – продолжил тем временем Роунс, – тоже уверен, что людей на корабле немного. Правда, они неплохо стреляют из орудий, и у них достаточно ружей, которые те заранее готовят к стрельбе. Это так, мистер Марр?

– Вы правы, мистер Роунс. Ваш индеец умеет не только смотреть, но и видеть. Все они – неплохие бомбардиры, и почти все прекрасно стреляют из ружей и арбалетов, которых на судне действительно оказалось немало. Оно ведь везло оружие в виде груза.

Оставшись удовлетворенным его ответом, Роунс откинулся на спинку кресла и, запрокинув голову, уставился в потолок, считая, что свою миссию он выполнил. Но Джесс успел обратить внимание, что по-английски Роунс говорит без акцента, да и манера говорить и вести себя тоже выдают в нем англичанина. И вновь решил, что с этим парнем можно иметь дело.

И вообще Джессу вдруг пришла в голову мысль: если Коссар действительно оставит его на борту «Черного принца», он обязательно предпримет попытку бунта. Хотя что значит «попытку»? Он устроит настоящий бунт и захватит этот чертов корабль. А Коссара, этого наглого испанца, если только он уцелеет, повесит здесь, в этой каюте, на этой вот петле, ангелочки каторжные!

– Ладно, в конце концов, это не так уж важно, сколько их там, – презрительно пропыхтел Коссар, наливая себе вина и движением руки предлагая офицерам последовать его примеру. – Так или иначе одних мы перебьем, других – перевешаем на реях. Меня интересует другое: что в трюмах?

– А еще точнее, вас интересует, есть ли там золото.

– Вы находите мой интерес странным?

– Наоборот, нахожу странным, что разговор со мной начали с того, что поинтересовались не трюмом, а палубой, – дерзко парировал Марр. – Груз «Нормандца» состоял из оружия, нескольких огромных сундуков с мундирами для английских солдат и офицеров, которые, побывав в морской воде, очевидно, давно потеряли свой парадный вид, и нескольких бочонков и сундуков с золотыми и серебряными монетами.

За столом воцарилось молчание. Роунс взял кувшин и, наполнив один из кубков, пододвинул его к лежащим на столе рукам Марра. Штурман залпом осушил его и жадно взглянул на застывший в руке шкипера кувшин. Но тот почему-то решил, что для утоления жажды одной порции достаточно.

– Что значит «нескольких бочонков и сундуков»? – подался к нему через стол капитан.

– Сколько именно? – загорелись глаза у доктора.

– Не могли бы вы выражаться поконкретнее? – сипловато прокряхтел сидевший рядом с Марром штурман.

– Три сундука с драгоценными изделиями ювелиров и шесть-семь бочонков с монетами.

– А если попытаться ответить точнее?

– Вы должны понять, что точные сведения об этом опасном грузе были только у капитана Рейтеля. А он, конечно же, скрывал их даже от меня, первого штурмана. Явно опасался бунта.

– Но в бочонках этих действительно золото?

– Можно, я отвечу так, чтобы ответ этот удовлетворил все ваше любопытство, сэр?

– Окажи любезность, – процедил Коссар.

Теперь уже Марр сам потянулся к кувшину и, сопровождаемый разгоревшимися от азарта взглядами офицеров, наполнил свой – к сожалению, слишком маленький, рассчитанный скорее на ром, нежели на вино, – кубок.

– Там столько всего, что вполне хватит на всех вас. Настолько хватит, что от щедрот своих вы не забудете даже меня, бывшего первого штурмана «Нормандца», а ныне нищего отшельника Острова Привидений. Давно превратившегося в одно из привидений этого самого острова.

– Конечно, конечно, – несколько раздраженно проворчал Коссар.

В душе он согласился, что ответ и в самом деле исчерпывающий. Вот только любопытства он не удовлетворил. Золото имеет свою особую силу. О нем можно говорить, мечтать, им можно грозить и даже бредить дни и ночи.

– Заранее благодарю.

– Но вы не врете, штурман? Там действительно имеется все то, о чем вы только что?..

– «Нормандец» в какой-нибудь полумиле от вас, капитан. На вашем месте я уже давно был бы на его палубе и убедился, что не в правилах штурмана Марра – лгать. Особенно, когда он сам рассчитывает, пусть на очень скромную, – ехидно улыбнулся Джесс, обводя взглядом присутствующих, – по сравнению с остальными джентльменами вашей команды, но все же, извините, долю.

– Ведете вы себя крайне нагло, штурман, – резко побагровел Коссар. – Однако вешать я вас пока не стану.

30

Марру очень хотелось услышать от капитана Коссара что-нибудь более предметное по поводу его дальнейшей судьбы. И, возможно, он дождался бы какого-то вразумительного ответа, с которым капитан «Черного принца» почему-то непростительно и явно не по-джентльменски тянул. Но в это время со стороны острова донеслись приглушенные расстоянием и перегородками каюты выстрелы.

Коссар и доктор подхватились со своих мест и нервно переглянулись, словно бы вот так, даже не выходя на палубу, были в состоянии выяснить, что там, в бухте, у останков «Нормандца», происходит. Третий офицер – испанец – сжал рукоять пистолета; при этом эспаньолка его заострилась, превращаясь в прелестную козлиную бородку. И лишь Роунс, как и подобает истинному англичанину, оставался на своем месте и выглядел еще более невозмутимым, нежели до стрельбы, которая, поутихнув было, разгорелась вновь.

– По-моему, переговоры мистеру Баррлоу явно не удались, – заметил он, потянувшись к кувшину с вином. – Впрочем, как и в прошлый раз, когда он вернулся, не только ничего не достигнув, но и потеряв одного матроса убитым.

– Да, черт возьми! – вскипел Коссар. – Он умудрился потерять лучшего из моих матросов. – Приоткрыв окно, капитан попытался рассмотреть, что происходит в глубине бухты. Но, поскольку ничего, кроме оконечности мыса Крушений, увидеть он не мог, то пришлось, увлекая за собой всех остальных, выйти на палубу. – Если и на сей раз… Придется потерять и его самого. Как считаете, доктор?

– Что будет не такой уж большой потерей, – самодовольно осклабился доктор-поляк.

– Очевидно, на сей раз Вечный Смертник попытался захватить судно командой своего баркаса, – подлил масла в огонь Роунс, что дало Джессу основание заподозрить, что между этими двумя англичанами, Роунсом и Барроу, давно тлеет некая давняя вражда. – Чтобы затем объявить «Нормандец» своим призом.

– Баррлоу не настолько безумен, чтобы решиться на такое, – неожиданно вступился за парламентера доселе молчавший офицер, которого, как вполголоса представил его Роунс, именовали у них на корабле «лейтенантом бомбардиров», хотя на самом деле еще недавно Кастио был всего лишь сержантом на одном из военных испанских кораблей. – Стрельбу могли спровоцировать только люди Рольфа. Прикажете немедленно сажать команду в шлюпки? – обратился он к капитану.

– Если бы стычку спровоцировали матросы «Нормандца», они сразу же пальнули бы из орудия, – возразил Марр. – Баркас – не такая уж плохая мишень.

И без трубы, в которую капитан Коссар осматривал сейчас бухту, было видно, что на баркасе понесли потери. Как минимум три человека были убиты или ранены. Уцелевшие же во всю прыть гребли в сторону «Черного принца», пытаясь поскорее уйти за пределы досягаемости ружей.

– Так прикажете спускать шлюпки на воду? – еще более резко поинтересовался Кастио, понуждая капитана принять наконец то главное решение, которого давно ждал.

– Не раньше, чем выслушаем Баррлоу.

– Баррлоу сообщит нам, что в него стреляли из всех ружей и бортовых орудий. Это что-то способно изменить в нашем решении немедленно захватить «Нормандец»?

– Так говорите, Марр, что их там всего шестеро? – поморщился Коссар, не желая вступать в полемику с «лейтенантом бомбардиров»; в конце концов, кто он такой?!

