Сознание медленно возвращалось к д'Артаньяну.

Он не торопился открывать глаза — следовало обдумать все, постараться понять и собраться с силами.

Тупо болела голова, видимо, от ушиба. Почему-то мерно покачивало, и в такт покачиванию доносился глухой цокот копыт. Значит его куда-то везут в повозке или карете. Руки и ноги крепко связаны. Без сомнения его захватили враги. Но какие враги? Кто мог напасть на королевского мушкетера, и не просто мушкетера, а лейтенанта, в самом центре Париже? Только люди Ришелье. Следовательно, и везут его в один из замков кардинала.

Он осторожно приоткрыл глаза.

Его везли в глухой карете с задернутыми шторками, и все же в полумраке он сумел разглядеть знакомое лицо на противоположной скамье. Ба! Да это же де Жюссак! Цепной пес кардинала, завистливый и бесчестный! Получается, что он в своих предположениях, к сожалению, не ошибся: его везут к кардиналу. Только Ришелье располагал достаточной властью, чтобы бросить его в Бастилию. Впрочем, если строго придерживаться буквы воинского устава, то приказать арестовать его мог только король.

— Надеюсь, мне не нужно тратить лишних слов и сообщать вам, милейший де Жюссак, что я вас вызываю на дуэль?

— Осмелюсь напомнить вам, милейший д'Артаньян, что дуэли запрещены королевским эдиктом.

— Ах, вот, значит, под каким предлогом вы собираетесь увильнуть от поединка со мной?

— Не пытайтесь оскорбить меня, я все равно не прикажу вас развязать и не дам вам в руки шпагу.

— На такую удачу я не надеюсь. Но в первую же ночь после моего освобождения я рассчитываю скрестить с вами шпаги, несмотря на королевский эдикт.

— Увы, мой лейтенант, вас обвиняют в государственной измене, так что мне придется ждать всю жизнь! — и Жюссак весело расхохотался, крайне довольный своим остроумием.

Мушкетер откинулся в угол кареты и приготовился к долгому путешествию, но тут неожиданно экипаж остановился, донеслись неразборчивые команды, дверь кареты распахнулась, и д'Артаньян увидел, что они стоят в центре заднего двора дворца кардинала, Пале Кардиналь.

— Прошу! — с издевкой произнес Жюссак.

Мушкетер не стал заставлять конвоиров повторять дважды приглашение и довольно ловко, несмотря на связанные руки, выбрался из кареты.

Два гвардейца отконвоировали его во дворец, длинными, запутанными переходами провели в парадную часть здания, ввели в небольшую, скромно обставленную комнату. Один гвардеец обнажил шпагу, второй развязал мушкетеру руки и ноги, и оба они, не сказав ни слова, покинули его.

В двери громко щелкнул ключ.

Мушкетер огляделся.

Кушетка, обитая веселеньким атласом, два стула, обтянутые таким же материалом, крохотный стол — вот все, что было в комнате. Высокое окно снаружи было забрано изысканной, но от этого не менее надежной решеткой.

Сбросив шляпу, д'Артаньян растянулся на кушетке, нимало не заботясь, что его острые шпоры рвут тонкую ткань обивки.

Предстояло обдумать слова Жюссака о государственной измене. Интересно, он проговорился или сказал намеренно? Во всяком случае, это кое— что объясняет, хотя бы то, как его захватывали: безжалостно и оскорбительно.

Как мог узнать кардинал, что именно он, д'Артаньян участвовал в побеге королевы-матери? Ведь только этот поступок мог считаться государственной изменой. Никаких иных грехов мушкетер за собой не числил…

Полежав некоторое время на вполне удобной софе, разминая затекшие руки, д'Артаньян вдруг вспомнил — освобождение де Фаржи! Если кардинал докопался до этой авантюры, понятно, почему его арестовывал Жюссак, а не Рошфор. Скорее всего, графа тоже схватили, и он сидит где-то рядом.

Вероятнее всего, его захочет допросить сам кардинал. Тогда у него есть время — сейчас еще только полдень, а кардинал, как всем известно, предпочитает работать по ночам.

Лейтенант потянулся, взял со столика шляпу, прикрыл ею глаза и почти сразу же задремал…

Проснулся он за минуту до того, как в двери загремел ключ. В комнате царил полумрак, из чего лейтенант сделал вывод, что проспал до раннего вечера.

Вошел де Жюссак, на этот раз облаченный в форменное платье гвардейца кардинала, и с ним два молодых, незнакомых мушкетеру солдата.

