На улицах кучками собирались люди. Студенты стояли без шапок, на ходу читали газету, окаймленную траурной рамкой. Умер Лев Николаевич Толстой… Вася, держа и руке шапку и газету, остановился у двери арсеньевской квартиры.
«Знают или не знают?» - подумал он, пряча в карман газету. В последние дни девочки то и дело бегали за бюллетенями, волновались и чуть не плакали.
«Нервные такие девчонки… Если еще не знают о смерти Льва Николаевича, то, может, мне удастся осторожно подготовить.» - решил Вася.
Входная дверь была не заперта, внутренняя лестница вела на второй этаж, дверь в коридор тоже оказалась открытой. Шагая через три ступеньки, Вася дошел до верхней площадки, остановился, прислушался… До него донесся чей-то жалобный голос, повторяющий нараспев одни и те же слова, прерываемые протяжным громким плачем.
«Динка воет! - сообразил Вася. - Сейчас она расстроит Алину, Мышку… Главное, Мышку… Девочка и так слабенькая… Ах ты, исчадие ада…» - с раздражением подумал Вася, шагая по коридору.
Навстречу попалась Маруся.
- Идите скорей, Васю, бо так порасстраивалысь наши… - махнув рукой, сказала она.
Вася сердитым рывком открыл дверь и остановился на пороге. Согнувшись, как старушка, и раскачиваясь из стороны в сторону, Динка сидела на полу около кушетки и, вытирая кулаками слезы, громко причитала:
- Ой, Волженька, Волженька… Голубонька моя, Волженька, зачем же мы сюда заехали?
Около стола стояла Алина. Лицо у нее было серое, как после бессонной ночи, но глаза сухие, строгие. Она поддерживала стакан, из которого, цокая зубами о края, пила Мышка. Около девочек, бледный и растерянный, стоял Леня. Вася бросился к Мышке, взял из рук Алины стакан воды и, срывая на ней свое раздражение, сурово сказал:
- Что вы здесь развели? Ведь вы же старшая! Стыдно! Выпейте, Мышка! Выпейте, голубчик! И возьмите себя в руки, нельзя же так… - ласково обратился он к расстроенной Мышке.
- Вася… Он так мучился… Так болел… Столько книг написал… и… умер… - послушно глотая воду, жалобно говорила Мышка.
- Ой, Волженька, Волженька… Он и «Ваньку Жукова» написал… и «Бог правду видит…» - подвывала Динка.
- «Ваньку Жукова» не он написал… это Чехов… ты никогда ничего не знаешь, - упрекнула сестру Алина.
- Ну, выпейте еще… Выпейте еще глоточек, Мышенька… - несвойственно ласково упрашивал Вася, заглядывая в серые глаза девочки.
Динка на одну минутку перестала причитать и, подняв голову, с живостью спросила:
- А Чехов? Чехов жив?
- Чехов уже давно умер… - не глядя на нее, ответила Алина.
- Как? Значит, и «Ваньку Жукова»… - Динка схватилась за голову: - Ой, Волженька, Волженька… Сердце у меня разрывается… Все писатели умерли…
- Леня! - в бешенстве крикнул Вася. - Выведи сию минуту отсюда эту плакальщицу! Марш отсюда, безобразница эдакая! - топнул ногой Вася.
Но Леня неожиданно вырос перед ним и, сцепив над переносьем свои черные брови, хмуро сказал:
- А что ж она, хуже других, что ли? Ей тоже жалко… - и, обняв подружку за плечи, молча увел ее в свою комнату.
По коридору застучали каблучки Марины; Вася с облегчением поставил стакан.
- Мама! Мамочка!
Откуда-то из-под руки Лени вывернулась Динка, и все три девочки бросились к матери:
- Умер… Умер…
Марина обняла всех троих, прижалась щекой к их пушистым головам и с глубоким чувством сказала:
- Ну, что ж делать… Он уже был старенький… Он уже не страдает…
Вася молча наблюдал эту сцену, и против его воли какие-то смешанные чувства печали, нежности и глубокого уважения к этой семье охватывали его душу.
- Лев Николаевич оставил нам бессмертную память… Мы будем читать его книги… Все плачут сейчас… Вся Россия… Что же делать, что делать… Люди умирают… А вспомните, сколько погибло революционеров, сколько честных, бесстрашных людей… Сколько гибнет их сейчас в тюрьмах и ссылках…
Марина говорила, и проникновенный голос ее оказывал на девочек тихое, успокаивающее действие.
И когда Мышка, оторвавшись от матери, грустно спросила: «Мамочка, а почему писем от Кати так долго нет?» - Вася на цыпочках прошел в комнату Лени и, схватившись за голову, шепотом сказал:
- Честное слово, Леонид, не удивляйся, если в одни прекрасный день я сяду рядом с этой твоей Макакой и начну причитать: «Ой, Волженька, Волженька…»
Но Леня не расположен был шутить.
- С ними каждый человеком станет, - мрачно заявил он.