– Это те, кого я видел. Вполне допускаю, что на острове оставались еще какие-то люди из команды боцмана Гунна, спасшиеся, как и он, с затонувшего корабля.

Коссар и другие офицеры подозрительно покосились на него, и Джесс понял, что только что допустил одну из самых непростительных ошибок. Возможно, самую глупую после решения прибыть сюда. Ведь еще несколько минут назад он уверял, что команда «Нормандца» состоит только из шестерых моряков, а теперь, перед атакой, вдруг решил посеять сомнения. Непростительная оплошность. Однако изменить что-либо уже было невозможно. А жаль.

Джесс вдруг вспомнил, что на борту «Нормандца» – Анна Норвуд. И ему очень захотелось, чтобы штурм корабельной развалины был перенесен на утро. Вдруг у Рольфа хватит ума увести к тому времени своих людей куда-нибудь в глубь острова?

Марр взглянул на заходящее солнце, багровые лучи которого медленно догорали между холмами длинной, змееподобной косы, уводящей в сторону соседнего острова. Оно словно бы застыло, навеки вплавленное в зеленоватую крону острова и голубовато-белесый небосвод океана.

Джесс понимал, что вечер этот будет тянуться вечность, а ночь предстоит страшная и тягостная, и еще не известно, удастся ли пережить ее.

Гребцы на баркасе орудовали веслами с такой быстротой, словно их преследовала вражеская эскадра.

– Мы сцепились с ними, капитан! – доложил Вечный Смертник еще издали, за несколько минут до того, как шлюпка причалила к борту корабля. – У меня один убит и двое раненых. Один раненый отделался царапиной, но другой, этот вот, Саареш… Вряд ли он дотянет хотя бы до заката. Но мы тоже прощупали их борта.

– Вот именно, борта… – презрительно процедил Коссар. – Ни на что большее ты, Вечный Смертник, не способен. Так, может быть, тебе пора перестать быть вечным… смертником?

В эту минуту баркас врезался носом в борт «Черного принца», и Баррлоу, который прекрасно расслышал капитана, запрокинул голову, чтобы с ненавистью взглянуть на него. Джесс не мог ошибиться: во взгляде его не было ничего, кроме отъявленной ненависти. Если бы в одно из таких вот мгновений Джим вдруг выхватил пистолет, Марр даже не удивился бы – настолько это выглядело бы естественным.

«С этим парнем надо бы потолковать, – прикинул Марр, наблюдая, как довольно бесцеремонно поднимают на палубу стонущего тяжелораненного пирата. – Вдруг удастся поднять мятеж и захватить “Черного принца”?»

Уложив Саареша у грот-мачты, прибывшие тотчас же забыли о его существовании, а доктор даже не сделал попытки осмотреть его. Все внимание было приковано сейчас к Баррлоу. Что же касается убитого, то Коссар великодушно осенил его размашистым, бездушным крестом и приказал придать тело морю. Что было выполнено немедленно и без какого-либо сожаления.

– Они что, так и собираются обороняться на этих обломках? – спросил капитан, как только Баррлоу, последним из прибывших, оказался на палубе.

– Похоже, что так, – мрачно разочаровал его Джим. – Но если пальнуть по ним из всех орудий, то вполне возможно, что уцелевшие сбегут на остров.

– А кто после этого будет ползать по дну океана, собирая разбросанные взрывами золотые монеты и прочие ценности? Разве что пустить тебя, как кашалота, предварительно привязав к якорю?

– В таком случае следует подождать до утра. Пальнуть несколько раз для острастки, снести одну из надстроек и выждать. К утру, под покровом темноты, они оттуда уберутся.

– Вместе с ценностями, – оскалился Коссар, вновь загоняя Джима Баррлоу в тупик. Тот уже попросту не понимал, чего добивается капитан. Палить из орудий не желает, терять людей боится, ждать до утра не собирается…

– Вряд ли они вообще догадываются о существовании затопленных в трюмах ценностях, – как бы между прочим обронил Джесс.

– Что?! – изумился Коссар. – Что ты сказал?!

– Что они, ангелочки каторжные, не знают о сокровищах, покоящихся в затопленных трюмах «Нормандца», вот что я сказал, капитан. Если точнее, знает о них лишь один матрос – Стив Норвуд. Единственный из уцелевших членов экипажа. Кроме меня, естественно, – произнося это, Марр мучительно пытался вспомнить, говорил ли он во время первой беседы с капитаном, что на «Нормандце» их оставалось трое, то есть кроме Норвуд был еще и Лорд-Висельник.

Вспомнить он так и не вспомнил, а потому довольствовался тем, что Коссар слишком увлекся его лживой новостью.

– И вы считаете, что он будет молчать? – скептически ухмыльнулся Роунс.

– Можете в этом не сомневаться. Уж кто-кто, а Норвуд не проболтается. Он знает, что я пожелал присоединиться к вам, а потому решит дождаться нашего штурма обломков. Даже если экипаж «Нормандца» уйдет на остров без боя, он все равно присоединится к нам. Когда на наших руинах появились Рольф и его люди, мы с Норвудом договорились: о сокровищах в залитых водой трюмах – молчать! Рассчитывая, что сумеем добраться до них вдвоем. Рольф сунулся было извлекать бочонки, но в них оказались залитые океанской водой сухари да солонина. Мы же с Норвудом подтвердили, что ничего другого там и не было.

Коссар и его офицеры угрюмо переглянулись. Ни один из них не был уверен, что этот недобитый и недотопленный пришелец не лжет им. Тем не менее, все согласились с мнением капитана, что с абордажем «Нормандца» стоит подождать до утра.

Подведя, на свой страх и риск, корабль к обломкам еще на несколько кабельтовых, Коссар чуть было не посадил его на мель. Но пока он дрейфовал между двумя подводными скалами, бомбардиры успели дать залп по «Нормандцу», и, по крайней мере одно из ядер врезалось при этом в полузатопленный нос корабля. Произведя еще три залпа, они попали в кормовую надстройку. Однако и это ядро сильных разрушений не произвело.

Наблюдая за работой пушкарей, Марр мысленно молил Бога, чтобы при их обстреле не пострадала Анна. Уверяя испанца в том, что Норвуд умеет молчать, он чуть было не сболтнул, что на самом деле речь идет не о мужчине, а о женщине, но вовремя удержался от этой очередной глупости. Ведь если случится так, что Анна тоже окажется на борту «Черного принца», ей лучше оставаться необученным юнгой, а не ищущей приключений девицей. Ну а потом… Им бы только добраться до первого обетованного берега: Ямайки, Тортуги, Новой Испании… Затем они найдут способ вернуться сюда, чтобы взять свою часть сокровищ, которую Норвуд наверняка припрячет где-нибудь на острове.

– Значит, у вас на борту «Нормандца» остался свой человек? – вполголоса поинтересовался Роунс, оказавшись наедине с Марром. Как-то само собой получилось так, что теперь он выполнял роль конвоира Джесса.

– Он мог бы стать нашим с вами человеком, – так же едва слышно проговорил Джесс. – Причем очень надежным. Вместе с ним еще двое парней. С Баррлоу мы тоже давно знакомы. Может случиться так, что в наших руках окажутся не только сокровища, таящиеся в сундуках «Нормандца», но и «Черный принц», на котором эти сокровища будут доставлены туда, где мы захотим видеть их.

Роунс на несколько мгновений задумался, а затем едва заметным движением сжал руку Марра.

– Теперь нужно поговорить с Баррлоу, – сказал он.

– Если сообщите, что со мной уже поговорили, Вечный Смертник согласится с тем планом, который вы как будущий капитан «Черного принца» предложите.

– Как будущий капитан? – счел необходимым уточнить Роунс.

– Только так, сэр. Опытный и мудрый. И к тому же, что очень важно для меня, англичанин.

– Хорошо, что ты оказался здесь, на борту, – и Роунс снова сжал руку Марра.

