Я не стал сразу «убивать» своих солдат сообщением о том, что мы застряли в Земле Отчуждения на неизвестное время, возможно, на несколько десятилетий. Такое сообщение в состоянии сломить дух любого человека. Это примерно то же самое, что сейчас объявить всем, что каждый из моих бойцов приговорен судом к двадцатилетнему как минимум заключению. Только за то, что они оказались здесь. Без их личной вины в том. Пусть здесь и не тюрьма, тем не менее у всех есть семьи, родные, любимые, которые ждут. У всех есть планы на устройство в будущей жизни. Все они молоды и полны надежд на будущее.

Даже мне сообщение ударило по голове. Чувствовалось, как в моем мозгу зарождается сильный жар. Я вернулся на место ведущего, сменив старшего сержанта Камнеломова.

– Что с вами, товарищ старший лейтенант? – спросил Камнеломов.

– А что? – поинтересовался я, как ни в чем не бывало. – Снова волосы почернели?

– Нет. Лицо, как помидор, красное…

– Жарко, наверное. Кавказ…

Жарко-то было жарко, против этого старшему сержанту и возразить было нечего. Вторая половина дня на Кавказе, даже на Северном, всегда переносится труднее, потому что солнце и скалы, и камни прогревает, и они жаром дышат. И скорее всего жарко было всем. Но покраснело лицо только у одного меня. Я сам это почувствовал. Оно не только покраснело, но и налилось чем-то тяжелым, стоило большого труда не открывать рот, потому что челюсть просилась оторваться.

Но я только головой помотал, расслабился, хоть и мысленно, но достаточно жестко приказал своему организму – и почувствовал, что жар уходит. Чувство ответственности за судьбу бойцов взвода не позволяло мне плохо себя чувствовать. Сработала саморегуляция организма. Отработанный и почти всегда действенный механизм. И жар из головы очень быстро стал уходить. Наверное, вместе с краснотой на лице. Спрашивать об этом старшего сержанта я не стал, чтобы не заострять лишнее внимание.

Однако сам Камнеломов то ли мне не доверял, то ли просто опасался моего состояния и потому старался держаться неподалеку. Я никогда не страдал ни гипертонией, ни гипотонией, но Камнеломов этого не знал и взялся за мной тайком посматривать. Я не забыл включить внутривзводную связь и, когда мы поднялись на последний по пути хребет, всех предупредил:

– Соблюдаем повышенную внимательность. Допускаю, что банда Арсамакова уже здесь и ждет или нас, или вертолеты, чтобы напасть.

– А когда вертолеты должны быть, товарищ старший лейтенант? – спросил младший сержант Рахметьев.

– Да кто их сейчас сюда пустит… – за меня попытался ответить ефрейтор Ассонов. – Чтобы еще и вертолеты подбили? Не раньше чем завтра или даже послезавтра. Когда все успокоится. А то и неделю ждать придется.

Иногда нас с операции тоже снимали вертолетами.

– Резонно мыслишь, – согласился я. – Но хватит болтать. Всем соблюдать повышенную внимательность. При виде летчиков – тоже. Они могут с перепугу начать стрелять. Стреляли же в меня, когда я над ними летал.

– Они вас, товарищ старший лейтенант, за НЛО приняли, не иначе, – пошутил Камнеломов.

Пресекая дальнейшие разговоры, я не ответил и поднял бинокль с включенным тепловизором. Но команду отдать все же пришлось:

– Включить тепловизоры на прицелах. Бандиты могут быть поблизости. Могут даже на нас засаду устроить. Продвигаемся тройками…

Летчики, как я помнил, жгли костер в самом начале склона, в месте, где не было крутого подъема и деревья росли не плотно. Метрах в тридцати от галечного дна ущелья. То ли соображения безопасности заставили летчиков выбрать это место, то ли еще какие-то соображения, не знаю. Хотя я бы лично предпочел зажечь костер прямо на дне ущелья, среди камней, а потом устроить засаду на того, кто пожалует, заняв места в кустах по тому и другому склону. Стрельба с двух сторон в этом случае была бы безопасной, потому что пули летели бы сверху вниз, а не в одной плоскости. И свои в своих попасть не могли бы. Но это мои силы позволяли засаду устроить, а силы летчиков – едва ли. И мы продолжили острожный спуск.

