Герцогиня ди Лима взвилась от бесцеремонных слов короля, сказанных ей утром, как породистый конь от удара хлыста.

Она второй день не находила себе места от душившей ее ярости. Мрачная и оттого подурневшая, она отвратительно провела ночь на плохо взбитых подушках, брошенных прямо на ковер. Мысли о неслыханном оскорблении, нанесенном ей каким-то жалким мушкетеришкой, который осмелился отвергнуть ее благосклонность, не давали покоя. Так нагло повести себя, ускакать после того, как она позволила ему пламенные объятия и поцелуи! Она кусала ногти от бешенства, тем более яростного, что с каждой минутой понимала: она все сильнее и безнадежнее влюбляется в этого наглеца, бабника, избалованного вниманием первых красавиц двора! Никогда и никто еще не посмел так пренебречь ею! А тут еще и король, столь явно отдавший предпочтение этой тихоне Марго. Сегодня утром она просто взвилась, как породистая кобыла от удара хлыста, когда Людовик недвусмысленно велел ей уйти.

За время охоты герцогиня дважды осмелилась прервать нежный дуэт Людовика и племянницы и просить, ссылаясь на нездоровье, разрешения покинуть охоту и вернуться в Париж. Но король только отмахивался, отлично понимая, что если он разрешит герцогине уехать, ему придется отпустить с ней и Марго.

Черт бы побрал его столь несвоевременное и непредусмотренное хитроумными планами мадридских политиков увлечение!

А солнце тем временем неуклонно поднималось в зенит, напоминая, что время приближается к полудню, третьему полудню этой бестолковой, ужасной, бессмысленной охоты.

Главный ловчий, сияя самодовольством, вывел пеструю нарядную толпу благородных охотников к просторной поляне, застланной поистине гигантским ковром. Белоснежные скатерти, в продуманном беспорядке разбросанные по ковру, были уставлены серебряными и золотыми приборами, повсюду стояли корзины с бутылками вина, и лежали охапки только что срезанных роз.

Наградой ловчему были аплодисменты. Даже король, подъехавший к поляне верхом в сопровождении мадмуазель де Отфор, соизволил выразить удовлетворение. Он спрыгнул с коня и приблизился к мадемуазель. Она скользнула с седла прямо в крепкие руки короля, и при этом ее щечка коснулась щеки короля. Мимолетная ласка, словно молния, пронзила обоих, он задержал Марго в объятиях, что не укрылось от внимательных взоров придворных, и бережно поставил на землю.

Людовик сделал несколько шагов вдоль опушки, его взгляд отыскал в центре ковра некое подобие возвышения, образованное взбитыми подушками, представил себе, как он будет на протяжении несколько часов сидеть в центре любопытных взоров подданных, подозвал главного ловчего.

— Все, что вы подготовили, граф, великолепно. Но, видите ли, мне бы хотелось… — король замялся, не зная, как выразить то, что он хотел сказать, и растерянно посмотрел на Марго.

Главный ловчий перехватил этот взгляд, мгновенно истолковал его, поклонился королю и решительными шагами пошел туда, где высокие кусты отделяли от большой поляны небольшую тенистую лужайку. Там он огляделся, хлопнул в ладоши и отдал негромкое приказание подбежавшим слугам.

Пока король ополаскивал руки в серебряной миске, пока, улыбаясь, помогал умыться Марго, и даже галантно протянул ей полотенце, прелестную лужайку успели подготовить к королевской трапезе: застлали ковром, уложили на него белые скатерти, уставили изысканными блюдами, в серебряном ведерке со льдом принесли пару бутылок игристого вина из Шампани.

Поблагодарив ловчего, король провел Марго на преображенную полянку.

Герцогиня ди Лима бесцельно бродила вокруг большого ковра, поглядывая в сторону соседней лужайки. Место, выбранное для Людовика главным ловчим, слишком напоминало альков, чтобы можно было пройти туда без приглашения короля. А Людовик с истинно королевской невозмутимой небрежностью не реагировал на все ее попытки обратить на себя внимание, как она не крутилась, задевая ветки в окружающем полянку кустарнике. Он никак не замечал прекрасную испанку, увлеченный беседой с Марго.