Рядом появился доктор, и шкипер отошел чуть в сторонку, чтобы не вызывать подозрения. А еще через несколько минут, оставив Джесса под присмотром доктора, шкипер уже толковал в одном из корабельных закутков с Вечным Смертником.

– Ночью мы все же захватим эти чертовы обломки! – громоподобно объявил Коссар, когда вся команда сгрудилась на палубе, ожидая его решения. – Подойдем к ним к полуночи, возьмем на абордаж и к утру будем самыми богатыми пиратами во всей Вест-Индии!

Слова его тут же были поддержаны возгласами одобрения. Двое матросов тотчас же вскарабкались на реи и пальнули оттуда из пистолетов в сторону «Нормандца». Еще двое бросились к орудиям, но после второго выстрела «лейтенант бомбардиров» приказал им прекратить пальбу, поскольку на корабле уже почти не осталось ядер и пороха.

Выждав, пока матросы, ликовавшие так, словно они уже были на борту «Нормандца», угомонились, капитан объявил, что на сей раз добыча будет поделена поровну, независимо от ранга. И еще раз напомнил, что сокровища, покоящиеся в трюмах «Нормандца», несметны – ему это было известно задолго до дня, когда фрегат оказался на мели у Острова Привидений.

Он не обратил внимания на то, что стоявшие как бы особняком Джесс, Роунс и Вечный Смертник многозначительно переглянулись и на лицах их заиграли ухмылки. Капитан пока еще не догадывался, что на судне зреет бунт и что появились моряки, которые предпочли бы делить сокровища обоих кораблей уже без него.

31

Роунс не знал и не мог знать всех тонкостей замысла Коссара; в частности, он так и не сумел выяснить, останется ли сам капитан на корабле или тоже отправится к «Нормандцу». К тому же было неясно, позволит ли ему Коссар составить экипаж шлюпки или же будет формировать его сам. Осторожный и маниакально подозрительный, капитан постоянно опасался заговора, да к тому же с недоверием относился к любому – пусть, на первый взгляд, самому праведному и преданному англичанину, – а потому от него можно было ожидать любого подвоха.

Тем не менее, к полуночи Роунс и Марр уже имели на борту «Черного принца» двоих надежных сообщников: ирландца О’Доннела и Джима Баррлоу. Еще с одним матросом по кличке Хромой Роунс попытался договориться. И тот даже дал понять – но лишь так, намеками, – что готов примкнуть к ним. Однако уверенности в нем не было, и теперь Марр опасался, как бы этот несостоявшийся бунтовщик не выдал их капитану.

В общем-то, Хромой давно ненавидел Коссара, который уже не однажды, при всей команде, унижал его. К тому же он был полуиспанцем-полумавром, а к таким полукровкам чистокровные гранды, к коим Коссар причислял и себя, всегда относились с нескрываемым презрением.

– Да все будет по-божески, Хромой окажется на нашей стороне! – подытожил их общие размышления Роунс. – Но лишь в том случае, когда нам повезет. Если только он почувствует, что проигрываем, первым же и ударит нам в спину.

– Это понятно, – проворчал Джесс. – Чего от него еще ожидать? Но даже если нас останется четверо, этого вполне достаточно, чтобы погрузить сокровища и добраться до ближайшего берега.

Они сидели в каюте Роунса, пили ром и посматривали в приоткрытый иллюминатор, за которым опускались густые, замешанные на синевато-черном морском тумане, сумерки. Оба заклинали небо, чтобы оно не позволило месяцу взойти. Именно темнота этой ночи должна была стать их самым надежным сообщником.

Стая чаек в тревоге металась между кораблем и мысом, словно бы пыталась предупредить о приближающейся трагедии, и крики ее сливались в штилевом предвечерьи с многоголосицей островных джунглей.

После возвращения баркаса Баррлоу капитан как будто бы на какое-то время забыл о появившемся на судне островитянине, не объявив ни о том, что зачисляет его в состав команды, ни о том, что он арестован. Воспользовавшись этим, Роунс увел Марра к себе в каюту, где довольно скоро обнаружилось, что цель у них одна: захватить корабль, избавив себя и всю команду от Коссара.

– Само собой разумеется, что капитаном становитесь вы, мистер Роунс, – подтвердил Джесс то главное, что по-прежнему волновало шкипера.

– Вы же, мистер Марр, насколько я понял, в течение многих лет были штурманом.

– Первым штурманом.

– Именно это – «первым штурманом» – я и имел в виду. И не понимаю, что может помешать вам оставаться им здесь, на «Черном принце».

– …Учитывая при этом, что я никогда не рвался в капитаны.

– В нашем деле это всегда существенно, – похлопал его по плечу будущий капитан.

После этого Роунс то ненадолго исчезал, то вновь появлялся в каюте, и все это время Джесс Марр, припав спиной к переборке, дремал; ему виделся в полусне-полудреме красавец фрегат, стоящий на рейде бухты, над которой раскинулся огромный город. Красивый, как Лондон, Венеция или еще какой-то из городов, которые ему приходилось видеть во время морских странствий.

Но это был его собственный корабль. Джесс отчетливо осознавал, что именно его… собственный. И даже во сне восхищался и гордился им, СВОИМ фрегатом. А просыпаясь, радовался, что никто, в том числе и Роунс, не способны проникнуть в его сны.

Часам к десяти вечера, когда на судне уже все были готовы к отплытию в сторону «Нормандца», Роунс вернулся в каюту с Баррлоу, и несколько минут они все трое обсуждали план бунта. Ночь выдалась довольно темной, и они рассчитывали увести свою шлюпку на запад, в сторону мыса Спасенных, делая вид, что хотят подойти к «Нормандцу» со стороны скал. На самом же деле они предполагали незаметно вернуться на «Черного принца» и захватить его еще до того, как Коссар со своей командой ворвется на обломки корабля барона фон Рольфа. Ну а дальше… дальше они будут действовать, исходя из обстоятельств.

Большую часть своего совещания Роунс и Баррлоу посвятили составлению списка моряков, которые могли бы при тех или иных обстоятельствах присоединиться к ним. По их подсчетам, таких набиралось как минимум семеро. Вот только трудно было предугадать, кого из них Коссар оставит на судне, а кто погибнет во время захвата «Нормандца».

– Послушайте, Роунс, а вы уверены, что этот парень с «Нормандца» надежен? – Джесса удивило, что Баррлоу спросил об этом шкипера таким тоном, словно самого его, Марра, здесь не было. В пиратских командах так обычно спрашивали только тогда, когда речь шла о человеке, на котором уже поставили крест.

– Кажется, да, – слишком неуверенно ответил Роунс, заставив Джесса удивиться еще раз. Ведь всего несколько минут назад они с Роунсом поделили роли в командном составе будущего пиратского корабля.

– И почему же вы так решили? Что произошло? Каким образом этот скиталец-островитянин сумел убедить вас?

– Он убедил меня тем, что с «Нормандца» его изгнали, чуть было не отправив при этом на дно. Такой довод тебя не убеждает?

– Если только он не лжет. Вдруг лжет? Почему я должен верить тому, что сказал этот проходимец?

– Потому что он – не лжет, – ответил вместо Роунса сам Джесс Марр. – Мы с вами задумали такое, что в течение какого-то часа может или прославить нас, или погубить. Разве не так?

– Но все же мы постараемся уцелеть, – сказал шкипер, вспомнив, что в секретере у него осталась нетронутой бутылка коньяку. – Мы теперь команда и должны до конца доверять друг другу. Если возникают хоть какие-то сомнения, значит, нам лучше сейчас же разойтись, напрочь забыв о том, что только что мы вели какие-то переговоры. Но в таком случае вы должны забыть и о сокровищах, покоящихся в трюмах «Нормандца» или уже припрятанных где-то на берегу.

Роунс и Баррлоу задумчиво помолчали. Марр говорил смело и как будто достаточно убедительно. Во всяком случае, Роунсу этот парень нравился. Что же касается Баррлоу… Возможно, он не очень доверял Марру, однако же никаких конкретных обвинений выдвинуть пока что не мог.