Издевательски улыбаясь, д'Артаньян протянул вошедшим обе руки.

— Нет необходимости связывать вас, д'Артаньян, — насмешливо бросил де Жюссак.

— Вы перестали меня бояться?

— Нет, все гораздо прозаичнее. Эти солдаты — не дворяне. Они пристукнут вас, не задумываясь, если вы сделаете хоть одно неверное движение.

— Благодарю вас, милейший Жюссак. Всегда приятно иметь развязанные руки.

Они вышли в просторный коридор, где к ним присоединился мрачный солдат с обнаженной шпагой в руке.

Д'Артаньяну до этого всего дважды довелось побывать в Пале Кардиналь, сопровождая короля, и у него не было достаточно времени любоваться убранством дворца. Сейчас же он шел, не торопясь, и откровенно разглядывал висевшие на стенах картины. Несомненно, все они принадлежали кисти видных итальянских или фламандских мастеров — это было ясно даже лейтенанту, хотя он и познакомился с живописью только во время Итальянских походов, когда его просвещали Арамис и Атос. Во всяком случае, эти картины разительно отличались от тех, что висели в коридорах и анфиладах Лувра — темных, закопченных, но зато в сверкающих золотом рамах.

— Смотрите, смотрите, д'Арьтаньян, больше вам не придется любоваться картинами, — желчно заметил де Жюссак. Его вывело из себя спокойствие мушкетера.

— А вы не думаете, милейший де Жюссак, что я просто запоминаю путь на тот случай, если мне придется в спешке покидать дворец кардинала?

Де Жюссак надулся и умолк, придумывая поязвительнее отвеет, но так ничего и не успел придумать, потом что они подошли к высокой массивной дубовой двери. Невидимый слуга растворил ее, и д'Артаньяна ввели в просторное помещение, где стояли солдаты. Д'Артаньян только теперь сообразил, что это были немецкие наемники, которым кардинал доверял, пожалуй, больше, чем собственным гвардейцам. В правом углу помещения за конторкой восседал монах с унылой физиономией человека, у которого вечно болят зубы. Д'Артаньян узнал в нем доверенного слугу кардинала.

— Добрый вечер, брат Жером. Его высокопреосвященство принимает? — небрежно осведомился лейтенант, и с удовлетворением услышал, как скрипнул зубами Жюссак.

— Кардинал ждет именно вас, мой лейтенант, — улыбнулся секретарь и, встав из-за конторки, распахнул дверь, ведущую в кабинет кардинала.

Совершенно неожиданно д'Артаньян увидел троих своих друзей, стоявших в окружении шести вооруженных гвардейцев. Что греха таить, он испытал радость, да простит его Господь за это эгоистическое чувство: он был не один, и сейчас он встанет плечом к плечу со своими комбатантами, и ему сам черт не страшен! В следующее мгновение острая боль пронзила его сердце — именно он вовлек друзей в столь опасное предприятие, как побег королевы-матери, и они, не думая, не рассуждая, последовали за ним…

— Вот и мсье д'Артаньян! — сказал безо всякой аффектации кардинал, сидевший за столом у самого камина, однако слова его прозвучали почти как возглас церемонимейстера перед выходом самого короля.

Мушкетеры, как по команде, отсалютовали ему, улыбаясь, и у лейтенанта от гордости за них запершило в носу. Боже, как он их любил! Он подмигнул друзьям, встал в ряд с ними и поклонился первому министру с преувеличенной галантностью, уверенный, что мушкетеры поймут его легкую браваду, как призыв не терять надежду.

— Господа, оставьте нас! — приказал кардинал гвардейцам

— Но, ваше высокопреосвященство! — попытался было возразить де Жюссак.

— Я сказал, оставьте нас. Не нападут же четверо молодых и здоровых дворян на старого и немощного слугу короля!

— Мсье Жюссак судит по себе, монсеньор, — сказал, кланяясь, Арамис. — Он бы не рискнул остаться со мной лицом к лицу.

— Хорошо, хорошо, господа, оставим колкости на потом. Я просил всех, кроме господ мушкетеров, выйти.

Гвардейцы торопливо покинули кабинет. Жюссак обернулся в двери и послал насыщенный злобой взгляд Арамису.

— Господа! Простите за несколько необычный способ приглашения, но у меня не было иного выхода, я предвидел, что вы, каждый из вас в отдельности и все вместе, не соизволите откликнуться на мой призыв, если бы я послал его в общепринятом порядке.

— Монсеньор, вы совершенно правы, ибо в таком случае нам надлежало бы испросить дозволения короля, — заметил д'Артаньян.