Продвижение тройками на сегодняшний день считается самым прогрессивным видом продвижения в опасной местности. Три бойца становятся во фронт. Перед каждым зона ответственности в семьдесят градусов, и в этой зоне боец обязан даже летящую птицу подстрелить, даже брошенный кирпич. При этом все трое захватывают сектор в двести градусов, а не в двести десять. И контролируют часть сектора соседа – центрального бойца – вместе с самим соседом, с которым идут плечом к плечу.

Работа в тройках впервые в истории спецназа была применена при штурме Дворца президента Амина в Кабуле в декабре тысяча девятьсот семьдесят девятого года. Потом в советском спецназе об этой методике успешно забыли. Исключение составлял спецназ ГРУ, который взял работу тройками на вооружение. Однако западные специалисты, внимательно изучив материалы о штурме Дворца Амина, когда горстка бойцов взяла хорошо укрепленный и тщательно охраняемый Дворец, сразу за эту идею ухватились, и спецназ многих западных стран взял ее себе на вооружение. И только после этого, уже повторяя западную методологию, тройки стали широко применяться и в среде российских спецназовцев разных ведомств.

А дает такая тактика многое. Мне рассказывали, как во время боснийско-сербской войны на стороне сербов воевал так называемый русский черный батальон. Так вот, этот батальон однажды, разбившись на тройки, вытеснил из городка Соколац боснийский полк, состоящий из трех батальонов. Причем сам не имел потерь убитыми, только шесть человек получили легкие ранения и контузии. Мой взвод в работе тройками тренировался постоянно. Тройки были стабильные, устоявшиеся, где бойцы хорошо чувствовали соседа, знали, кто как стреляет, кому в какую сторону и на какую высоту бывает удобнее стрелять, обязательно друг друга подстраховывали и всегда действовали успешно. Другое дело, что применялась эта тактика нечасто. Но тому есть объективные причины. Просто не было необходимости в таких действиях, наиболее эффективных в городах и лишь частично эффективных в лесу и в горах. Сейчас мы именно так начали спуск в ущелье.

Я не случайно дал такую команду на спуске. На этом хребте спуск позволял идти, не держась за стволы деревьев, и даже позволял к прицелам прикладываться, чтобы осмотреть участки впереди себя и по флангам. Но когда бойцы смотрели в прицелы, останавливалась одновременно вся тройка, чтобы не сбивался строй и не нарушался принцип работы этой системы.

– Вижу летчиков, – сообщил ефрейтор Ассонов, переводя прицел своей винтовки на небольшой угол. – Четыре человека. Вооружены пистолетами. Другого оружия у них не вижу. Сидят по кустам в боевой позиции. Словно ждут нападения.

– Они что, с пистолетами собираются противостоять банде Арсамакова? – удивился старший сержант Камнеломов. – Их же перебьют за минуту.

Коля хорошо знал тактику боя. И понимал, что Арсамаков в этой ситуации поступил бы просто – разделил бы своих людей на две группы: одна вела бы плотный заградительный огонь, не позволяя летчикам поднять голову для прицельного выстрела, а вторая под прикрытием огня подобралась бы ближе и расстреляла летчиков практически в упор. Эмир всегда такой тактикой пользовался, когда ему малые силы противостояли. Правда, применить данную тактику против нас эмир не мог просто из-за того, что мы изначально были равны по численности с его бандой. И он не рискнул, поскольку на его плотный огонь мы могли бы открыть свой, не менее плотный.

Я понял своего заместителя, хотя он ни слова не сказал о своем предположении. Это было тем проще, что я сам его многому учил, а до меня учили в той же системе, где и меня.

Но у летчиков не было вариантов для организации сопротивления. Или сдаваться без боя в плен, на муки и издевательства, в надежде, что тебя когда-нибудь выкупят, или с честью погибнуть в бою. Вот только два пути, можно выбирать любой. И они, кажется, выбрали, понимая, что плен – это не только обязательное унижение, моральное и физическое, для офицеров это только маленькая возможность выжить, и гораздо большая возможность быть после издевательств убитым. Быть убитым после издевательств или быть убитым в бою, но с честью не расставшись – летчики видели в этом разницу и сделали достойный выбор.

– Они что, нас заметили? – спросил я, поскольку мне самому не видно было летчиков даже в бинокль с тепловизором. Лишь край костра просматривался из-за камней, да над камнями светилось в тепловизоре тепло от того же костра. – Почему они в боевой позиции? Куда смотрят?