– Будем считать, что мы все выяснили и обо всем договорились, джентльмены, – вывел их из этого сомнительного молчания шкипер Роунс. – Вы, Марр, правы: единственное, что нас способно спасти сейчас, так это абсолютное доверие. А еще – вера в свою небесную звезду, свою удачу.

Он достал бутылку рома, и они подняли кубки за небесную звезду и морскую удачу пирата.

32

Готовясь к захвату «Нормандца», Коссар снарядил целую флотилию. Постепенно, одна за другой, от борта «Черного принца» отчалили четыре небольшие шлюпки, два баркаса и две специально ради такого случая захваченные у индейцев пироги.

Наблюдая за тем, как пираты рассаживаются по ним, Марр отметил, что капитан прав: решаясь на такой штурм, людей лучше всего рассаживать в шлюпки – что ни говори, а у Рольфа до дьявола орудий. Другое дело, что ему хотелось, чтобы как можно больше моряков Коссара полегло под залпами именно этих орудий.

– Эй, Роунс! – услышал Джесс голос капитана как раз в ту минуту, когда садился в шлюпку, в которой уже приютился штурман. – Где наш гость?

– Он здесь, капитан!

– Он что, тоже решил идти на абордаж?!

– Это я решил, что он пойдет. Не оставлять же его здесь. Или, может, оставить?

К счастью, Коссар не уловил ноток вкрадчивости, появившихся в голосе предводителя бунтовщиков.

– Пусть идет. Хочу видеть его в деле, после которого подумаю: достоин ли он и впредь оставаться на борту «Черного принца».

– И мы обязательно увидим его в деле, капитан.

– Кто еще в твоей шлюпке? – баркас, в который спустился Коссар, как и шлюпка Роунса, оказался по левому борту «Черного принца», но был развернут так, что обходить корабль моряки должны были по носу, в то время как Роунс намеревался обойти его со стороны кормы. В этом-то и состоял главный его расчет.

– Джим Баррлоу, Робертс и О’Доннел.

Коссар, очевидно, обратил внимание, что в шлюпке оказались три англичанина и ирландец, которого он тоже причислял к англичанам, – и это показалось ему подозрительным.

– Возьми к себе Кастио, – приказал он. – Вы должны подойти к «Нормандцу» со стороны скал и ударить по нему первыми. Как только завяжете перестрелку с людьми Рольфа, мы окружим уцелевшую корму и пойдем на абордаж. Эй, Кастио! – позвал он.

– Здесь, капитан! – отозвался тот по-испански. Марр достаточно хорошо владел этим языком, чтобы понять смысл их разговора.

– Садись в шлюпку Роунса!

– Но вы приказали мне оставаться на фрегате, – откровенно заканючил матрос, уже решивший было, что на сей раз удастся благополучно отсидеться.

– На нем останутся Хромой и Сольвег. Двоих вполне достаточно. Эй, вы, Сольвег, Хромой, теперь вы – хранители корабля, так что смотрите в оба!

– Когда станете делить добычу, не забудьте, что здесь, на фрегате еще двое, – хмельно прохрипел Сольвег.

– Странно, этому забулдыге все еще везет, – процедил Баррлоу. – Хотя его уже никто ни во что не ставит. И он этим пользуется.

– Главное, что на корабле остается Хромой, – вполголоса проговорил Роунс, возбужденно толкнув в плечо сидящего рядом Марра. – И их всего двое.

– Это уже удача.

– Хромой!

– Здесь я, мистер Роунс.

– Смотри не проспи дележ.

– Недооцениваете, сэр.

– И не забудь выпить за наш успех!

– Выпьем, как только вернетесь, шкипер! – склонился тот над бунтовщиками с кормовой надстройки.

И Марр понял, что эти двое тоже сумели обо всем договориться.

Приняв в свою команду обозленного неудачей Кастио, Роунс тотчас же приказал налечь на весла, и шлюпка довольно быстро обошла корабль, нацеливаясь на едва освещенную слабым лунным сиянием скальную вершину мыса Спасенных.

– Что, Кастио, на сей раз отсидеться на корабле не удалось? – подколол испанца Баррлоу, как только «Черный принц» остался за кормой.

– А кто собирался отсиживаться на нем, англичанин? – презрительно сплюнул за борт «лейтенант бомбардиров». – Капитан сам приказал оставаться, чтобы быть спокойным за корабль. Затем сам же и передумал. Потому что он имеет право сначала приказывать, а затем передумывать, а ты, англичанин, нет!

– Скажи, что сначала ты упросил его, – не унимался Баррлоу. Он сидел на корме, орудуя веслом то с левого, то с правого борта. – Однако затем он действительно передумал. Потому что имеет на это право.

– Может, ты все же заткнешься?! – прорычал Кастио. Вечный Смертник прекрасно знал, что завести его – все равно, что бросить факел в сухую солому.

– Уходим влево от мыса, – скомандовал тем временем Роунс, приступая к осуществлению их замысла.

И пока оскорбленный Кастио напыщенно остывал, англичане успели повернуть шлюпку на запад, все больше отдаляясь от остальной флотилии Коссара, веером охватывающей залив, в глубине которого едва улавливались очертания потерпевшего крушение «Нормандца». А главное, они уходили со все четче проступающей лунной дорожки, чтобы на какое-то время раствориться в тени прибрежных скал, а затем незаметно развернуть шлюпку и направить ее назад, к «Черному принцу».

Кастио был единственным человеком, которого заговорщики не посвятили, да и не собирались посвящать, в тайну своего мятежа. И прошло еще несколько минут, таких важных для бунтовщиков, прежде чем он по-настоящему насторожился.

– Вы что, не видите, где находится «Нормандец»? – вполголоса возмутился он.

– Нам приказано обойти его, – уверенно объяснил О’Доннел.

– Но не вокруг же острова!

– Верно, не вокруг.

– Тогда что это вы нацелились на мыс? – приподнял он свои весла.

– По тени пойдем, между прибрежными скалами и берегом, – не торопясь, после довольно затяжной паузы, явно выигрывая время, объяснил Баррлоу. – Или, может, тебе хочется угодить прямо под ядра этих бездельников?

Еще две-три минуты Кастио выжидал с приподнятыми веслами. Чутье подсказывало ему, что Баррлоу и Роунс сговорились и у них нет никакого желания принимать участие в абордаже, но он все тянул, все не хотел поверить то ли в заговор, то ли в такую вот, слишком откровенную, висельничную, их трусость.

Прозрение пришло к нему слишком поздно: когда первые ядра «Нормандца» прошипели над головами нападающих и когда заговорщики, оказавшись почти на подходе к мысу Спасенных, уже не обращали на Кастио никакого внимания, а молча развернули шлюпку и, стараясь держаться за пределами едва намеченной лунной дорожки, устремились к «Черному принцу».

– Да ведь Коссар вздернет всех вас! – прокричал Кастио, все еще в душе надеясь, что эти четверо попросту струсили. Но уловив зловещесть в молчании экипажа, на какое-то время сник и даже вновь взялся за весла, а как только шлюпка поравнялась с небольшим, едва выступающим из воды островком, являющимся как бы пунктирным продолжением мыса Спасенных, метнулся за борт.

– Предательство! Капитан, здесь предательство! – успел прокричать он. Однако, прыгая, нахлебался воды, отчего голос его сделался клокочуще-негромким. К тому же именно в это время прогремел залп орудий «Нормандца».

– Успокой его! – прокричал Роунс, обращаясь при этом к Марру, находившемуся ближе всех к беглецу.

Развернув шлюпку, они быстро приблизились к барахтающемуся на одном месте Кастио, явно не принадлежавшему к лучшим пловцам Испании.

– Это дело привычное, – буквально прорычал штурман и, выхватив весло из уключины, изо всех сил опустил его на голову беглеца.

33

Бой на обломках «Нормандца» был в самом разгаре, когда их шлюпка, вновь обойдя «Черного принца» у кормы, пристала к борту.

– Что там у вас произошло? – встретил их на нижней палубе с пистолетом в руке Сольвег.

