Прошло несколько дней.

И поездка в Венсен, и предсказание старой цыганки стали забываться. На д'Артаньяна навалилась куча забот, в основном, связанных с тем, что в роте появилось несколько кадетов из числа отобранных де Тревилем и одобренных королем кандидатов. Их нужно было натаскивать так, как когда-то натаскивали его самого Атос и Портос. Наибольшую симпатию вызвал юный де Сен-Север. Д'Артаньян, помнивший судейского с простецкой фамилией Моле, встреченного у де Тревиля в первый день возвращения, отнесся было к новому кадету настороженно, однако, общительный нрав, прекрасное владение шпагой и обаятельная улыбка, то и дело появляющаяся на пунцовых губах юнца под еще только намечающимися черными усиками южанина, склонили к нему его симпатии. А юнец просто влюбился в лейтенанта, он готов был сделать все, чтобы заслужить его одобрение. Д'Артаньян взял его в свой взвод.

В первый же свободный вечер он поехал с визитом к герцогине — мысли и мечта о Маргарите де Отфор ни на минуту не покидали его.

Герцогиня приняла его на этот раз в просторной гостиной особняка Люиня.

— Дорогой шевалье, я не видела вас с тех самых пор, как вы уехали с двумя мушкетерами сопровождать короля на прогулку в Венсен, — пожурила она его. — С вами поехал ваш друг. Я забыла, как его зовут…

— Арамис.

— Да, да, Арамис. Я заметила, что он весьма популярен у женской части двора…

"А я заметил, как вы обменялись взглядами," — подумал про себя лейтенант, а вслух сказал: — К сожалению, последние дни я был очень занят.

— Ученья?

— О нет. Король разрешил де Тревилю пополнить роту. Мы отбирали кандидатов, потом король утвердил наши рекомендации, и теперь я занимаюсь с кадетами, — пояснил лейтенант, поглядывая на дверь, ведущую во внутренние покои.

— Король готовится к войне? — насторожилась герцогиня.

— Что вы, мадам. К смотрам.

— Он сам утверждает кандидатов?

— Конечно, герцогиня. Ведь мы его личная охрана.

— И в роте только дворяне?

— Не просто дворяне, но из хороших старых фамилий, к сожалению, временно оказавшихся в стесненных обстоятельствах.

— Так что в роте служат только дворяне?

— Да, герцогиня, — д'Артаньян не совсем понимал смысл повторного вопроса.

— А как же тот мушкетер, который поехал тогда с вами в Венсен, когда вы сопровождали короля?

"Ах, вот к кому вы подбираетесь, милая герцогиня!" — усмехнулся про себя лейтенант.

— Который? — спросил он с наивным видом.

— Ну, тот, кого король назвал самым галантным… У него еще такое странное имя, совсем не дворянское — Арамис.

— Вы запомнили совершенно точно, герцогиня, его зовут Арамис. Под этим скромным именем скрывается фамилия, не уступающая по древности Марсильякам или Перигорам.

— Какая? — живо поинтересовалась герцогиня.

— Это не моя тайна.

— Но вы знаете? Говорят, вы друзья.

— Кто говорит, мадам?

— Хм… моя старинная подруга герцогиня де Шеврез.

"То есть, Мари Мишон! — вспомнил недавнее признание Арамиса лейтенант. — Ах, проказница… Значит, милейшая герцогиня уже поговорила об Арамисе? И с кем — с Мари Мишон… Это становится забавным! Только что же она не спросила ее, дворянин ли Арамис?" — подумал д'Артаньян и сказал:

— У герцогини де Шеврез исключительно точные сведения.

— В каком смысле? — почувствовала скрытый намек герцогиня.

— В самом прямом, мадам. Мы известны ей с тех давних времен, когда нас называли "три мушкетеры и д'Артаньян". Тогда я был кадетом. Потом мы имели честь оказать некоторые услуги ее величеству королеве.

— И Арамис был одним из вас?

— О да, мадам, — Арамис, Атос, Портос и ваш покорный слуга.

— Вы давно дружите?

— С первого дня моего появления в Париже, вот уже пять лет.