Ассонов, занимающий самую высокую позицию из всех бойцов взвода, долго водил прицелом, переходя с одного летчика на другого.

– Нет, товарищ старший лейтенант, они в сторону каменного «языка» смотрят. Справа от нас. Мы там не были. Не дошли.

Каменный «язык», представляющий собой остатки давнего, может быть, даже древнего геологического оползня, когда под воздействием возраста разрушилась верхняя линия хребта, и камни стали, снося деревья, сползать в сторону ущелья, располагался по нашему правому флангу. «Язык» был высотой около двух с половиной метров и полностью закрывал нам обзор ущелья с правой стороны. Я направил на него свой тепловизор и стал медленно просматривать верхнюю линию от одного края до другого. И уже почти в самом низу, где камни были мельче, над ними местами появилось свечение. Это выделялось тепло биологически активных объектов. Значит, там прятались, готовясь к атаке, бандиты.

– Ассонов! – позвал я снайпера.

– Вижу, товарищ старший лейтенант. Задачу понял. С середины «языка» зайду…

Снайпер, как и я, смотрел в тепловизор только прицела, а не бинокля, осматривал каменный «язык», отыскивая угрозу. У его винтовки матрица тепловизора белорусская, современная и более сильная, чем в моем бинокле, где матрица французская. Она улавливает даже слабое тепло. И ефрейтор определил, в каком месте ему будет лучше пробраться за спины бандитов, чтобы начать отстреливать тех, кто стоит замыкающими. Это обычная тактика всех снайперов. Стрелять по ведущим – значит, всей банде показать, что они под обстрелом снайпера. Тогда все попрячутся, и ищи их прицелом после этого. А уничтожить задние ряды – это для передних может стать до какого-то момента незаметным.

Ефрейтор сначала пополз, потом поднялся и легко начал перебегать от камня к камню, одновременно просматривая пространство перед собой. Командир первого отделения младший сержант Красников дал своим бойцам команду:

– Внимание, первое отделение прикрывает снайпера. Просто так не шмалять. Только в момент опасности. И самого Ассонова в случае чего предупреждать…

Но прикрытие, хотя это и полезное дело, ефрейтору было не нужно. Банда так увлеклась подготовкой атаки на летчиков, что внимания на фланги и тылы не обращала. Видимо, эмир Арсамаков, привычный к противодействию ментам, не видел разницы между ментами и спецназом ГРУ и не ожидал от нас такого скоростного маневра, который позволил взводу успеть зайти банде в тыл. Ассонов легко забрался на «язык» и оттуда вышел на связь:

– Товарищ старший лейтенант, их тут только шестеро. Лежат, чего-то ждут. Думаю, часть послали в обход. И ждут, когда те нападут с тыла на летчиков.

– Понял. Просмотри противоположный склон выше костра. Поддержи, если что, «летунов».

– Понял. Работаю.

Ефрейтор Ассонов занял такую позицию, что мне его сначала видно не было. Но, чтобы осмотреть противоположный склон ущелья, Ассонову пришлось позицию сменить. Правда, до этого наушники донесли до меня, как и до солдат взвода, два выстрела. Если бы не наушники, мы эти выстрелы не услышали бы, как не слышали их, думаю, и бандиты внизу. Но если два выстрела прозвучало, значит, бандитов у окончания каменного «языка» осталось только четверо.

Я тоже поднял бинокль. Поскольку видел только самый краешек костра и совсем не видел самих летчиков, я стал осматривать заросли на пару десятков метров выше. Поскольку костер был разведен на месте, практически лишенном деревьев, бандитов следовало искать там, где начинались густые заросли. И нашел одного почти сразу. Нашел и тут же потерял. А виной всему взводный снайпер, который нашел бандита одновременно со мной и сразу послал в него пулю. Бандит, к сожалению, не скатился по склону, а только голову на ствольную коробку своего автомата уронил, чтобы уже никогда не подняться. Мой тепловизор всегда хорошо реагировал на горячую, только что пролитую кровь. И показал, что пуля снайпера вошла бандиту в голову чуть выше линии волос на лбу. Кровь из головы хлестала бурлящим фонтаном, и мне даже показалось, что я слышу этот фонтан. Но реакции летчиков, которые были к убитому ближе нас, я не увидел. А наушники донесли два один за другим раздавшихся выстрела бесшумной снайперской винтовки.

– Ассонов! Микрофон от винтовки отожми, а то мы оглохнем, – приказал я.