– Шлюпка дала течь, – у Роунса имелось заранее приготовленное объяснение.

– Какую еще течь?! Она прекрасно держится на плаву. И до «Нормандца» вам было куда ближе, нежели до нашего судна.

– Какой же ты надоедливый, Сольвег, – незло укорил его Баррлоу, первым поднимаясь по веревочному трапу на борт.

– Да вы что, дезертировали что ли?!

– Можно считать и так, – устало отмахнулся предводитель бунтовщиков.

– Где же тогда Кастио? – успел спросить все еще не унимающийся сторонник капитана Коссара. Однако насладиться ответом не успел. Подкравшись к нему сзади, Хромой оглушил его рукоятью кинжала и швырнул обмякшее тело к ногам Баррлоу и Роунса.

– Дальше – как прикажете, господа-джентльмены, – отдал себя в руки мятежников Хромой. – Как видите, я свою «черную метку» капитану Коссару уже вручил.

– За борт его! – объявил свой скорый приговор Роунс.

– Может, он еще согласится перейти на нашу сторону? – заколебался О’Доннел. – Как-никак одним матросом окажется больше.

– Но если Коссар со своими людьми сумеет вернуться сюда, мы получим один пистолетный ствол в спину, – возразил Баррлоу. – Поэтому к дьяволам его.

– Так будет спокойнее, – согласился Марр. – А главное, не теряйте времени. Нужно осмотреть корабль. Нет ли на борту еще кого-нибудь.

– Я так понял, капитан, – молвил Хромой, – что вы приказали стукнуть его для верности еще разок.

Это был почти двухметрового роста детина, со слегка искривленной левой ногой, на которую он припадал так, словно собирался перекувыркнуться. Но Марр уже видел, как он передвигается по палубе и как взбирается на реи. Ловкостью и быстротой своей он вряд ли поступился бы тренированной обезьяне.

– Благословляю, – проворчал Роунс.

– А затем, связав по рукам и ногам, запереть в арестантской каюте.

– Вот чем ты мне нравишься, так это тем, что все улавливаешь с полуслова, – подтвердил Роунс, явно довольный собой и своим матросом.

В душе он уже согласился с тем, что в конце концов, их может оказаться на борту слишком мало, чтобы выходить в море, которое буквально кишит сейчас военными фрегатами и судами джентльменов удачи.

Взвалив Сольвега на плечи, Хромой отправился на нижнюю палубу. Остальные бунтовщики разделились. Баррлоу и О’Доннел бросились осматривать корабль, получив при этом приказ вынести на палубу пистолеты, ружья и заряды к ним; двое других – Роунс и Марр – принялись поднимать якорь, чтобы отвести корабль подальше от рифов и бухты, а значит, отсрочить появление у своих бортов людей Коссара. Хромой тут же принялся колдовать над бизань-парусом.

А тем временем у «Нормандца» разгорелось настоящее сражение. Теперь там палили не только из бортовых орудий, но и из фальконетов и ружей, установленных на вершине Скалы-Башни, чего испанцы никак не ожидали.

«Значит, кому-то из моряков Коссара удалось ворваться на палубу, – понял Джесс Марр. – По крайней мере, на носовую, полузатопленную часть корабля. Ну что ж, чем больше их там уложат… Ты-то чего радуешься?! – тотчас же вспомнил он об Анне Норвуд. – Может, в эти самые минуты она уже истекает кровью!»

– Послушайте, капитан, – обратился он к Роунсу. – А не подойти ли нам поближе к «Нормандцу»?

– Это еще зачем? – наблюдая, как Хромой и О’Доннел поднимают паруса фок-мачты.

– Помогли бы расстрелять Коссара и его людей.

– Ну, во-первых, мне не хочется всех их, без разбора, расстреливать. Там ведь есть три-четыре человека, которых я охотно взял бы в свою команду. Лишь бы они вернулись ко мне на борт без этого вонючего испанца Коссара. – Хромой обнаружил где-то подзорную трубу, и теперь новоявленный капитан пытался осматривать в нее «поле» ночного боя. Именно с появлением этой трубы он по-настоящему чувствовал себя капитаном. – И потом, мы ведь можем напороться на рифы.

– Тоже верно, – неохотно проворчал Марр. – Можем.

Ночь выдалась на удивление безветренной, но даже при таком штиле, подняв всего два паруса, Роунс начал уводить «Черного принца» из бухты, все отдаляя и отдаляя его от сражающегося «Нормандца».

34

Обломки «Нормандца» капитану Коссару захватить все же удалось. Но когда на рассвете «воители морей» собрались на верхней палубе, у кормы, то выяснилось, что осталось-то их всего девять человек. Причем двое из них – капитан и еще один испанец по кличке Марс – оказались раненными.

– Взгляните, капитан! – вдруг прокричал этот самый, раненный в ногу, Марс, указывая рукой в сторону удаляющегося «Черного принца». – Вон туда! Он уходит! Наш корабль уходит!

– То есть как это «уходит»? – нервно осмотрелся по сторонам Коссар. – Куда он может уходить без меня?

– Вот и я тоже хочу поинтересоваться, куда он может уходить без капитана и всех нас!

– Где моя подзорная труба? – моряки знали, что со зрением у тучного, стареющего капитана довольно плохо.

Они осмотрели обе уцелевшие шлюпки, но трубы там не оказалось. Очевидно, в суете абордажа она попросту упала в океан. Правда, на борту «Черного принца» было еще две трубы, однако обе они там и остались.

– Но ведь вы же видите: он повернулся к нам кормой, – продолжал объяснять Марс, получивший это прозвище из-за того, что больше всех любил подниматься на марсовую площадку, надеясь первым увидеть приближающуюся землю, а главное – открыть какой-нибудь островок, – паруса подняты, они уходят!

– Кто это «они», кто «они»?! – буквально взревел Коссар, болезненно морщась и сжимая наспех перевязанную руку у локтя.

Моряки переглянулись, лихорадочно прикидывая и вспоминая, кто погиб на их глазах, кто остался на судне, кто мог вернуться и кому могло взбрести в голову уводить «Черного принца».

– А что, если его захватили люди Рольфа? – высказал предположение рулевой Эльд.

– Когда бы они успели сделать это?! Каким образом?! – еще пуще взревел Коссар. – Сколько их в таком случае было?! Кстати, где тело хотя бы одного из них? Я вас спрашиваю, проходимцы?!

Пираты осмотрелись. Ни одного тела противника и в самом деле не было, что показалось весьма странным. Кто-то из матросов, правда, заметил, что лично ранил одного из офицеров, возможно, даже самого капитана Рольфа, однако это его замечание пропустили мимо ушей.

– Хотите убедить, что все это время мы сражались с привидениями?!

– Нет, капитан, – обреченно вздохнул Эльд. – Судя по тому, как они палили по нас из орудий и ружей… В том числе – и вон с той скалы, существование которой мы почему-то совершенно не приняли в расчет…

– Но сейчас мы говорим не об этой скале и не о прошедшем бое. Почему ушел корабль? Кто его увел? Я вас спрашиваю, ублюдки портовые?! – метался Коссар между украшенной двумя полуспущенными, во многих местах простреленными парусами мачтой и кормовой надстройкой.

– Пока неизвестно, – пожал плечами Марс, напротив которого остановился капитан.

– Известно только, что, судя по всему, мы с вами променяли свой прекрасный линейный корабль на чужие, застрявшие на камнях обломки, – осуждающе прокряхтел-прокашлялся кок Вульф, здоровенный детина, которому уже было хорошо за сорок и на котором все – живот, грудь, плечи – обвисало так, словно это были не части тела, тем более мужского, а набитые песком грузила. – Ничего не скажешь, достойный обмен предложил нам капитан Рольф.

– Но-но, ты!.. – ухватил его за грудки Коссар. – Портовый ублюдок! Кто тебя подобрал, когда ты уже был в руках полиции, кто спас от виселицы?!