— За это время у Арамиса было, наверное, немало побед? Даже король назвал его самым галантным…

"Ого, да мы кажется, уже ревнуем, не успев еще познакомиться? — подумал он не без ехидства. — А как же одно интересующее нас лицо?"

Трудно сказать, как развивался бы дальше этот, несомненно интересующий герцогиню разговор-допрос, если бы в гостиную не вошла Маргарита де Отфор в сопровождении пожилой, пухленькой и очень домашней дуэньи.

Маргарита была одета во все черное, в руках она держала молитвенник.

Д'Артаньян вскочил на ноги и склонился в глубоком поклоне.

— Камеристка доложила мне о вашем приходе, шевалье, но я собиралась в церковь, к вечерне, поэтому не сразу вышла к вам. Прошу меня извинить. Поверьте, я всегда вам рада. Познакомьтесь, донна Кончита де Фуэнтос, — представила она дуэнью.

Д'Артаньян еще раз церемонно поклонился.

— А вы, герцогиня? — обратился он к ди Лима. — Может быть, я своей пустой болтовней отвлек вас, и вы не успели собраться в церковь?

— Нет, лейтенант, я не иду в церковь, так что вы нисколько не виноваты. Напротив, беседа с вами доставила мне удовольствие.

— Если вы не возражаете, я был бы рад сопровождать мадемуазель Маргариту и донью Кончиту, — произнес нерешительно д'Артаньян, глядя на девушку.

— Тетушка, вы позволите? — спросила Марго.

— Разумеется, дитя мое. Я буду только рада — лейтенант надежный и мужественный кавалер, а мы в Париже еще чужие.

Они неторопливо шли по вечерним улицам к церкви, расположенной недалеко от площади Святого Людовика. Их обгоняли прихожане, спешившие к службе. Звонил колокол, перекликаясь с колоколами других церквей. Их голоса, звонкие или надтреснутые, низкие и высокие, неслись над Парижем, возвещая всем добрым христианам о предстоящей вечерней службе.

Д'Артаньян с дамами уже вышел на площадь, когда послышался цокот копыт и им навстречу верхом на крупном вороном коне выехал Людовик XIII в сопровождении десятка мушкетеров. Будучи в партикулярном платье, д'Артаньян обнажил голову и поклонился королю. Людовик рассеяно кивнул и проскакал мимо, но вдруг резко осадил коня и подъехал к ним.

— Кто эта грустная малютка с тобой, д'Артаньян? — спросил он. — Представь меня.

Очевидная заинтересованность короля девушкой мгновенно пробудила в мушкетере ревность, и он позволил себе дерзость, сделав вид, что понял слова его величества буквально:

— Мадемуазель, позвольте представить вам короля Франции!

Король спрыгнул с седла, бросил поводья одному из немедленно спешившихся мушкетеров, ласково улыбнулся девушке, любуясь румянцем смущения на ее щеках, затем строго взглянул на лейтенанта.

— Шутки в сторону, д'Артаньян, представь мне свою спутницу.

— Маргарита де Отфор, племянница герцогини ди Лима.

— Я не знал, что у герцогини такая очаровательная племянница, — сказал король. — Она скрывала вас от нашего внимания! Мы попеняем ей! — это прозвучало игриво, и д'Артаньян удивился: давно уже король не разговаривал в таком легкомысленном тоне с дамами.

А король перешел тем временем на испанский, который, как хорошо знал лейтенант, не любил, может быть, потому, что Анна Австрийская в минуты раздоров с мужем предпочитала обращаться к нему на своем родном языке.

— Если вы племянница герцогини ди Лима, то вы испанка. Однако, имя у вас французское и довольно известное. Объясните, как это может быть?

— Сир, — ответила Маргарита по-французски, — моя мать была испанкой, дальней родственницей герцогини ди Лима. Герцогиня так милостива, что завет меня племянницей. А мой отец был французом.

— Был?

— Да ваше величество. Я сирота. Мои родители погибли при кораблекрушении, возвращаясь из Вест Индии.

