«Создал бог тебя, о солнце, всемогущею рукою,

Без тебя любая радость людям кажется бедою,

Но вблизи ты нас сжигаешь дивной силой огневою…

Сонмы звезд тобой гордятся и любуются тобою!

Всякий, кто тебя увидит, обезумеет от страсти,

Соловьи трепещут, роза, у тебя одной во власти!

Все цветы вокруг увяли, да и я теперь в напасти:

Сердце, бедствуя в разлуке, разрывается на части.

Тяжело мне, бог свидетель, о любви писать моей!

Что, однако, мне поделать, если нет пределов ей?

В сердце черные ресницы проникают все сильней.

Не лишай меня рассудка, помоги и пожалей!

И пока ты мне ответа не пошлешь по доброй воле,

Чтоб лишить меня надежды иль помочь в несчастной доле,—

До тех пор, изнемогая, не умру я поневоле.

Жизнь иль смерть, реши скорее! Я страдать не в силах боле!»

Как обычную записку, без особого вниманья

 Автандил в своем покое прочитал ее признанья.

Он сказал: «Фатьма не знает, каковы мои желанья.

Я ль сравню ее с любимой, позабыв мои мечтанья?

Не чета вороне роза! Непристойна эта связь!

Но еще не пел над нею соловей, воспламенясь!

Все дурное и бесплодно и противно, словно грязь.

Что за вздор она мне пишет? И откуда дурь взялась?»

Но потом он так подумал: «Посреди чужого люда

Я один себе помощник, одному же в мире худо.

Чтоб вернуть страдальцу-другу то потерянное чудо,

Обо всем ином на свете должен я забыть покуда.

Эта женщина привыкла, принимать к себе гостей,

Видеть множество приезжих, слышать множество вестей.

Если я, испепеленный, повинуюсь нынче ей,

Может быть, она поможет мне по прихоти своей.

Ведь коль женщина полюбит, к нам она при первом слове

Рада будет прилепиться, как уток к своей основе,

Все расскажет, разболтает… Ей позор и стыд не внове.

Видно, мне не подобает уклоняться от любови.

Под несчастною звездою не добьешься ничего.

То, что нужно, — не имею, а иное — для чего?

Мир — как сумерки ночные, тьма наполнила его.

Что содержится в кувшине, то и льется из него!»