— Иными словами, вы признаете, что я поступил правильно? — с удовлетворением произнес кардинал, тушировав в первой словесной схватке хитрого гасконца. — Признаться, я ожидал чего-то такого и потому решил подкрепить приглашение в мой дворец, скажем так, своей аргументацией.

— Весьма своеобразной, монсеньор, — пробормотал Арамис, и кардинал предпочел его не услышать.

— Господа, я пожелал вас видеть, чтобы задать всего один вопрос. Всем вам вместе. Скажите, кто из вас может дать мне слово дворянина, что ничего не знал о планах побега королевы-матери из Компьенского замка?

Мушкетеры молчали.

Ни один мускул не дрогнул на их лицах, никто не обменялся взглядом с товарищами, все они смотрели прямо в лицо кардиналу и молчали.

— Я так и предполагал. Но все же я повторю своей вопрос, немного видоизменив его: кто может дать слово дворянина, что не участвовал в организации побега королевы-матери?

И опять в ответ ему было молчание.

— Я так и думал.

— Вы полагаете, что это по силам только нам четверым? — не удержался от иронического замечания Арамис.

— О, нет, я не был бы столь категоричен в своих оценках и не стал бы обижать других сорвиголов Франции. Я лишь имел в виду, что для вас честь дворянина превыше всего на свете. Потому и решил избежать скучной процедуры допроса с пристрастием. Мне не терпелось докопаться до истины, и теперь я знаю ее.

— Согласен, монсеньор, вы сделали мастерский ход, — сказал Атос и едва заметно склонил голову.

Друзья с некоторым удивлением воззрились на него.

— Если вы надеетесь, что мы расскажем вам, каким образом, почему, с кем и так далее — вы глубоко заблуждаетесь. Могу вас заверить, что даже формального признания от нас вы не дождетесь. Все это я говорю только потому, что вы апеллировали к нашей дворянской чести и тем самым взяли и на себя, как дворянин, определенные обязательства.

— Браво, граф де Ла Фер! Я называю вас вашим настоящим именем. Думаю, вы согласитесь, что такой разговор более приличествует графу, а не человеку, скрывшемуся за названием греческого острова.

— Горы, ваше высокопреосвященство.

— Что же касается формальностей, то я не собираюсь ни отправлять вас на Гревскую площадь, ни бросать в Бастилию. Для этого мне пришлось бы обращаться к его величеству королю. Просто вы исчезнете в подвалах одного из моих замков и останетесь там до самой смерти. — Кардинал уловил едва заметную ухмылку на губах д'Артаньяна. — Вы правильно поняли меня, лейтенант. До моей смерти. Но предупреждаю, я намерен жить долго, — кардинал взял колокольчик и позвонил.

Дверь приоткрылась, в ней возникла постная физиономия брата Жерома.

— Скажи де Жюссаку, что он может вернуть господ мушкетеров в выделенные им апартаменты.

Когда появился Жюссак, Арамис не удержался и воскликнул с насмешливой улыбкой:

— Счастливо оставаться, ваше высокопреосвященство! — и все четверо мушкетеров, не сговариваясь, отсалютовали кардиналу так, словно в их руках были шпаги.

В приемной Портос, оглядев немецких наемников и гвардейцев кардинала, шепнул:

— Может быть, попытаемся сейчас, друзья?

Атос молча покачал головой.

Д'Артаньян прошептал:

— Нас задавят массой. И убьют при сопротивлении. Самый удобный вариант для его высокопреосвященства.

Словно в подтверждение его слов, немецкие наемники окружили их и сдавили плечами так, что мушкетеры не смогли сделать и шагу, пока лучившийся самодовольством де Жюссак не скомандовал: “Вперед!”.

Великий человек, кардинал Ришелье, никогда не пренебрегал мелочами. Он безукоризненно, словно старый гофмаршал, знал рутину, царившую в королевском дворце, и понимал, что д'Артаньяна хватятся нескоро. Де Тревиль, простывший на охоте, лежал в своем загородном доме, а все остальные привыкли, что лейтенант временами исчезает, выполняя поручения великих мира сего. А то, что вместе с ним исчезнут и трое его друзей, никого не удивит — не в первый раз такое случается.

Оставалось только перевезти пленников в замок.

В какой — этого кардинал никак не мог решить.