– Я всего лишь хотел сказать, синьор капитан, что в нашей компании что-то не видно Баррлоу и Роунса, – ехидно улыбнулся Вульф, одним ударом отметая от себя костлявые ручонки Коссара. – Ведь не видно же их, разве не так?

Еще несколько мгновений капитан удивленно смотрел на стоявшую перед ним лысую громадину, затем медленно, поражаясь своей недогадливости, осмотрел собравшихся.

– Кто видел Роунса и Баррлоу, синьоры? Вас спрашиваю, ублюдки портовые! Кто видел их последним?

– Наверняка, ушли на дно, – предположил Ранд, высокий, неописуемо тощий матрос, доселе стоявший по правому борту, и, не дожидаясь реакции капитана, не целясь, выстрелил в вершину Скалы-Башни. Ему вдруг почудилось, что там что-то шевельнулось. Кто-то прячется.

– Если и ушли, то не от борта «Нормандца», – возразил Марс. – Лично я видел, что Роунс повернул свою шлюпку в сторону вон того мыса. А потом она исчезла в темноте и больше не появлялась. С командой «Нормандца» Роунс и его люди не сражались, это точно.

– Куда же они в таком случае исчезли? Хотите сказать, что они вообще не принимали участия в абордаже? И что шлюпка их не могла погибнуть от ядра противника?

– Я находился в шлюпке, направлявшейся к затопленной части «Нормандца», – пришел на помощь Марсу матрос с внешностью мавра. Именно Мавром его в команде и называли. – Западнее нас двигалась только шлюпка Роунса. Задев корму нашей посудины, ядро разнесло ее, а все мы, уцелевшие, оказались в воде. Но я точно помню, что западнее нас ни одно ядро не упало.

– Идите вы к дьяволу со своими подробностями! – взревел Коссар. – Я спрашиваю, куда девались Баррлоу, Марр, Роунс и прочие портовые ублюдки?!

– Ответ мы узнаем, как только вернемся на «Черного принца», – вновь саркастически ухмыльнулся Вульф. То, что капитан оказался в идиотском положении, настолько радовало толстяка-кока, что о собственной судьбе он уже не заботился. – Вот только боюсь, что вернуться туда нам уже не удастся.

– Это почему же?!

– Да потому, что и его теперь тоже придется брать на абордаж. А под руками – только один исправный баркас да полузатопленная шлюпка. Ну, еще вон тот любезно оставленный нам «нормандцами» плотик…

– Получается, что мы оказались между двумя отрядами: капитана Рольфа, который будет подстерегать нас на берегу, и Роунса, попытающегося расстрелять нас, как только попробуем приблизиться к «Черному принцу», – включился в их нервный совет Карлос – рыжебородый моряк, который до этого вместе с еще одним моряком, по кличке Рысь, обследовал полузатопленную носовую часть «Нормандца». – Эти, островные, уже завтра на рассвете начнут расстреливать нас, как перепелов в лесах герцога Виндзорского. Или Кастильского. Кому как угодно.

– И никаких сокровищ в трюмах этих давным-давно нет, – еще более возмущенно раздувал искру недовольства Рысь – колченогий бретонец, который при ходьбе так переваливался с ноги на ногу, словно между икрами у него застряло ядро, выпущенное из осадного орудия. – Возможно, они и были, да только моряки «Нормандца» давно перетаскали их куда-нибудь вон туда, за островные холмы.

– Если только этот перебежчик, Джесс Марр, не солгал, – писклявым, почти девичьим голоском уточнил широкоплечий блондин, непонятно с какой стати прозванный Карликом. Роста он был хоть и невысокого, но все же далеко не карликового. – К тому же сдается мне, что Рольф попросту подослал его к нам, чтобы спровоцировать абордаж и помочь захватить наш корабль.

Выслушав возмущенные суждения этой троицы, Коссар впервые очень явственно ощутил, что бунт пылает не только на борту «Черного принца», он назревает и здесь, среди остатков его команды, оказавшихся на обломках «Нормандца». А Коссар всегда панически боялся бунтов. Он вообще панически боялся всякого недовольства команды, и это постоянно усложняло ему жизнь.

– Ладно, хватит орать! – зычно прикрикнул он на троицу. – Осмотреть корабль, вооружиться всем, что здесь осталось… Еще не все потеряно. Их там немного, так что мы попытаемся вернуть себе «Черного принца».

– А как же быть с сокровищами «Нормандца»? – не отказал себе в удовольствии Вульф. – Какого дьявола мы рвались сюда, теряли людей?! Нас слишком мало, чтобы брать на абордаж еще и «Черного принца».

– Но и их там не сотня.

– Да, не сотня. Однако у них орудия, из которых они разнесут наш баркас…

– Может, лучше отойти на остров… – послышались голоса других матросов.

– «Принца» нам все равно не вернуть. Поэтому лучше захватить вон ту Скалу-Крепость. Тогда люди Рольфа не смогут расстреливать нас на этих обломках. Здесь же, между скалой и «Нормандцем», можно будет возвести форт, который станет нашим лагерем.

– Я уже приказал!.. – вновь попытался остепенить свое воинство Коссар. – Осмотреть и вооружиться, портовые ублюдки! Ты, Марс, дальнозоркий наш… Как теперь ведет себя «Черный принц»? Он ведь никуда не ушел? Я вижу его очертания.

– Он лишь отошел на полмили, не больше, и остановился. Паруса приспущены. Развернут к нам левым бортом.

– Значит, бунтовщики все же поджидают нас. Иначе они давно ушли бы.

– Это-то и странно. Если они собрались уходить, то почему тянут с этим? Для них так важно сразиться с нами?

– Что тут гадать: Роунс уверен, что часть из нас поддержит его, – брякнул Эльд, не обращая внимания на капитана. – И правильно рассчитывает.

– Прекратить болтовню! – вновь взревел Коссар, причем, забывшись, прокричал это по-испански. – Ты, Рыжебородый, и ты, Карлик, – на плот! Остальные – на баркас! Нет, все садимся в баркас, – спохватился капитан, опасаясь, как бы и на плоту тоже не взбунтовались. Теперь он намерен был держать остатки команды в кулаке. – Плот привязать к баркасу. Он нам еще может пригодиться. Когда подойдем на выстрел, ты, Рыжебородый, и ты, Карлик, перейдете на плот, чтобы рассредоточиться.

– Но сначала нам нужно прочесать окрестности бухты. Не успеем мы покинуть «Нормандец», как на нем вновь окажутся люди Рольфа, – сказал Эльд, который всегда, в любой ситуации, умудрялся иметь собственное мнение, чем очень раздражал Коссара.

– Тогда взорвать их!

– А как быть с сокровищами, ради которых мы так рисковали, потеряв стольких матросов?

– Не твое дело! Рыжий, и ты, Карлик, подгоните сюда плот. Хотя, может быть, нам действительно стоит пройтись хотя бы по окрестностям этой чертовой скалы? – совершенно запутался в своих планах и решениях капитан. То, что «Черный принц» оказался в непонятно чьих руках, основательно выбило его из колеи.

Они перешли на правый борт, и Карлик решил спускаться на мерно покачивающийся между берегом и подводной скалой плот. Но как только он ступил на него, прогремел выстрел, и матрос, вскрикнув, свалился в воду. Не успели Коссар и стоявшие рядом с ним Рыжебородый и Колченогий сообразить, где именно засел стрелявший, поскольку прозвучал выстрел явно не со скалы – засада оказалась где-то на поросшем кустарником прибрежном склоне, – как один за другим прогремело еще несколько выстрелов. Теперь уже и со склона, и из «башни», после которых Коссар и Колченогий упали замертво, а Рыжебородый, зажимая рукой рану на бедре, уполз за надстройку.

Поняв, что на берег им не пробиться, уцелевшие пираты бросились к баркасу. Пытаясь не дать им уйти, а может быть, не заметив, что корсары «Черного принца» ретируются, кто-то из засевших у подножия Скалы-Башни выстрелил в стоявший под мачтой бочонок с порохом. Пламя взрыва – вот то последнее, что успел увидеть Рыжебородый, попытавшийся приподняться у левого борта, чтобы броситься в воду и догнать отходящий баркас.