— Примите мои извинения и соболезнования. Я не знал, — сказал король и неожиданно для всех добавил: — Я хочу видеть вас при моем дворе.

Он приблизился к девушке, указательным пальцем чуть приподнял ей подбородок так, что вынудил ее посмотреть себе прямо в глаза, чем окончательно смутил ее.

— Я в трауре, сир, — пролепетала она.

Людовик нахмурился.

— Ваш отец француз. Вы носите известное французское имя и находитесь на моей земле. Я хочу видеть вас при дворе.

Д'Арьтаньян отлично знал, что обычно мягкий Людовик иногда становится упрямым, как беарнский осел, и в таких случаях внезапный гнев его подобен взрыву и способен уничтожить человека.

— Сир! — осмелился он вмешаться, чтобы отвлечь короля и помочь девушке. — Мадемуазель де Отфор на днях потеряла брата, — Он сознательно произвел кузена в братья, чтобы хоть как-то вызвать сочувствие короля.

— Замолчите, д'Артаньян! Я хочу видеть мадемуазель де Отфор при дворе и я увижу ее, даже если для этого мне придется посылать за ней швейцарцев! Впрочем, я разрешаю ей явиться ко двору в трауре. — С этими словами Людовик вскочил в седло и ускакал, не оглядываясь.

— Что же делать, мсье д'Артаньян? — прошептала Марго.

Дуэнья разразилась длинной стремительной испанской тирадой, из которой мушкетер уловил только многократно повторенное имя "ди Лима".

— Да, да, — ответила девушка. — Я брошусь ей в ноги, может быть, ей удастся умолить короля.. — Маргарита умолкла на полуслове, с сомнением глядя на лейтенанта.

— Мадемуазель, — сказал д'Артаньян, — думаю, вы и сами понимаете, что герцогиня тут бессильна. Короли не любят менять своих приказаний… — И хотя ему самому было совсем не радостно думать, что Марго поедет ко двору и король, вдруг поведший себя столь необычно, сможет часто видеться и беседовать с этой хрупкой, незащищенной девушкой, он постарался, как мог, успокоить ее: — Самое правильное сейчас пойти в церковь и попросить прощения у Господа за то, что в дни траура вы не по своей воле вступаете в суету придворной жизни. Вернувшись домой, вы все расскажете герцогине и ляжете спать. Завтра вам придется проснуться с петухами — при дворе рано встают.

Утром следующего дня д'Артаньян в сопровождении Портоса, которому не терпелось познакомиться с той, кто завладела помыслами его друга, подъехал к воротам особняка Люиня.

Портос был великолепен: шитая золотом перевязь поддерживала огромную шпагу с замысловатым эфесом, широкополую шляпу украшали настоящие страусовые перья, богатырский рост и огромный, под стать седоку, вороной конь привлекали внимание всех, кто был на улице в этот ранний час.

Вскоре ворота особняка распахнулись, и карета с золочеными гербами герцогов ди Лима, запряженная цугом, выехала на улицу.

Д'Артаньян представил Портоса герцогине и мадемуазель де Отфор. Кони мушкетеров танцевали нетерпеливо в опасной близости от зеркальных дверец кареты. Дамы восхищенно смотрели на мужественных всадников. Прохожие останавливались, привлеченные необычным и красочным зрелищем. Наконец, герцогиня дала знак, и карета медленно покатилась по узким улочкам к Лувру.

Портос гарцевал, гордый вниманием стекающихся к королевскому дворцу дворян. Время от времени он с многозначительным видом склонялся к дверце кареты и что-то говорил прекрасной даме или же выслушивал ее любезные слова, подкручивая ус и поглядывая высокомерно на прохожих.

Обычно разговорчивый д'Артаньян был напротив молчалив. Вчерашняя встреча с королем, его неприкрытый интерес к юной девушке тревожили лейтенанта и успокаивала только надежда на ставшую притчей во языцех робость короля в отношениях с женщинами.

Показались мрачные стены огромного дворца. Карета замедлила ход и уткнулась в хвост длинной вереницы великолепных экипажей, принадлежащих вельможам и дамам, спешившим на утренний прием -кто к королю, кто к королеве.