В конце концов герцогиня потеряла надежду получить приглашение короля к завтраку, презрительно усмехнулась, вздернула высокомерно подбородок, будто не она только что вела себя, как последняя втируша, и оценивающим взглядом обвела, выбирая для себя место, большую поляну, превратившуюся в огромный обеденный стол, за которым, наподобие римлян, возлежали придворные.

Ее внимание привлекла живописная компания молодых кавалеров, окруживших герцогиню де Шеврез. Кто-то полулежал в ногах весело смеющейся Мари, кто-то склонялся над ней с салфеткой в руке, изображая слугу, а рядом сидел красавец де Шатонеф, доверенный человек кардинала, член Государственного совета, хранитель государственной печати и, как шептались придворные, любовник Мари. Сама де Шеврез, всегда выезжающая на охоту в мужском костюме и, надо признать, носившая его с превеликим шармом, полулежала в вольной позе, подогнув под себя ногу и опираясь на локоть.

Ди Лима решительно направилась, лавируя между дамами и кавалерами, к своей единственной хорошей знакомой при французском дворе.

— Я хотела бы посплетничать с вами, — сказала она непринужденно де Шеврез по-испански.

Белокурая герцогиня бросила внимательный взгляд на черноволосую герцогиню.

— Господа, я вас не смею задерживать, — сказала она окружающим ее кавалерам, и они покорно удалились.

— К вам это тоже относится, мой друг, — мило улыбаясь, сказала она де Шатонефу.

Тот неохотно поднялся, поклонился, бросил неприязненный взгляд на герцогиню ди Лима и ушел.

— Кажется, я приобрела недруга, — заметила испанка. — Не стану утверждать, что я в отчаянии. Ваш красавец де Шатонеф слишком слащав. Если быть откровенной, я поражаюсь вашему выбору, дорогая Мари.

— Временами я и сама поражаюсь своему выбору, Агнес.

— Значит ли это, что он продиктован обстоятельствами? — ди Лима намекала на то, что приближенный к кардиналу член Государственного совета де Шатонеф может оказаться очень полезным источником информации.

— Разве я похожа на женщину, которая в своих предпочтениях руководствуется чем-либо иным, кроме чувств? — спросила де Шеврез с улыбкой, прямо противоречащей ее словам.

Красавец, острослов, бретер де Шатонеф обладал еще одним достоинством, которое черноокая герцогиня еще только начинала ценить в людях: он был политическим игроком до мозга костей, а будучи истинным французом, часто опирался для реализации своих амбиций на женщин. Как член Государственного совета, он варился в самом пекле французской внутренней и внешней политики и в этом качестве был бесценен для Шеврез. Белокурая герцогиня, к тридцати годам испытавшая все утехи любви, — говорили, что из ее любовников можно было бы составить целый гвардейский полк! — открыла для себя, что нет на свете ничего увлекательнее, чем тонкая политическая интрига, когда разговоры иносказательны, недосказаны, и все может измениться в любую минуту. По некоторым признакам де Шеврез поняла, что ее испанская подруга только вступает в этот мир тайн, интриг, заговоров, и снисходительно улыбнулась.

— Садитесь, дорогая Агнесс, не стойте, не привлекайте к себе внимания нашего жадного до сплетен двора.

Ди Лима непринужденно опустилась рядом с белокурой герцогиней.

— Король не пригласил меня к трапезе, он делит ее с моей племянницей, дорогая Мари, и я, признаться, немного растеряна. Как прикажете это понимать?

— Только как признак восхождения новой звезды при нашем дворе. И ничего особо удивительного в том нет. Ваша племянница очаровательна.

— Но вы сказали “особо удивительного”, Мари.

— Я полагаю, что, провожая вас, ваш родственник (Ди Лима сразу же поняла, что де Шеврез имела в виду первого министра Испании Оливареса) не скрыл от вас, что наш король оказывает несколько странное предпочтение мужчинам? Впрочем, следовало бы сказать “оказывал”, — задумчиво протянула белокурая герцогиня.