В сторону корабля четверо матросов – Эльд, Марс, Вульф и Мавр – отплывали уже без него и выброшенного взрывом за борт Ранда. Они уходили под ликующие возгласы победителей, которые для одних звучали фанфарами позора, для других, мертвых, – радостным хором нераскаивающихся убийц.

35

Взрыв оказался настолько мощным, что вырванные им части палубы, борта и оснастки опадали вокруг Констанции, словно остатки небесной колесницы. Прижавшись к огромному валуну, она с ужасом наблюдала, как одни из них дымят буквально в пяти дюймах от ее ног, другие, помельче, – почти у самой вершины Скалы-Башни.

Немного прийдя в себя, Грей высунулась из укрытия и взглянула на то, что осталось от «Нормандца». Зрелище было удручающим. Некогда мощно сработанная центральная часть фрегата напоминала теперь разверзшийся посреди мелководной лагуны, окутанный дымом кратер вулкана.

Все окрестное прибрежье было усеяно обломками мощных балок и кусками обшивки корабля, между которыми всепрощенчески омывались прибоем тела двух растерзанных пиратов. Один из них покоился на каменистой отмели у самого плота. Он лежал лицом вниз и, казалось, вот-вот выползет на берег, но, присмотревшись получше, Грей заметила, что головы у него не было, а шея и часть спины растерзаны так, словно бочонок с порохом взорвался внутри этого человека.

Перекрестившись, она испуганно осмотрелась. Хотелось тотчас же кого-нибудь позвать, она даже попыталась сделать это, но ее: «Сэр! Капитан Рольф!» было похоже на писк испуганной пичужки. Забыв о предосторожности, она поднялась теперь уже во весь рост, и тотчас же из уходящей в сторону «Черного принца» шлюпки прозвучал выстрел.

Стреляли, очевидно, с гребня волны, потому что пуля ушла ввысь, отколов большую щепку от стоящей неподалеку старой пальмы. Еще через мгновение в ответ прозвучал выстрел из фальконета, а затем – из ружья. Однако попасть с такого расстояния с вершины горы в кажущийся крохотным баркас было делом почти невероятным. Поэтому Рольф оставил сие бессмысленное занятие и, взобравшись на вершину «крепостной стены», застыл на ней в позе гордого победителя. Лучи солнца, светившего ему прямо в спину, и впрямь создавали вокруг его фигуры некий ореол.

Сейчас, стоя на Скале-Башне, в матросской одежде и широкополой мушкетерской шляпе, барон был похож на некое привидение «вечного солдата», восставшее над горной вершиной острова в облике ангела-хранителя последних его защитников.

– Вы все еще живы, Грей?!

«Господи, каким тоном он спрашивает об этом! – ужаснулась Констанция. – Словно убийственно разочарован тем, что вновь видит тебя живой. А вдруг и в самом деле разочарован?! И вообще, сначала приручи его, а затем уже возмущайся, ревнуй и предъявляй какие-то претензии».

– Что совершенно очевидно, сэр! В отличие от многих нападавших на нас пиратов! – позабыв об обиде и страхе, воинственно потрясла ружьем Констанция. – Но посмотрите, что произошло с «Нормандцем»!

– Вижу, – едва слышно отозвался капитан после нескольких мгновений молчания.

Казалось, Рольф и в самом деле только сейчас заметил, что вместо величественного остова могучего фрегата у побережья дымят его жалкие осколки. И, словно бы подтверждая свое неоспоримое превосходство над кораблем, волны все увереннее накатывались на его останки, с минуты на минуту угрожая полностью разрушить, разнести по окрестным отмелям и окончательно поглотить.

– Страшно смотреть, не правда ли?

– Напрасно мы сделали это. Погубили еще один корабль! – произнес он, уже выйдя из башни и направляясь к Констанции.

– Ну, это уже трудно было назвать чем-либо, напоминающим корабль, – попыталась успокоить его штурман.

– Вы не правы, Грей. Только что погиб еще один корабль. Который давал нам пристанище и благодаря которому мы одинаково уютно чувствовали себя и в этом уголке океана, и на этом острове.

Констанция вновь попыталась то ли что-то возразить, то ли просто утешить барона, но, уяснив для себя, что это бессмысленно, умолкла. Она прекрасно понимала, что они говорят о совершенно разных вещах: она – об обломках фрегата, барон – об образе корабля, который все еще продолжал жить в его фантазиях, как, впрочем, и в ее, Констанции Грей, – тоже.

– Пожалуй, вы правы, капитан, одним кораблем в этом океане стало меньше. Но давайте лучше поплачемся друг другу в жилет по поводу вон того, который все еще под парусами, – и она указала стволом пистолета в сторону застывшего на рейде «Черного принца». – Потому что он все еще на плаву, но в то же время все еще не наш.

– Да уж, вряд ли нас согласились бы принять на этот корабль. Даже если бы мы молили об этом на коленях. Особенно в том случае, когда капитану Коссару удалось бы вернуться на него на этом чертовом баркасе.

– Считаете, что он мог погибнуть?

– Почти уверен в этом. Я видел его на палубе. Понял, что это именно он, поскольку слишком уж громко и уверенно командовал он остальными.

– Но если Коссар действительно погиб, тогда у нас есть повод провести переговоры с теми, кто оказался во главе команды. Хотя сначала надо посмотреть, чем закончится встреча тех, кто оставался на «Черном принце», с матросами, возвращающимися с «Нормандца». А то у меня создалось впечатление, что, пока капитан Коссар брал на абордаж наш корабль, его собственный оказался захваченным бунтовщиками.

– Не опасаетесь, что они высадятся на берег, и нам вновь придется сражаться с ними?

– Не опасаюсь. Чтобы решиться на прочесывание острова, нужно вести с собой человек тридцать, не меньше. Учитывая, что половина из них может пасть под выстрелами из засады. К тому же большинство моряков попросту не умеет сражаться на суше, а тем более – в гористых лесах. Но у «черных принцев» такого количества людей нет.

Не доверяя его опыту, Констанция обвела взглядом окрестные склоны и с тоской подумала, что на сей раз им придется уходить туда, в горы, чтобы скитаться вдали от океана, от «Нормандца», от этой солнечной, завораживающе красивой бухты, которая наверняка будет сниться-мерещиться ей и через много лет, где-нибудь в ее родовом гнезде на западном побережье Англии. Если только… Вот именно, если только…

– Взгляните, барон, а ведь корма «Нормандца» по существу уцелела. Взрыв разметал лишь центральную часть корабля да его нос, а корма-то, с ее каютами, хоть и разрушена, тем не менее…

– Желаете вернуться туда?

– А вам этого не хочется?

Рольф пожал плечами и, перезаряжая пистолет, исподлобья проследил за тем, что происходит у левого борта «Черного принца». Баркас уже причалил к его корме, однако ни один из прибывших на нем так до сих пор и не поднялся на борт. И это показалось странным.

– Что там у них происходит, как считаете, штурман?

– Эти, в баркасе, объявили, что вернулись без капитана. Те же, что оставались на корабле, уже успели избрать нового капитана и наметили план действий.

– А теперь обе группы выясняют, могут ли они оставаться в одной команде, – согласился Рольф с выводами Констанции, уже осматривая корабль в подзорную трубу. – И я не уверен, что те, кто находится сейчас на палубе, рады возвращению этих, что в баркасе, ибо считают их людьми Коссара.

Он хотел добавить еще что-то, но в это время прозвучал выстрел, и Рольф увидел, как человек, стоявший на корме баркаса и усиленно жестикулировавший, упал за борт. Только после этого взбунтовавшийся экипаж спустил трап, и остальные пираты начали взбираться на борт «Черного принца».

– Все, Грей, все! – нервно оторвался капитан от окуляра подзорной трубы. – Они нашли общий язык.