Д'Артаньян извинился перед Марго и поскакал вперед — его ждала служба, особенно напряженная и хлопотливая в утренние часы. Несмотря на безупречный порядок, царивший в первом взводе роты господина де Тревиля, где он был лейтенантом, свой глаз никогда не мешал. Он прекрасно знал, что подтянутые, нарядные и дисциплинированные во дворце мушкетеры за его пределами мгновенно превращались в жаждущих приключений молодых, полных сил и задора людей, поэтому кто-нибудь обязательно отсутствовал. Не потому, что валялся пьяным или проспал у любовницы, а потому, что лежал у сердобольных монахов в одном из монастырей, залечивая рану, полученную накануне на Пре-о-Клер, вопреки всем грозным эдиктам короля и приказам де Тревиля, и его надо было срочно заменить.

Совсем недавно кадет, черт возьми! — даже не мушкетер, а кадет де Сен Север умудрился так ловко проткнуть шпагой двух гвардейцев кардинала, что сам д'Артаньян ему позавидовал, а поскольку мальчишка тоже был ранен, лейтенант сделал все, чтобы его отсутствие во время дежурства взвода осталось незаметным. Неблагодарный юнец вместо того, чтобы тихо сидеть дома и залечивать рану, отправился шататься по трактирам и распевал глупые вирши, сочиненные его приятелем, еще более молодым и задиристым кадетом гвардейской роты господина де Эссара де Бержераком. Стихи оставляли равнодушным д'Артаньяна, зато приводили в восторг Арамиса, слывшего знатоком поэзии, и удостоились скупой похвалы Атоса. Лейтенант сделал кадету де Сен Северу серьезной реприманд, на что тот со смехом ответил, что мсье лейтенанту хорошо, он даже живет в трактире, а каково ему, кадету, если достопочтенный господин Моле слова этого слышать не может? Д'Артаньян усмехнулся мальчишеской логике кадета, полагающего, что лейтенант живет в трактире ради удовольствия, а вовсе не потому, что скромного лейтенантского жалования не хватало на аренду пристойной квартиры.

…К королевскому кабинету лейтенант подоспел как раз вовремя: вышел король, одетый для утренней прогулки, оглядел собравшихся и, не обращая больше внимания на склонившихся перед ним придворных, направился к д'Артаньяну.

— Где мадемуазель де Отфор?

— Полагаю, она с герцогиней на утреннем приеме у ее величества королевы, сир.

— Я же ясно сказал, что хочу ее видеть. Я, а не королева! Извольте пойти и привести ее сюда.

Д'Артаньян прикоснулся к полям шляпы, повернулся на каблуках и четко, возможно, слишком твердо печатая шаг, направился к покоям королевы. Ничем иным своего раздражения он выразить не посмел.

Королева еще не выходила, и приемная была заполнена ровным гулом женских голосов. В них то и дело вкрапливались золотые колокольчики смеха, — ну конечно, герцогиня де Шеврез по своему обыкновению рассказывала что-то смешное, нимало не смущаясь тем, что нарушает подобострастно-чинную обстановку приемной. Она, дочь герцога де Роана, того самого, чей предок гордо отверг герцогскую корону со словами: "Королем быть не могу, герцогом не желаю — я Роан!" (правда, его потомки не устояли и титул приняли), подруга Анны могла позволить вести себя в приемной королевы, как у себя дома.

Мадемуазель де Отфор стояла в стороне, выделяясь черным пятном на ослепительном фоне светлых — белых, розовых, фисташковых — нарядов дам. Ее критически оглядывали с головы до ног: кто откровенно, без стеснения, кто, прикрывшись веером. Маргарита понимала, как странно и неуместно выглядит она в своем траурном облачении в этом утреннем море светлых шелков и муслина, лент и кружев, но не могла ничего поделать, а только терзалась от смущения и собственной беспомощности.

Появившемуся в зале д'Артяньяну достаточно было одного взгляда, чтобы понять переживания девушки и он сделал то единственное, что могло поставить на место этих разряженных, высокомерных, насмешливых придворных дам:

— Его величество король желает видеть мадемуазель де Отфор! — провозгласил он.