— Мой родственник не был столь категоричен в своих суждениях.

— Странно, — удивилась де Шеврез. — Насколько мне известно, дон Оливарес всегда прекрасно осведомлен обо всем, что происходит на Сене.

— Если бы он был в этом убежден, я бы не оказалась здесь. Видимо, он сомневался.

— Что же дало пищу сомнениям?

— Письма, в которых флорентийка описывает дочери, как ревнует король Анну к кардиналу и к принцу Гастону. Согласитесь, ревность иногда бывает предтечей любви.

— Но я заметила, что вы нисколько не расстроены успехом племянницы.

— Да?

— Более того, я обратила внимание, что вчера во время охоты вы все время несколько потерянно оглядывались.

Щеки чернокудрой герцогини слегка порозовели.

— Я не ошиблась? Вас волновало, почему не видно в конвое короля одного мушкетера?

Ди Лима покраснела, опустила глаза и едва заметно кивнула.

— Не смущайтесь, Агнесс. Я наблюдательна, а повадки милейшего Арамиса хорошо изучила. И не хмурьте ваши прекрасные смоляные бровки, мы с ним давно уже друзья. Просто друзья. И все, что вам рассказали о некой Мари Мишон, кануло в Лету. Если уж опасаться, что кое-какие угольки все еще тлеют в его сердце, то надобно думать о Камилле де Буа-Трасси! — и де Шеврез звонко рассмеялась. — Я была готова прозакладывать сто пистолей против одного ливра, что они тлеют, но когда увидела, как целеустремленно его вороной скачет вслед за вашей белой кобылкой в чащобу леса… — бывшая Мари Мишон не договорила и лукаво улыбнулась.

— Вы видели? — не нашла ничего лучшего, как спросить ди Лима.

— Конечно. Не смущайтесь. Охоты для того и придуманы, чтобы возникали романы.

— Я не смущаюсь, Мари. Меня мучает совсем иное. Понимаете… — ди Лима в нерешительности умолкла.

— Говорите, Агнесс.

— Когда желанные слова признания уже готовы были сорваться с его губ, он вдруг… вдруг… — повторила ли Лима, и ее губы, по-детски обиженно дрогнули, — он воззрился на солнце, что-то пробормотал, вскочил на коня и ускакал. И я с того времени его больше не видела!

— О-ла-ла, милая Агнесс. Вот что вас тревожит! Не волнуйтесь, с ним это бывает.

— Что это?

— Припадки благочестия. Или о благочестии следовало бы говорить “приступы”?

— Я не поняла, Мари.

— Иногда он в самый неподходящий момент вспоминает о Господе и исчезает, чтобы вымолить у него прощение за грех, который он еще только собирается совершить.

— О, мой Бог! — только и смогла вымолвить ди Лима.

Де Шеврез с любопытством разглядывала испанку. В свое время знакомство с герцогиней, тогда еще только что покинувшей монастырь скромной девушкой из обедневшего старого рода, быстро переросло в дружбу. В Мадриде удивлялись дружбе принцессы из гордого дома Роанов и дочери обычного идальго, правда, ведущего свой род от одного из рыцарей прославленного Сида Компеадора. Принцессу забавляла ревность и неистовость, проявляемая Агнесс в борьбе за внимание юной инфанты Анны, известной в Европе, как Австрийская, потому что происходила она из дома австрийских Габсбургов. Вскоре сватовство, затеянное Марией Медичи, матерью короля Франции Людовика XIII, увенчалось успехом, шестнадцатилетняя Анна стала королевой Франции и уехала с мужем, своим ровесником, в Париж. В их свите возвращалась во Францию и Мария де Роан. В Париже она вышла замуж за герцога де Шевреза, одного из принцев Лотарингского дома, и стала единственной подругой и поверенной Анны, а юная Агнесс осталась в Испании. По просьбе Анны, ей было обещано место фрейлины при дворе Изабеллы, сестры короля Франции Людовика и жены наследника испанской короны Филиппа. В следующий приезд в Мадрид де Шеврез встретила уже совершенно иную женщину. Сильную, уверенную в себе, вкусившую богатство. Ее родственник, епископ Оливарес, стремительно поднимался к власти по извилистым лестницам Эскуриала. Он выдал Агнесс за бывшего вице-короля далекой испанской колонии Перу и к свадьбе добился для него титула герцога Лимского — пустой, но громкий титул!