– И это плохо, – заметила Констанция, – поскольку плот наш все еще пребывает в Бухте Крушений. Мы с вами потеряли слишком много времени. Пора уходить.

– Но если мы тоже уйдем, они вновь вернутся на «Нормандец». На этот его осколок.

– Если же не уйдем, они заметят плот и блокируют его у мыса Крушений. Тогда мы потеряем и его, и матросов, то есть значительно больше, нежели жалкий обломок этой корабельной кормы.

– В любом случае нам следует пригласить главаря этих бунтовщиков на переговоры.

36

Только теперь, когда они добрались до Бухты Крушений, Констанция обратила внимание, что океан как-то странно застыл. Ни ветерка, ни волн, ни такой привычной утренней свежести.

У нее появилось явственное предчувствие того, что вслед за мертвизной стихии на остров нахлынет ураган, однако думать об этом не хотелось. Все пространство между извилистым берегом мыса и короткой, изогнутой косой было устлано зеленовато-голубым покрывалом, легкая, едва заметная рябь которого напоминала узоры поблекшего восточного ковра.

– Господи, капитан! Взгляните-ка на эту красоту! – остановилась Грей на изгибе козьей тропы, так что протиснуться со своей ношей между ней и валуном барон уже не мог. – Вам это ничего не напоминает? Например, райские луга. Воды, омывающие наш с вами островной замок.

– Какой еще замок?! – возмущенно изумился Рольф. – Через несколько минут «Черный принц» появится на рейде этой бухты и захватит наш плот.

– Не захватит, мы сумеем увести его в Бухту Отшельника.

– Когда мы выйдем на нем в открытое море, на виду у моряков линкора, то буквально через час будем любоваться этими красотами с высоты его рей. Уверяю вас, штурман, это будет незабываемое зрелище.

– Вы должны казаться храбрее, барон, – умиротворенно напомнила ему Констанция.

– Казаться?

– Хотя бы казаться.

– Это что, упрек?

– А еще – увереннее и оптимистичнее, не будь я адмиралом трех океанов.

– Вы – адмиралом? – саркастически процедил Рольф. – Трех океанов? Впрочем, все может быть.

– Иногда и вас посещает мудрость, сэр. Действительно, все может быть. – Услышав это, Рольф удивленно уставился на Констанцию Грей. Никогда еще бывший юнга не позволял себе столь дерзко вести себя с ним. Впрочем, он понимал, что в эти минуты с ним беседует не суровый морской волк, а взбалмошная, по поводу и без повода дерзящая женщина.

«Все еще ревнует к Анне Норвуд? – недоумевал барон. – Однако это ее не извиняет».

– Она посещает меня значительно чаще, нежели вам это представляется, Грей. В чем вы очень скоро убедитесь. Как только доберемся до корабля и вы станете членом его команды.

«Хвастовство, слегка напоминающее угрозу», – прокомментировала Констанция. Впрочем, высказать это вслух она не решилась.

В любом случае Рольфу было не до красот. На плече у него лежал увесистый фальконет, с левого плеча свисало длинное ружье, а поясницу подпирали большой арбалет и колчан с длинными стрелами, способными пробивать не только легкие кирасы испанских кабальеро, но и мощные мавританские щиты, прикрывающие в бою испанскую пехоту. Да и там, внизу, их уже заметил экипаж плота, который нервно посматривал теперь то на вход в бухту, то на капитана и штурмана, не понимая, какого черта они застряли на склоне, почему зря теряют время.

– Может, сэр, не будем проситься на этот корабль? Иметь дело с людьми, которые дважды атаковали «Нормандец»…

– Нас и не пустят на него.

– Ничего страшного: останемся на острове, чтобы основать еще одну колонию английских моряков. Известие о ее появлении в Лондоне воспримут как ваш личный подвиг. Напрочь забыв при этом обо мне, несчаст… – лишь в последнее мгновение Констанции удалось проглотить окончание слова, чтобы не сказать о себе в женском роде.

«Почаще думай о Рольфе лишь как о мужчине, и ты дострекочешься, сорока… – укорила она себя. – Причем произойдет это при всей команде. Увидим, как тебе потом удастся выкрутиться».

За спиной у Констанции болталось два длинных осадных ружья, с ремня свисали два коротких легких меча, очень удобных для прокладывания пути в джунглях, и два еще более коротких абордажных тесака. Но она давно привыкла к мужским тяжестям и матросским тяготам. И единственное, что ее по-настоящему тяготило – так это необходимость постоянно скрывать свое женское – физическое и душевное – естество, не убивая в себе при этом… женщины. Во всяком случае Грей пыталась не убивать ее. При всем своем полумужском характере, при всей напускной матросской огрубленности она все же стремилась сохранить в себе то истинно женское, аристократическое начало, которое со временем надеялась возродить… во всем блеске его салонной томности и почти королевской изысканности.

– Капитан! Грей! – рявкнул потерявший терпение Гунн. – Два якоря вам под виселицу! Через несколько минут они обнаружат нас здесь и запрут в этом лягушатничке, как в крысиной норе.

– Мы осматриваем прибрежье! – попыталась хоть как-то оправдать свою неспешность Констанция.

– Совершенно верно: осматриваем его, – негромко, скорее для Грей, нежели для Гунна и остальных моряков, подтвердил барон.

– Значит, оставаться на этом райском островке вы не желаете, – с грустью констатировала Грей, спускаясь по тропе чуть ниже, а затем пропуская капитана мимо себя.

– Кто провел здесь более трех месяцев: я или вы? – недовольно засопел барон. – Так, может быть, хватит с меня? Если вам это доставит удовольствие, поживите столько же. Увидим, насколько райским он вам покажется. Особенно когда обнаружится, что на всем этом клочке суши нет ни одной женщины… – запнулся теперь уже он.

– С женщиной вы бы, конечно, остались.

– Не уверен. Вряд ли. Хотя, если бы это была женщина, которая нравится…

– Анна Норвуд, например. Почему бы вам не уговорить ее?

– С Норвуд – вряд ли. Хотя в постели она ничего.

– После трех месяцев монашеского воздержания – может быть.

– Вы-то сами переспать с кем-нибудь из наших моряков рискнули бы? Извините, что интересуюсь, – Рольф тотчас же вспомнил о своей призабытой воспитанности.

– Я – нет.

Барон оглянулся на штурмана и победно рассмеялся.

– Ну так рискните. Может быть, после этого вам не понадобится уговаривать меня оставаться на острове. Сами останетесь с кем-либо из новых друзей.

Поняв, что оказалась в весьма щекотливом положении, Констанция явно тянула время. Спустившись на нижнее плато прибрежного склона, Грей вновь остановилась и обвела бухту таким настороженным взглядом, словно опасалась засады.

– Ладно, не будем об этом, барон, – примирительно молвила она. – Все равно «Черный принц» уйдет без нас, и возможно, нам еще как минимум месяц придется скитаться по местным джунглям.

Рольф хитровато усмехнулся и покачал головой. Он понимал, что Грей явно избегает подобных разговоров. Но при этом не забывает напоминать ему, капитану, о связи с Норвуд.

– С «Черным принцем» еще не все ясно, – увел он разговор в иное, спасительное, русло. – Теперь на его борту поняли, что в бою нас не одолеть, а значит, «принцам» придется или уходить, или же искать способ договориться с нами. Так что Коссар…

– Коссар погиб, сэр, – напомнила Констанция.

– Хотелось бы верить в это. Но в таком случае пират, принявший на себя командование кораблем, пожелает пополнить свою команду. И не индейцами же пополнять ее.

– Кто знает, барон, кто знает… После того, как мы перебили часть его друзей и окончательно разрушили «Нормандец»… И потом, взамен они ведь потребуют сокровища.

– Получив которые, сразу же потеряют к нам всякий интерес.

– Не будь я адмиралом трех океанов.

– И вы непременно станете им, штурман Грей, если только научитесь видеть мир таким, какой он есть, а не каким вам хочется его видеть. Во всей его суровости.