Господи, если бы только кто знал, какая мучительная ревность разрывала его сердце, кода он произносил эти слова, возвещая всему двору о внимании короля к этой новенькой мадемуазель! Он вдруг со всей очевидностью осознал, что любит ее, любит с первого взгляда и, кажется, безнадежно…

— Мадемуазель де Отфор, король приказал мне быть вашим проводником в лабиринте Лувра! — еще более торжественно добавил он.

В это время дверь кабинета Анны Австрийской распахнулась, и появилась в сопровождении герцогини ди Лима королева. Ее взгляд остановился на девушке, застывшей рядом с д'Артаньяном.

— Агнесc, — обратилась она к ди Лима, — это и есть ваша племянница, о которой вы мне рассказывали? — и не дожидаясь ответа герцогини, Анна протянула милостиво руку мадемуазель для поцелуя. — Вы очень милы!

Марго присела в глубоком реверансе и поцеловала ей руку.

— Как вы прекрасны, ваше величество! — сказала она с непосредственностью юности.

Анна, грустно улыбнувшись, ответила ей что-то по-испански, чего д'Артаньян не разобрал, потом добавила по-французски:

— Идите, дитя мое! Не будем заставлять его величество ждать.

До полудня д'Артаньян имел возможность наблюдать, как Людовик разгуливал по залам дворца с мадемуазель де Отфор, что-то оживленно рассказывая ей. И это он, обычно молчаливый и замкнутый, не умеющий ответить собеседнику находчиво и остроумно, что так хорошо делал его младший брат Гастон! Потом они спустились во внутренний двор, и король галантно предложил Марго опереться на его руку. Д'Артаньян не припоминал, чтобы кто-нибудь, кроме Анны и Марии Медичи, удостаивались такой чести. Не переставая беседовать, Людовик повел мадемуазель де Отфор к павильону, а оттуда к парку Тюильри.

По знаку лейтенанта два десятка мушкетеров двинулись вслед за ними в парк на почтительном расстоянии.

Последнее, что видел д'Артаньян, следуя за королем и мушкетерами, это стайка дам, делающих вид, что увлеченно болтают, а на самом деле пожирающих глазами короля, удаляющегося под руку с племянницей герцогини ди Лима по направлению к Тюильри. Поэтому лейтенант не удивился, когда к вечеру все в Лувре знали, с кем провел почти весь день Людовик и при этом пребывал в исключительно хорошем настроении.

Некоторый диссонанс внес кардинал.

Он приехал в сопровождении своих гвардейцев, и д'Артаньян неотступно следовал за ними до самого королевского кабинета, где Людовик остался со своим первым министром с глазу на глаз. Их беседа продолжалась почти час, и все это время д'Артаньян стоял у двери, мрачно глядя на вызывающе веселых гвардейцев кардинала, расхаживающих по зале, чуть ли не задевая своими шпагами мушкетеров, сопровождающих кардинала и его охрану от самого входа.

Постепенно в залу перед кабинетом короля стали стекаться все придворные.

Наконец, король вышел вместе с кардиналом, нахмуренный и озабоченный. Он даже ответил что-то невпопад герцогине ди Лима, осмелившейся разлететься к нему с пустяковым вопросом. Более того, он и не подумал представить ее кардиналу. Ришелье внимательно оглядел герцогиню, мило улыбнулся ей и прошествовал к выходу из большой залы в анфиладу комнат, сопровождаемый своими гвардейцами и частью мушкетеров. Людовик мрачно смотрел вслед своему первому министру, наморщив лоб, но как только тот скрылся, он облегченно вздохнул, подошел в мадемуазель де Отфор, морщины на его лбу разгладились, и он заулыбался.

Это видел весь двор.

Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы сделать вывод: король увлечен!

Ночью д'Артанья не сомкнул глаз.

Его терзало незнакомое до сих пор чувство ревности. Констанция Бонасье ни разу не дала ему повода приревновать ее, а вереница последовавших за ней красоток только и делала, что ревновала лейтенанта, возбуждая тем самым в нем игривое, искрящееся состояние самодовольства, словно он выпил пару бокалов шипучего вина Шампани.

