Это была их прощальная прогулка. В штабе генерала Гелена решили, что опасность ареста Власова миновала, поэтому командарму следовало возвращаться в Берлин и заниматься своим Русским освободительным движением.

Еще несколько дней назад командующий РОА встретил бы это «изгнание из Эдема» с огромным облегчением человека, который и так потратил массу времени впустую. Но теперь он вдруг почувствовал то же самое, что обычно чувствовал всякий фронтовик, так и не успевший насладиться тыловыми прелестями краткосрочного отпуска. И формулировалось это чувство всей философской глубиной старой житейсткой мудрости: «А куда, собственно, торопиться?!»

– Вам не кажется, Андрэ, что между постелью и политикой мы должны изыскивать нечто третье? – Власов не знал о нравоучительных диспутах, происходивших в последние дни между Хейди и ее матерью, поэтому вопрос показался ему настолько же философским, насколько и некстати храбрым.

– На чем бы мы с вами, доктор Хейди фон Биленберг, ни остановились, так или иначе оно будет относиться то ли к постели, то ли к политике. Весь тот рай посреди войны, который мы с вами устроили себе, возможен только на таких условиях.

Солнце заползало в просвет между двумя мрачными вершинами, разгораясь в нем, словно костер колдуна – в пещере.

Они лежали на небольшой, окруженной орешником поляне, и страсть, зарождавшаяся в их объятиях, разгоралась вместе с пламенем вещего колдовского светила. Жара наконец-то спала, затихли голоса бродивших неподалеку мальчишек, и горная расщелина, в которой нашли приют эти двое, постепенно наполнялась блаженственной тишиной и столь же блаженственной прохладой.

Санаторное бытие все ощутимее томило Власова, и он вырывался из стен «Горной долины», будто из-за колючей проволоки концлагеря, чтобы здесь, на склонах невысокой гряды, развеивать ностальгию и приглушать все еще напоминавший о себе комплекс невольника.

– Это действительно рай, – Хейди шаловливо оттолкнула Андрея, улеглась на спину и потянулась, призывно приподнимая едва прикрытую тонкой розоватой кофточкой грудь. – Но почему «посреди войны»? Почему определять следует именно так? Почему не посреди мира? Посреди всего мира, воюющего и невоюющего; посреди всего сущего… Который мы должны изменить. И начать с того, что изменить представление о вашей России, о Германии, о самой Европе. Но, прежде всего – нашей с вами России, мой генерал генералов.

– И все это должны сделать мы с вами, Хейди?

– А почему бы не попытаться? Этого же стремились достичь генерал Франко и этот ваш генерал, как там его?.. – она сморщила лоб и умоляюще посмотрела на Власова. Но тот понятия не имел, о ком Хейди завела речь. – Неужели вы не в состоянии вспомнить?

– Генерал Краснов?

– О нет, Краснофф – это мелковато, – по-русски произнесла она, брезгливо как-то сморщив свой носик. – Я имела в виду генерал Денникофф.

– Деникин, что ли? – иронично осклабился командарм. – Господи, только не сравнивай меня с этим твоим «Денникоффым».

– Почему? Завидуете ему? Или он вам? – совершенно серьезно поинтересовалась Хейди.

– Какая к черту зависть?!

С именем Деникина у него, бывшего красного командира, ассоциировалась вся Гражданская война. Очевидно, поэтому Власов так трудно шел на контакты с бывшими белогвардейцами, так осмысленно не доверял им и так бессмысленно всех их подозревал в стремлении сорвать формирование полноценной освободительной армии. Но как он мог объяснить это Хейди, да и нужно ли было вводить ее в мир своих симпатий, страхов и подозрений?

– Понятно, в вашем представлении этот Денникофф слишком незначителен.

– Слишком, – подтвердил Андрей.

– Если вы, господин командующий, считаете кого-то из великих «слишком незначительным», говорите об этом прямо. Я пойму. – Власов недоверчиво взглянул на Хейди, пытаясь уловить в ее голосе и выражении лица какие-то следы издевки, но так и не обнаружил их. – Ясно, что вам это нужно для самоутверждения, генерал.

Рука Власова, доселе блуждавшая по ноге женщины, наткнулась на одну из величайших человеческих тайн и замерла. Укладывая Хейди рядом с собой на плащ, генерал готов был наброситься на нее, однако слова, которыми женщина «охлаждала» его, способны были, как оказалось, открыть в этой немке нечто более сокровенное, нежели он мог добиться своим мужским натиском и минутной страстью. В рейхе у него появилась не просто смазливая женщина, но и влиятельная мудрая единомышленница – вот что было самым важным.

– Не отрицаю, мне еще нужно самоутвердиться, – приостановил он свои ласки, отдавая предпочтение не столько физическому, сколько духовному единению. – Но, самоутверждаясь, я забочусь не о том, как бы низвергнуть былых полководцев-кумиров, а о том, как заполучить солдат и офицеров, в том числе и бывших белых, для собственной армии.

– Вы абсолютно правы, генерал Андрэ: чтобы заявить о себе как о военачальнике, вовсе не обязательно унижать великих предшественников. Вряд ли кто-либо способен будет понять вас так, как понимаю я, Андрэ.