Хотя корпус санатория, с уютной генеральской палатой в нем, уже был рядом, однако входить на его территорию Хейди не торопилась. Усевшись на один из валунов у края речного обрыва, она забросила ногу на ногу и, обхватив руками колено, долго раскачивалась, словно в кресле-качалке. Власов чувствовал, что Хейди хочет сообщить ему что-то очень важное, но не решается.

– Произошло что-то такое, о чем мне пока что не положено знать? – спросил генерал, прохаживаясь неподалеку от валуна.

– Дело вот в чем, мой генерал генералов: мне удалось разыскать ту женщину, вашу личную повариху, Марию Форотофу.

– Воротову, – машинально уточнил Власов, останавливаясь в двух шагах от Хейди.

– Именно так я и хотела произнести.

– Так вы с ней встречались?!

– Наша первая встреча длилась всего две-три минуты, в присутствии офицера СД. Мы даже ни о чем не успели поговорить, да, по-моему, Воротова даже не успела понять, с кем она разговаривает. На все мои вопросы она отвечала вопросом: «Кто вы такая? Кто вас ко мне прислал?» И поскольку я затруднялась с объяснениями, то бывшая повариха отказалась от беседы со мной.

– Меньше всего мне хотелось, что эта встреча когда-либо произошла, – признался Андрей. – Но еще меньше мне хочется, чтобы из-за меня эта женщина пострадала. Причем пострадала совершенно невинно.

– Ну, не думаю, чтобы так уж невинно. Кое-какой грех за ней все-таки водится.

– Он водится за каждым из нас, – огрызнулся командарм.

– Речь идет о сугубо женском грехе. И, ради бога, не стоит уговаривать меня, Андрэ. Если бы я намеревалась казнить ее, то давно казнила бы. Пока же, наоборот, попросила своих друзей из СД и гестапо, насколько это возможно, облегчить ее участь.

Услышав это, Власов простодушно повертел головой, давая понять, что потерял последнюю нить логики поведения этой женщины.

– Наверное, она все же поняла, кто ты.

– Или кто-то из офицеров подсказал. Как бы там ни было, а сразу же после нашей встречи Марию куда-то перевели. По слухам, ее перебросили в Восточную Пруссию, то ли в лагерь, то ли в разведшколу. Очевидно, командование вермахта не хотело, чтобы вы встречались с ней, Андрэ.

– В штабе побаивались, что это осложнит наши с вами отношения, в стремени, да на рыс-сях. Однако не будем об этом. Итак, что происходило дальше?

– Я попросила своих надежных людей отыскать ее еще раз. Но сделать это очень деликатно. Могу сказать, что занимались поисками друзья моего брата, которые были предупреждены и понимают ситуацию.

– Зря вы все это затеяли, зря! – нервно прошелся Власов по самому краю осыпи. Это было настолько опасно, что в какое-то мгновение Хейди приподнялась от напряжения и проследила, как беспечно он марширует по краю гибели.

– До сих пор я ничего не делала зря, – парировала Хейди, – для этого я слишком горько научена жизнью и достаточно прагматична.

– Зачем вам это понадобилось, в стремени, да на рыс-сях?

– Только для того, чтобы вы опять могли встретиться с ней, Андрэ.

– А зачем мне встречаться?! К тому же сразу напоминаю, что не просил вас организовывать никаких встреч ни с ней, ни с кем бы то ни было из своих бывших сослуживцев.

– Вы не настолько глупы, чтобы приставать ко мне с подобными просьбами. К тому же, насколько мне известно, не склонны к самоубийству. – Хейди вновь иронично взглянула на Власова и отвернулась, нацелив взгляд куда-то в долину. – Даже в тех случаях, когда всякий уважающий себя генерал вермахта неминуемо воспользовался бы личным оружием.

– Не так уж много их воспользовалось, судя по тому, сколько оказалось в плену, – решительно парировал Власов, хотя и понимал, что это не достойно генерала.

– Я подчеркнула: «Уважающий себя», – спокойно уточнила вдова. – Ведь воспользовался же личным оружием мой муж, – продолжала хладнокровно мстить Андрею, – предпочтя позору плена благородную смерть.

– Ну, знаете… – поиграл желваками Власов. Последнее замечание он воспринял, как генерал любой армии мира, – словно пощечину посреди бала. – Я перешел на сторону Германии, чтобы сражаться за освобождение своей Родины. Пустить себе пулю в лоб я всегда успею, в стремени, да на рыс-сях.