В Плесси имелся каменный мешок, сооруженный еще во времена Столетней войны. Но помещать всех друзей вместе было рискованно. При дворце епископа в Люсенне была подземная тюрьма, но, увы, годилась она больше для провинившихся перед приором монахов, а не для мушкетеров. Был еще замок на Луаре, но он напоминал, скорее, бонбоньерку, а никак не крепость, где можно содержать таких молодцов…

В своих рассуждениях Ришелье упускал из виду существование одного действующего лица — с огромными, черными, зоркими глазами и очаровательным именем Мадлен. Впрочем, будем справедливы к великому человеку: даже он не мог знать о простой трактирной девчонке, в четырнадцать лет баз памяти влюбившейся в мужественного лейтенанта.

Проводив глазами карету, увозившую связанного д'Артаньяна, она побежала в Лувр.

И здесь ее постигло разочарование.

Тупой швейцарец у ворот не пустил ее, как она ни умоляла, объясняя, что ей надо видеть мсье Планше, слугу лейтенанта мушкетеров мсье д'Артаньяна. Неужели мсье не знает Планше? Он только недавно должен был проехать, ведя в поводу коня своего господина…

Все было напрасно. Швейцарец улыбался сально и не думал пропускать ее. Тогда Мадлен бросилась к особняку де Тревиля, благо он располагался недалеко от королевского дворца.

Особняк, обычно наполненный буйными голосами мушкетеров, спорящих, горланящих песни, рассказывающих, перебивая друг друга, о своих похождениях, сегодня стоял глухой и мрачный. Привратник ворчливо объяснил девушке, что господин капитан у себя в шале под Парижем.

Тогда Мадлен отправилась на поиски Портоса. Как-то случайно она слышала, как Мушкетон, огромный слуга громадного мушкетера, обгладывая бараньи ребрышки, которые потрясающе готовил ее отец, пожаловался Планше, что в трактире “Седло барашка”, где они имеют стол с господином Портосом, вопреки громкому названию, готовить баранину не умеют.

Она смутно представляла себе, что трактир расположен где-то недалеко от Люксембургского дворца. Взяв корзинку, она бросила туда пару булок свежего хлеба, накрыла салфеткой и, весьма довольная своей сообразительностью, торопливо пошла кривыми, грязными улочками к дворцу, надеясь там расспросить прохожих.

Мушкетона Мадлен нашла в общем зале трактира, на ее взгляд, маленьком и грязном. Слуга сидел за большим столом и задумчиво крошил хлеб в миску с какой-то похлебкой.

Она подошла к столу, встала перед Мушкетоном. Он не обратил на девушку внимания, сосредоточенно и хмуро продолжая крошить хлеб.

— Добрый день, сказала она, приседая.

— Добрый, — буркнул слуга.

— Ты меня помнишь? — спросила она, поняв, что он погружен в свои мысли, — я Мадлен, дочь трактирщика, у которого снимает комнаты друг твоего господина, мсье д'Артаньян.

— Ты от мсье лейтенанта? — лицо Мушкетона оживилось, он перестал крошить хлеб и с надеждой уставился на девушку.

Мадлен покачала головой и задала вопрос, ради которого она пришла:

— Где твой хозяин?

— Почему ты спрашиваешь?

— Понимаешь, мсье лейтенанта захватили и увезли какие-то люди.

На круглом лице Мушкетона отразилась трудная работа мысли.

— Моего хозяина тоже захватили люди в черном. Подкрались, гады, сзади, ударили дубиной по затылку… он рухнул, как подкошенный, они его обмотали веревками и увезли в черной карете.

— А ты?

— Что я?

— Ты не крикнул, не позвал на помощь?

Мушкетон стал медленно краснеть.

— Я словно оцепенел.

— Испугался?

— Нет… да… оцепенел.

— И что ты сделал, когда оцепенение прошло?

— Спрятался.

— Здесь?

— Сюда я пришел потом… Я решил подумать…

— И что ты надумал?

— Надо посоветоваться с Планше…

— Если бы я знала, где сейчас Планше, я бы не пришла к тебе.

— А ты его искала?

— Да. В кордегардию меня не пустили, а в доме де Тревилля никого нет.

— Де Тревилль болен. Он у себя в шале, — Мушкетон тяжело вздохнул. — Тогда идем советоваться с Гримо. Он у нас после Планше самый умный.

Как ни взволнована была Мадлен пропажей д'Артаньяна, простодушное признание Мушкетона заставило ее рассмеяться.

— Ты чего?

— Больно смешно ты сказал: “Он у нас самый умный после Планше”. Сколько вас-то? Всего четверо?

— Четверо. И ничего смешного. Идем к Гримо.