– Понял.

Автоматные выстрелы, конечно, бьют по ушам намного сильнее, поскольку автоматы глушителя не имеют. Но автоматчики во взводе обучены загибать подвижный «поводок» микрофона, а он крепится к шлему с левой стороны, и убирать сам микрофон внутрь шлема, прижимая звуковую сетку к мягкому подшлемнику. Так звук гасится больше чем наполовину. Беда только в том, что часто бойцы в пылу боя забывают о необходимости вернуть микрофон на место, и их сообщения от этого плохо слышно. Приходится просить повторить. Наушники они не убирают и потому мою команду слышат.

Снайпер между тем сделал еще два выстрела, а потом еще один.

– Пятерых бандитов, товарищ старший лейтенант, ликвидировал. Видел, как шестой убегал, стрелял в него через лес, но не уверен, что попал. Могли стволы елей помешать. Больше там никого не вижу. Возвращаюсь на прежнюю позицию.

В это время с противоположного склона раздалась автоматная очередь. Длинная, явно не прицельная. Прицельные такими длинными не бывают. Стреляли, значит, не по летчикам, а просто давали сигнал. И тут же «заговорила» винтовка Ассонова. Теперь выстрелы были нам едва слышны. Он послал подряд две пули. Одновременно со снайпером начали стрелять и пистолеты летчиков. Но для пистолета дистанция была максимально допустимой, и опасность для бандитов представляла только шальная пуля.

– Товарищ старший лейтенант. Очередь с противоположного склона подняла тревогу. Бандиты поняли и побежали к повороту ущелья. Двоих я успел «догнать», двое ушли.

«Догонял» бандитов ефрейтор, естественно, не ногами, а пулями.

– Эмира Арсамакова не видел?

– Здесь, с нашей стороны, его точно не было. Возможно, он один из пяти убитых на том склоне. Может быть, он убежал и дал сигнал. Не берусь определить.

– Все. Возвращайся… На «отлично» отработал, Валентин.

* * *

Старшим в группе летчиков был подполковник Коломиец. С ним было два капитана и один старший лейтенант.

– А где вы еще двоих потеряли? – спросил я прямо и даже с некоторым осуждением.

Во время короткого боя, хотя сам я и не стрелял, а только отдавал команды снайперу, я мысленно отвлекся от положения взвода и уже не чувствовал, что на всех нас свалилась нежданно-негаданно большая психологическая беда. Именно психологическая, потому что физически мы в состоянии вынести это Отчуждение. Еще следовало и летчикам об этой беде как-то сообщить. А потом уже и своим бойцам, и это казалось мне самым сложным.

У каждого солдата, будь то контрактник или срочник, есть свои планы на жизнь. А теперь эти планы могут сломаться полностью. Все, вплоть до планов на семейное счастье. Это у меня – единственный план. Я офицер и посвящаю свою жизнь армии. А у солдат свое собственное видение дальнейшего, свои мечты, от которых, возможно, придется отказаться.

– Одного нашли. И сразу похоронили. Он на ветку сухого дерева напоролся. Купол за вершину дерева зацепился. Отстегнулся от парашюта, чтобы на землю спрыгнуть, только на ногах не устоял – склон сильно крутой, по склону полетел, и на сук… Насквозь живот проткнул. Майор Труханов. Документы майора у меня. Место могилы я на карту нанес. Его от старлея Кольниченкова ветром отнесло. Старлей, штурман Труханова, тяжелый, – подполковник кивнул на крупного старшего лейтенанта из своей группы. – А майора на земле-то ветром шатало. Худощавый был. Почти худосочный. И моего штурмана старлея Брюханова найти не смогли. Он тоже легкий, и его ветром куда-то далеко отнесло. Надеялись, он на дым выйдет, а вышли бандиты, а потом и вы – так вот, вовремя. – Подполковник стал сердито отламывать от дерева толстую ветвь, чтобы в костер подбросить.

Видимо, потери личного состава Коломиец сильно переживал. Старший сержант Камнеломов подал подполковнику свой тяжелый мачете[13]. Четырех ударов хватило, чтобы ветвь подрубить, а потом без труда отломить. Коломиец сразу бросил ее в костер, посылая в небо новый столб белого дыма. Но мачете передал не хозяину оружия, а одному из капитанов, кивнув на деревья. Капитан молча начал рубить. Толстые ветви предпочитал не трогать, выбирал то, что с одного удара срубалось.