На первый взгляд, положение двух герцогинь на светской лестнице уравнялось. Но только на первый взгляд. Лотарингский дом вел свое происхождение от Карла Великого и был в родстве со всеми династиями Европы. А предки новоявленного герцога ди Лима были упомянуты в испанских хрониках только два века тому назад, в связи с каким-то малозначительным эпизодом.

Тем не менее, дружба возобновилась.

Это и позволило двум красавицам вести разговор, откровенный настолько, насколько он мог быть между двумя женщинами.

— Но признаюсь вам, Агнесс, меня тоже кое-что заинтересовало в связи с нашим милейшим Арамисом. Понимаете, я целый день не видела ни его, ни его друзей, тоже мушкетеров.

— Портоса и д'Артаньяна?

— Вы их уже успели узнать? Добавьте еще к ним Атоса. Эта четверка неразлучна последние годы.

— Разве я вам не рассказывала? С шевалье д'Артаньяном я познакомилась в первые дни моего приезда в Париж. Он оказал мне важную услугу.

И герцогиня поведала историю появления лейтенанта мушкетеров в ее доме.

— Вы уверены, что ваша племянница произвела на него впечатление?

— О да, сразу же, буквально в одно мгновение! Это было так заметно.

— Бедный д'Артаньян… — де Шеврез покосилась в сторону лужайки. — Его первое увлечение, мадам Бонасье, очаровательная, надо сказать, горожанка, погибла…

Рассказывая, герцогиня плотоядно оглядела принесенные слугами блюда, выбрала запеченный бок молодого кабанчика и с ловкостью, сделавшей бы честь иному шеф-повару, принялась разделывать его острым, хищно изогнутым дамасским кинжалом, отделяя слой тонкого, еще не окрепшего к осени жира.

Ди Лима с завистью следила за Шеврез.

Успокоительные слова о привычках Арамиса облегчения не принесли, легкая болтовня немного раздражала, хотелось вернуться к разговору о мушкетере, расспросить, но герцогиня не знала, как это сделать, чтобы милейшая Мари не поняла, что она без ума от Арамиса и вот-вот потеряет голову от любви. Она схватила кубок, крупными глотками осушила его, вино ударило в голову, она, не глядя, подняла кубок, уверенная, что слуга заметит это и наполнит его вторично, как вдруг ее внимание привлекло странное поведение Мари. Та чуть приподнялась с подушек и делала едва заметные знаки кому-то в дальнем конце поляны. Герцогиня проследила за ее взглядом и обнаружила, что появилось новое действующее лицо. Это был тонкий, как хлыст, юноша в костюме пажа цветов дома Шеврез. Он держал за повод взмыленного коня и о чем-то расспрашивал слугу. Получив пояснения, он бросил слуге повод и уверенно направился в их сторону. Заметив герцогиню, продолжавшую подавать ему знаки, паж ускорил шаги. Когда он приблизился, ди Лима поняла свою ошибку — это был не паж, а девушка, переодетая в мужской костюм. Кое-кто из охотников тоже это понял, и один даже попытался ущипнуть ее за аппетитную попку, обтянутую узкими штанами для верховой езды. Она погрозила шутнику хлыстом и мило улыбнулась.

— Это Китти, моя старшая камеристка, — непринужденно заметила де Шеврез, отвечая на невысказанный вопрос испанки. — Что случилось, Китти?

Девушка подошла и ловко раскланялась на мужской манер перед незнакомой дамой. Вблизи она оказалась прехорошенькой, с блестящими карими глазами, в которых светились ум и ирония, что объясняло ее высокое положение при маленьком дворе герцогини и независимое поведение здесь, на охотничьем бивуаке. Повинуясь знаку своей госпожи, она села рядом с ней и быстро заговорила по-английски.