Они застали Гримо в тяжком раздумье — нужно ли брать лошадь в конюшне мушкетерской роты и скакать к де Тревиллю за город, или вначале следует выяснить, что сталось с Арамисом и Портосом. Появление Мушктеона и Мадлен избавило его от сомнений: необходимо выяснить, где Арамис.

Базен молился.

Он не видел, как схватили его господина, а так как привык к тому, что Арамис часто надолго исчезал, не предупредив слугу, то не испытывал никаких беспокойств.

— Не вижу причин для волнения, — сказал он, выслушав рассказ Мушкетона и Гримо.

— Мы уверены, что наших хозяев схватили люди кардинала, — принялся убеждать его Гримо.

— Почему ты всегда и во всем винишь его высокопреосвященство, Гримо?

— Потому что у нас нет иного врага во Франции!

— Кардинал истинный слуга церкви!

— Что не мешает ему враждовать с нами!

— Сейчас не время спорить, — не выдержала и вмешалась Мадлен. — Нужно решить, кто поскачет к де Тревиллю.

— Я узнал одного из нападавших, хотя он и надвинул шляпу на самые глаза, — заявил вдруг тугодум Мушкетон. – Де Жюссак.

— Самый верный пес кардинала. Кто его не знает, — сказал Гримо.

— Так кто поскачет к капитану де Тревилю? — напомнила практичная дочь трактирщика.

— Капитан болен, удобно ли беспокоить его? — вдруг засомневался Мушкетон. — И потом мы не знаем точно, где наши хозяева — в Пале Кардиналь или уже в Бастилии?

— Почему обязательно в Бастилии? Их могли бросить и в Шатле, — сказал Гримо, ставший непривычно многословным, видимо, от беспокойства за Атоса.

— Я знаком с Роже, слугой господина Дюпона, камердинера короля. Может быть, попытаться действовать через него?

— Почему через Дюпона?

— Я, со слов моего господина, знаю, что Дюпон пользуется влиянием на короля.

— В единственном деле — какой чулок на какую ногу надевать, — хмыкнул Мушкетон, и Мадлен, хотя и старалась не привлекать к себе внимания важных слуг из опасения, что ее отправят домой, прыснула от смеха.

— Тебе лишь бы не скакать в Сен Клу. Почему ты решил, что Дюпон согласится докладывать королю о каких-то мушкетерах?

— Я не решил, я только предположил, — стал оправдываться Мушкетон. — Я вот что подумал… — заговорил хранивший до сих пор угрюмое молчание Базен.

— Долго же ты думал, — перебил его Мушкетон.

— Помолчи, Мушкетон. Мы тебя слушаем со вниманием, Базен, — внушительно произнес Гримо.

— Правда, это не моя тайна. И я не знаю, как мсье Арамис посмотрит на это…

— Да говори же ты, не тяни! — вспылил Мушкетон, обиженный на Гримо за маленький выговор.

— Дело вот в чем… — решился Базен. — Мой господин и ее светлость — любовники, да простит меня Господь. Она три дня жила у нас. Я точно знаю, потому что принес им еды на три дня, и господин дал мне три ливра, чтоб я мог ночевать в гостинице.

— Ее светлость — кто на этот раз? У нашего Арамиса только светлости, — гоготнул развеселившийся Мушкетон, обычно опасающийся получить отеческую затрещину от Портоса за глупость.

— Де Шеврез? — спросил Гримо.

— Нет. Ее светлость де Шеврез у нас никогда не ночевала, даже когда была Мари Мишон. Мсье всегда сам ездил к ней.

— Тогда кто же была эта светлость?

Пока Базен мялся, все еще не решаясь открыть, как ему казалось, тайну своего господина, Гримо, умеющий не только молчать, но и внимательно слушать все, что говорят господа, воскликнул:

— Герцогиня ди Лима! Я прав, Базен?

— Да, — опустил глаза Базен.

— Что же ты раньше не сказал? Ты знаешь, святоша, сколько мы времени потеряли из-за тебя? — вскипел Мушкетон.

— Помолчи, Мушкетон. Мы все немедленно идем в особняк Люиня. А ты, девочка, возвращайся домой. Спасибо тебе, что рассказала нам о мсье д'Артаньяне.

Слуги двинулись к Старому мосту, решив прежде подойти к Бастилии и попытаться узнать у стражников, не привозили ли сюда утром их господ. А Мадлен поплелась домой, обиженная и разочарованная — она так надеялась рассмотреть таинственную мадемуазель Марго, в которую, как подсказывало ей ее юное, но уже ревнивое сердце, влюбился лейтенант.