Теперь все было по-другому: болела голова, горели глаза, угнетала безнадежность так внезапно родившегося чувства, которое, казалось бы, сулило радость, но увы… Не ему, лейтенанту, соперничать с самим королем!

Он заставил Планше ни свет ни заря наполнить лохань-ванну. Только отлежавшись в теплой воде, он немного успокоился, собрался, побрился — его гасконская щетина умудрялась отрастать за полдня, не то что за ночь, — и вновь, ругая себя, оправился к особняку Люиня, чтобы успеть к выезду кареты с герцогиней и мадемуазель де Отфор, в надежде хотя бы увидеться с ней и перекинуться парой слов. Но не успел он раскланяться, как прискакал кадет де Сен Север. Сердце лейтенанта екнуло и, как оказалось, не напрасно.

— Мсье лейтенант, капитан де Тревиль срочно хочет вас видеть, — отрапортовал юнец, стрельнув глазами на прильнувшую к стеклянной дверце кареты мадемуазель де Отфор.

— Я туда и направляюсь, как вы можете догадаться, кадет.

— Капитан де Тревиль приказал вам ехать немедленно, мой лейтенант.

— Неужели несколько минут имеют значение? — вздохнул лейтенант.

— Капитан де Тревиль предупредил меня, что вы попытаетесь отговориться…

— И что? — мрачно усмехнулся лейтенант.

— Он приказал мне быть настойчивым!

Д'Артаньян попросил прощения у дам и поскакал вслед за кадетом к дому капитана.

— Спите? — непонятно почему этим вопросом встретил де Тревиль лейтенанта, хотя прекрасно знал, что тот встает с зарей. — А вот кардинал не спит. И придумывает всякие идиотские задания моим мушкетерам.

— Он уже отдает приказы мушкетерам?

— Он науськивает короля! — капитан не подумал в раздражении, что невольно уравнял короля с собакой.

— Какие задания? — спросил д'Артаньян, сделав вид, что не заметил вырвавшиеся у старого гасконца слова.

— Гнусные, как всегда! — громогласно заявил де Тревиль. — Понимаете, мой друг, — он взял д'Артаняна под руку, успокаиваясь, подвел его к креслу, усадил, а сам сел за свой письменный стол. — Его высокопреосвященству втемяшилось, что королева-мать, находясь в небезызвестном вам Компьене…

— В Компьенском замке, если быть точным…

— Без вас знаю, разрази меня гром! Не перебивайте меня, д'Артаньян! На чем я остановился?

Словом, находясь в замке, переписывается со своим младшим сыном принцем Гастоном, который пребывает сейчас в Лотарингии и замышляет против его величества…

— Насколько мне известно, капитан, принц Гастон в Лотарингии ухаживает за мадемуазель де Водемон, племянницей герцога Лотарингского, одной из богатейших невест Европы… — опять перебил д'Артаньян своего командира, выражая тем самым недовольство приказом, переданным через кого? — юнца-кадета!

— Одно другому не мешает… Вы станете меня слушать, будь я проклят? Так вот, свои подозрения кардинал каким-то образом связал с пребыванием в Париже герцогини ди Лима, сплел все это вместе и подал королю, как премиленький заговор. Сегодня утром он явился к его величеству и уговорил Людовика изъять любым путем у Марии Медичи письма Гастона.

— Простите, мой капитан, я не понял, кто, по мнению Ришелье, готовит заговор — королева-мать или Гастон?

— Конечно Медичи! — начал раздражаться де Тревиль. — Но, разумеется, при поддержке сына.

— Но тогда зачем кардиналу письма Гастона? Ведь важнее — что пишет королева-мать.