– За освобождение? – уже откровенно издевалась над ним Хейди. – Как мило! Не забудьте сообщить об этом фюреру – если только снизойдет до встречи с вами. Он будет счастлив узнать, ради чего – по вашему мнению – на Восточном фронте гибнут лучшие его дивизии.

«Ну и нажил же ты себе врага! – ужаснулся Власов, понимая, что конфликт зашел слишком далеко. – Уж с кем с кем, а с этой женщиной надо быть осторожнее».

– Если моя встреча с фюрером состоится, я скажу ему то же самое, что сказал вам.

– И потом, я не уверена, что вы действительно перешли на сторону Германии. Впрочем, я увлеклась, – неожиданно прервала она монолог в самом устрашающем месте. – Вернемся к Марии Форотофой, – когда Хейди волновалась, русский звук «в» давался ей с особым трудом, – и к вам. Но, прежде всего, к этой вашей, как это у вас там называлось? Ага, к «походно-полевой баб-пфьонке».

– Вот именно: «баб-пфьонке», – грустно улыбнулся Власов, доставая портсигар.

Знал бы он, что Хейди тянет его в горы, на эту святую красоту, ради такого допроса, он, конечно же, попытался бы сбежать в Дабендорф еще вчера. Но кто бы мог предположить, что эта красавица окажется похлеще целого штата присматривающих за ним гестаповцев и СД-эсовцев.

Власов так и не закурил. Измяв и выбросив папиросу, генерал несколько раз прошелся мимо кострища, и Хейди казалось, что он вот-вот скажет ей что-то очень резкое и оставит ее здесь одну. Но вместо этого Андрей уселся на один из валунов, и, обхватив голову руками, впал в забытье.

– Наполеон перед Ватерлоо, – с ироничной жалостью к нему прокомментировала Хейди. Налетевший ветер ерошил ее волосы, превращая голову в воронье гнездо. – Он, видите ли, решается!

– Решается на что?

– Как на что? Идти или не идти к своей баб-пфьонке Форотофой, – первой поднялась Хейди.

– Стоп-стоп. Не нравится мне весь этот разговор. Она что, уже здесь?!

– Вполне возможно. Я специально увела вас из санатория и морочу вам голову, ожидая, когда ее доставят.

– Позвольте, но ведь несколько минут назад вы говорили, что ее еще вроде бы только разыскивают.

– Разве? Странно.

В ту же минуту из долины, которая подходила к строениям санатория, донеслись звуки автомобильного мотора.

– Судя по всему, это как раз и везут вашу «баб-пфьонку Форотофу», – произнесла Хейди, проследив, как легковая машина скрылась по ту сторону здания, где обычно останавливался транспорт, которым прибывали отдыхающие. Вышел ли кто-либо из нее, этого Хейди и Власов видеть не могли.

– Уму непостижимо!

– Ничего не поделаешь, придется постигать, мой генерал генералов, – с нежной мстительностью посоветовала ему Хейди, решительно направляясь к тропе, ведущей к главному корпусу. – Встретитесь со своей Форотофой, побудете с ней, посоветуетесь, а потом уже будем окончательно решать.

– Странная вы баб-пфьонка, – мрачно и почти оскорбленно ухмыльнулся Власов. – Какого дьявола вы заварили всю эту бурду, да еще и после помолвки? Ведь можно было выяснить все это до нее, в стремени, да на рыс-сях.

– Какой смысл выяснять? Ведь до последнего дня у меня не было уверенности, что вы всерьез намерены жениться на мне. Вот теперь, когда вы официально объявили об этом, можно и столь же официально проверить искренность ваших намерений.

– А если я предпочту остаться со своей «баб-пфьонкой Форотофой»? – спросил Андрей, тоже поднимаясь. – Что тогда вы скажете своим Биленбергам, происходящим от грюнвальдских рыцарей?

С минуту Хейди молча ступала по тропинке впереди него. Казалось, она занята только тем, чтобы внимательно смотрела себе под ноги, и вообще, передвигалась с такой роковой нерешительностью, словно пребывала на заминированном поле.

– Тогда я, очевидно, буду чувствовать себя столь же неловко, как вы сейчас. С той только разницей, что судьей вашей неловкости являюсь я одна, а судьей моей – окажется добрая половина командного состава войск СС, всех, кто знал и знает меня, моего мужа, весь наш род.

Власов уважительно и в то же время виновато помолчал. Это он, для немцев – человек без рода-племени, мог не волноваться за свою репутацию несостоявшегося жениха. У Хейди все выглядело намного сложнее.