– Замерзли, что ли, товарищ подполковник? – спросил я.

Коломиец глянул на меня угрюмо и вытер пот со лба.

– Надеемся, вертолет увидит дым.

Я оглянулся. Моих бойцов рядом не было. Даже Камнеломов стоял в стороне. Я выключил на коммуникаторе внутреннюю связь.

– Не надейтесь…

Подполковник глянул на меня недобро.

– Поисковые вертолеты должны были вылететь сразу, как только мы с экранов радаров пропали. Это правило. А я до катапультирования успел сообщить, что нас сбили, всех троих сбили. Это дополнительно поторопит вертолеты.

– Помимо правил, есть еще и приказы. И распоряжения правительства. И есть такое распоряжение, согласно которому все полеты над Землей Отчуждений категорически запрещены.

– Над какой Землей? – Подполковник переглянулся со вторым капитаном.

– Места, где мы находимся – один район Дагестана, один район Чечни, один район Грузии, – объявлены международной Землей Отчуждения. Сюда никого не пускают и отсюда никого не выпускают. Ни нас, ни военнослужащих двух погранотрядов и членов их семей. Ни военнослужащих РЛС, что стоит рядом с границей, ни жителей четырех населенных пунктов, что оказались внутри Земли. Идет предварительное исследование последствий происшествия. Над Землей Отчуждения было сбито семьдесят два инопланетных корабля. И каких только чудес нам не приходится ждать от их останков! Мы сегодня с моим взводом с отдельными чудесами уже встречались. Это в меня вы несколько часов назад стреляли, когда я летал над вами на воздушном мотоцикле. А до этого мотоцикл был летающим креслом, и летал в нем мой рядовой. А потом превратился в космический скутер, на скутере улетел неизвестно куда обитатель подбитого космического корабля гигантский паук-птицеед, который разговаривает по-русски с откровенным кавказским акцентом. Я думаю, учитель у него был кавказцем. Ладно, хоть русскому обучал, а то ведь мог какому-нибудь мюрего-губденскому[14] обучить, и я бы общаться с пауком не смог. И это могло бы иметь серьезные последствия для любого из нас, поскольку я не знаю, как бы он воспринял автоматные очереди.

– Если ты и врешь, старлей, то врешь красиво, – покачал головой подполковник Коломиец. – А если нам нужно попасть к себе на базу?

– Нам тоже нужно, – не менее недобро сказал я. – Но по всему периметру Земли Отчуждения создана пятикилометровая Полоса Отчуждения, за которой уже стоят пограничные войска и полиция и стреляют на поражение в любого, кто попытается выйти, даже если это будут женщины с детьми. Даже животные и перелетные птицы. Сами погранцы, насколько я понимаю воинские уставы и общее положение вещей в данной ситуации, не виноваты. Им отдали такой категоричный приказ. В целях сохранения и сбережения остального населения страны и планеты в целом решено добиваться его выполнения самыми жесткими методами. Это я могу понять и одобрить, несмотря на то что жесткие меры предусмотрены и в отношении меня. Все вопросы в данном случае разрешаются наднациональным образом, через Совет Безопасности ООН.

– И долго это будет длиться? – спросил второй капитан, быстро осмысливший услышанное, тогда как первый капитан ожесточенно махал мачете и молчал, но тоже все слушал. Однако срубленные ветви в костер регулярно добавлял, хотя уже узнал, что вертолета ждать бесполезно. Видимо, первый капитан характером был зол и упрям.

Я пожал плечами.

– Надеюсь, не как в Чернобыле. Там Зона Отчуждения до сих пор существует. Но там хотя бы не мешают миграции животных и птиц. А здесь такие миграции считают пока недопустимыми. Радиация – штука не самая приятная, но – худо-бедно – с ней научились бороться и даже, я слышал, иногда случайно людей вылечивают. А что людям несет наша Земля Отчуждения – не знает никто. Ни в физическом, ни в моральном, ни в технологическом плане. И с этим следует смириться, поскольку изменение ситуации зависит не от нас.

– А что такое технологический план? – спросил второй капитан.