— Слушайте, лейтенант, не допекайте меня своими вопросами! Я в эту гнусность вообще не хочу вникать. Кардинал хочет получить письма и при этом руками Людовика, а самому оставаться в стороне. Эту почетную миссию король возложил на беднягу маршала д'Эстре, а мне приказал выделить для сопровождения его в Компьен два десятка мушкетеров, словно это полицейские альгвазилы, а не благородные дворяне. Словом, лейтенант, вам придется съездить в Компьен. Поверьте мне, я сражался как Геракл, чтобы уберечь вас от этой унизительной миссии, но король был непреклонен и настаивал почему-то именно на вашей кандидатуре, сказав несколько лестных слов о вас. В порядке компенсации, д'Артаньян, я разрешаю вам отобрать в эту поездку своих друзей, чтобы вам не было скучно в пути… Впрочем, скучать вам в любом случае не придется: уверен, маршал не пропустит ни одного трактира, ха-ха!

— Благодарю вас, капитан, вы чертовски заботливы.

— Да, к сожалению, Арамиса с вами не будет, я отпустил его, не согласовав с вами, на исповедь в конгрегацию.

К середине дня д'Артаньян, отобрав из своего взвода девятнадцать мушкетеров и кадета де Сен-Севера, поступил в распоряжение маршала д'Эстре. Кадет, вопреки всему, нравился капитану: собранный, ловкий, исполнительный и даже симпатичный внешне, хотя его портил большой, мясистый нос.

Вскоре они выехали из Парижа по старой Компьенской дороге.

Маршал непрерывно чертыхался, а ехавший рядом с ним д'Артаньян с тоской оглядывался назад: там, в первом ряду мушкетеров были Атос и Портос.

— Будь я проклят, если это не очередная мерзкая затея кардинала! — в который раз воскликнул маршал.

— Не сомневаюсь, — согласился д'Артаньян.

— И главное, какое иезуитство: я должен почтительно истребовать письма принца Гастона!

— Я думаю, мой маршал, слово "иезуитство" несколько неуместно по отношению к его высокопреосвященству: кардинал терпеть не может иезуитов, — пробормотал д'Артаньян, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— Именно иезуитство! И вообще, черт бы их всех побрал! — что значит "почтительно истребовать"?

— Требовать, оставаясь при этом почтительным к ее величеству королеве-матери, — ответил д'Артаньян.

— Не стройте из себя деревенского дурачка, лейтенант, и не смейте ехидничать!

— Разве я могу себе позволить…

— Вы? Позволить себе? — маршал картинно расхохотался. — Будто я не знаю вас целых пять лет!

Некоторое время они ехали молча.

— Как вы думаете, маршал, — спросил д'Артаньян, — зачем кардиналу письма королевы-матери? Он не настолько наивен, чтобы искать крамолу в тех письмах, которые Медичи сочла возможным не уничтожать.

— Вы сказали "Медичи", опустив и титулы и имя. Не означает ли это, лейтенант, что вы приписываете королеве-матери все те качества, — ум, хитрость изворотливость — которым вот уже два века славятся Медичи, эти невероятно разбогатевшие потомки флорентийских менял?

— Это было бы некоторым преувеличение, мой маршал.

— Вот и кардинал так считает. Я уверен, что еще будучи ее духовником — вы этого времени не застали, лейтенант, — он раскусил ее и понял, что она вовсе не кладезь ума.

— И поэтому он надеется, что она уничтожила не весь эпистолярий?

— Именно так. Наш кардинал страшно любит читать чужие письма, потому что, с его точки зрения, они суть признание, собственноручно подписанное подозреваемым. Или обвиняемым — что вам больше нравится.

— Мадам Медичи — обвиняемая?

Маршал понял, что сболтнул лишнее и предпочел разыграть гнев:

— Вы мне надоели бесконечными вопросам, лейтенант! Убирайтесь к свои друзьям! Думаете, я не вижу, что вы только того и ждете, чтобы отделаться от такого старого ворчуна, как я… — и маршал пришпорил коня, выплескивая раздражение в быстрой езде.

"Забавное совпадение, — мелькнула мысль в голове д'Артаньяна. — Мои вопросы одинаково раздражают таких разных людей, как капитан де Тревиль и маршал д'Эстре. В любом случае, одного письма кардинал уже никогда не получит!" — с удовлетворением подумал лейтенант и придержал коня, чтобы поравняться с друзьями.