Ди Лима в который раз укорила себя за то, что поддалась высокомерию испанцев, не признающих чужих языков. Она и французский знала только потому, что была в свое время фрейлиной бывшей французской принцессы.

Де Шеврез что-то односложно ответила камеристке, и Китти достаточно громко выпалила длинную фразу. Герцогиня ди Лима смогла расслышать несколько раз повторенное “Шатонеф” и “ куин”. Последнее. Слово, она знала, “королева”.

— Простите, Агнесс, Китти вас не знает, кроме того, как англичанка, она предпочитает сложные вещи излагать на своем родном языке. Пока это еще секрет, и если вы приблизите ко мне ваше ушко, я поделюсь им с вами. Впрочем, через несколько часов он будет известен всем… — Голубоглазая герцогиня склонилась к черноокой и прошептала:

— Красный герцог получил почту, насколько я понимаю, из Компьена. Старой королеве удалось каким-то образом бежать. Она спустилась по веревочной лестнице с третьего этажа, это в ее-то возрасте! Сейчас она, скорее всего, уже пересекла бельгийскую границу и находится на пути в Брюссель. Там, как вам, несомненно, известно, находится тетка вашего короля, инфанта Изабелла, — Шеврез заглянула пытливо в глаза приятельницы. — Удивительное совпадение, не правда ли, милая Агнесс?

Де Шеврез гибко поднялась с подушек. По выражению ее лица нетрудно было понять, что полученные известия ее крайне взволновали. И, тем не менее, она не удержалась и пустила чуть приправленную ядом иронии стрелу в сторону испанки, вспомнив то пренебрежение, с которым та отнеслась к мсье де Шатонефу:

— Вот видите, Шатонеф может сослужить службу своей даме, даже отсутствуя.

Ди Лима не сразу поняла ее.

— Китти в прекрасных отношениях с его доверенным секретарем, — объяснила Мари.

Ди Лима никак не прореагировала на легкую шпильку. В уме она стремительно перебирала возможности, отрывающиеся перед испанской партией в связи с побегом королевы-матери.

— Я еду в Париж, — сказала Шеврез.

Китти, не дожидаясь указаний, встала и отправилась отыскивать карету герцогини, чтобы распорядиться об отъезде.

— Советую ехать и вам. Как только новость распространится, здесь будет сущий сумасшедший дом. Я предлагаю вам место в своей карете. Если получится так, что вы отправитесь не с королем и племянницей, ваше путешествии затянется на долгие часы и пройдет в ужасной толкучке и пыли, поверьте моему опыту.

Первым побуждением герцогини было принять предложение де Шеврез, но потом она подумала, что, скорее всего, короля будет сопровождать эскорт мушкетеров так же, как это происходило, кода он выезжал на охоту, а значит, во главе эскорта поедут де Тревиль и д'Артаньян, а в первом ряду, как и по дороге сюда, будет ехать Арамис. И она сможет поглядеть ему в глаза!

Ди Лима осталась.

Все произошло именно так, как предсказывала де Шеврез.

Герцогиня не уловила того момента, когда известие получили принцы: младший Конде и граф де Суассон, бастард Генриха IV. Но буквально через полчаса словно стадо быков промчалось по великолепным коврам и скатертям, давя, расплескивая, разбрасывая все на своем пути к каретам и лошадям. Последним появился король. Его лицо выражало крайнее неудовольствие, но никак не удивление по поводу столь поспешного и стремительного отъезда своих придворных. Обслуга короля, прекрасно знающая своего господина, поняла: скорее всего, он получил известие гораздо раньше и не пожелал нарушать столь удачно для него складывающуюся охоту, а негодует из-за того, что придворные посмели раньше него уехать в Париж.

Но герцогиня еще недостаточно хорошо знала Людовика, чтобы читать у него по лицу, да она и не наблюдала за ним. Ее глаза тщетно вглядывались в несуетливо выстраивающихся в привычные ряды мушкетеров. Ни д'Артаньяна, ни Арамиса, ни Портоса среди них не было.

В Париж она вернулась среди последних участников охоты.