– Предположим, Россия найдет контакт с инопланетянами, получит доступ к новым, внеземным технологиям, и это сделает ее владыкой земного мира, способной диктовать свою волю любым другим державам. Совет Безопасности ООН желает не допустить нарушения существующего паритета и выносит свои решения не в пользу одного какого-то государства. В данном случае речь не конкретно о России, хотя во многом именно о ней, но и часть Грузии тоже попала в Землю Отчуждения и готовится к высадке внутри территории совместного американо-грузинского научного десанта при поддержке американского спецназа из состава корпуса горных стрелков.

– Так что, нужно готовиться умереть здесь от старости? – Коломиец вдруг обрел ледяное спокойствие, хотя, судя по предыдущей реакции, я ожидал от него более нервного восприятия. Видимо, он умел брать себя в руки и вести себя адекватно моменту. Умел понимать, когда это зависит от него и окружающих, а когда – от сил, на которые ни он, ни окружающие подействовать не в состоянии.

– Ничего не могу сообщить, товарищ подполковник. Даже не потому, что не уполномочен, а потому, что меня самого те же вопросы интересуют, а ответа на них я не знаю. Вам я рассказал, как офицерам и людям с устойчивой психикой профессиональных военных. Мои солдаты пока ничего не знают. Солдатская психика серьезно отличается от офицерской, как вы, вероятно, знаете. Потому попрошу при моих солдатах не разговаривать на эти темы. Это необходимо для сохранения дисциплины и во избежание нервных срывов.

– У тебя, старлей, эти данные откуда? Ты выходил к периметру? В тебя уже стреляли? И ты в ответ? – с ехидцей поинтересовался подполковник Коломиец.

– Я по связи общался со своим командующим. Он предупредил. Кстати, скоро снова буду общаться. Ждал только, когда до вас доберемся, чтобы было что о вашей судьбе сказать.

– А где же нам Брюханова искать? – спросил крупнотелый старший лейтенант Кольниченков, тоже, как я понял, штурман, только из экипажа погибшего майора Труханова.

– Ищите женщину, говорят в таких случаях мудрецы, – изрек первый капитан, перестав рубить ветви и с размаху вогнав мачете в землю, вместо того чтобы вернуть его старшему сержанту Камнеломову.

Старший сержант показал, что он не гордый, молча подошел, выдернул мачете, вытер лезвие травой, потрогал пальцем острие и отошел в сторону, чтобы подточить алмазным бруском, который всегда носил в кармане. Этот точильный брусок с алмазным напылением Камнеломов выписал за свои деньги через Интернет и пользовался им уже больше года, оттачивая все свои ножи и малую саперную лопатку. И без вопросов позволял другим солдатам взвода пользоваться своим точильным инструментом.

– При чем здесь женщина? – поинтересовался я. Мне показалось, истина старых мудрецов к данному случаю не подходит.

– Ты, старлей, просто не знаешь Брюханова, – усмехнулся подполковник Коломиец. – Он себе женщину на необитаемом острове найдет. Где он, там всегда женщины.

– Ему не нравились женщины Кавказа, – возразил второй капитан. – Брюханов жаловался, что они его комплиментов не понимают. Только похвалишь, говорит, их за красивые усы, они сразу разговаривать с тобой перестают.

– Вон женщины! – воскликнул вдруг первый капитан. – И сразу две… Кто там женщин у нас заказывал!

По дну ущелья в нашу сторону и в самом деле шли две молодые женщины, судя по одежде, из местных, представители одной из многочисленных местных национальностей. Они вышли из-за поворота, прикрытого окончанием каменного «языка»-оползня. Откуда они взялись здесь, сказать было сложно. Тем не менее они шли целенаправленно к нам. Бойцы моего взвода сразу выставили в их сторону стволы, не забыв и о самом ущелье за прямыми женскими спинами, словно знали, что там еще кто-то должен быть. И точно, следом за женщинами появился человек.

– Не стрелять, – выкрикнул подполковник Коломиец. – Это старлей Брюханов.

Я быстро включил переговорное устройство и продублировал по связи команду подполковника. Он при этом посмотрел на меня косо.

– А что, моей команды недостаточно? Меня твои солдаты не послушаются?

– И это тоже, товарищ подполковник. И еще у них уши прикрыты шлемом с наушниками, и они могут просто не услышать. Поэтому я повторил по связи.

Однако моя команда, хоть и была предельно категоричной, не остановила младшего сержанта Красникова. И командир первого отделения тут же прямо с пояса дал две размашистые очереди по женщинам. Крест-накрест стрелял. Перечеркнул их фигуры. И одновременно с очередью прозвучала его резкая команда:

– Ложись!..