И писал я, созерцая это дивное посланье:

«О луна, как может солнце превзойти твое сиянье?

Пусть тебя не опечалит ни одно мое деянье!

Как во сне я, и не верю, что прошло мое страданье!»;

Я сказал Асмат: «Не в силах ничего писать я боле!

Ты скажи ей: «О царевна, ты как солнце в ореоле!

Ты меня вернула к жизни, исцелив от тяжкой боли!

Я служить тебе отныне по своей желаю воле!»

И опять сказала дева: «Осторожен будь, мой брат!

Если ты проговоришься, сам ты будешь виноват.

Ты прикинуться обязан, будто любишь ты Асмат, —

Так велит тебе царевна, чтоб ты мог проникнуть в сад».

Показалось мне разумным то, что дева говорила, —

Состязаться с ней не может и небесное светило,

Свет дневной ее сиянье в сумрак ночи превратило,

И Асмат ее заветы мне послушно повторила.

Дал Асмат я самоцветов в чаше золота литого.

«Не возьму, — она сказала, — подношенья дорогого!»

Лишь колечко весом в драхму приняла, промолвив слово:

«Пусть останется на память от безумца молодого!»

Так копье она из сердца извлекла рукой своей,

И ушла, и погасила жар губительных огней.

И к столу я возвратился, и обрадовал гостей,

И немалыми дарами одарил своих друзей.