Дьоллох не дождался сестренки, уснул. Илинэ не стала будить усталого брата. Матушка, пряча глаза и вздыхая, сообщила о визите родичей Кинтея.

– Надменные, кичливые люди. Надеюсь, потому не растрезвонят об отказе, не станут парня бесславить. Обижал в детстве, а вот поди ж ты, как повернулось. Но, может, ошиблась я, и нынче люб он тебе?

– Не люб, – Илинэ обняла толстую матушку, расстроенную разговором с нежданными гостями и руганью под конец. Лахса понюхала завитки на шее дочери:

– Вот и хорошо. К тому же он отцу родичем приходится в восьмом колене.

– Мне же, не Илинэ, – кряхтя, напомнил с лежанки Манихай. – Раньше девок не спрашивали – люб, не люб. От размера калыма согласие зависело. У этих-то, поди, неплохой выкуп. Кичливые – ну и что, зато не скаредные.

– Губы их солью обсыпаны, – ощерилась Лахса.

Вздрогнув от свирепой оглядки жены, Манихай закивал с благостной улыбкой:

– Э-э, мало слов – невкусно, много слов – горько…

Чему радуюсь: счет сватам пошел.

Растревоженная первым сватовством к дочери, матушка принялась перебирать в укладке приготовленное прошлой весной приданое. Прозвенела бубенчиками счастливой безрукавки-стерха, колокольцами поющей постели. Переложила шапки-дохи средством от моли – сухими ветками можжевельника. Добрые вещи с нужным присловьем и знаками-оберегами помогла пошить Урана, тогда еще не совсем слабая.

У двери кто-то застучал торбазами, отряхивая снег. Лахса поспешила задвинуть укладку под нары.

– Новости есть? – весело спросила с порога дочь старейшины Айана и обшарила юрту шустрыми глазенками. «Дьоллоха ищет», – поняла Илинэ.

Не особым вниманием жаловал брат резвую Айану, с малых весен готовую сделаться стерегущим дэйбирем в его руке. Матушка почему-то раньше девчонку недолюбливала, а теперь обращалась с ней ласково. Вот тетушка Эдэринка, Айанина мать, к Дьоллоху, напротив, стала суровее прежнего.

– Есть разные новости, – приветливо сказала Лахса. – Проходи, раздевайся, Илинэ расскажет.

– А я за нею и пришла, – затараторила Айана. – Долгунча задумала гадать сегодня, зовет посумерничать. Меня отпустили. Илинэ сможет пойти? Я с собой сушеного ситнику взяла, – потрясла мягким мешком, – циновку буду плести, чтоб не праздно сидеть. Матушка дала оленью печенку и осетра печеного – угоститься всем. Илинэ, если пойдешь, что-нибудь возьми из еды. Нас много будет. Вдруг еще парни явятся…

Выдохшись, помолчала и не утерпела:

– А Дьоллох приехал?

– Приехал, приехал, – улыбнулась Лахса. – Притомился, поел да уснул.

Илинэ глянула на матушку вопросительно. Та кивнула:

– Ладно, иди. Пенок мороженых, белой колбасы кусок в туес положи. Возьми конский волос. Веревок насучишь, за беседами впрямь незаметно. Только не шибко играйте с парнями! К ночи Дьоллоха отправлю. За тобой, Айана, пришлют?

– Сами прибегут близнецы, не запылятся! – засмеялась девочка. – Им, небось, тоже погадать интересно, ведь на днях идти в лес за имеющими кровь!

Собираясь под Айанину болтовню, Илинэ расслышала, как Манихай подивился шепотом:

– Это сколько же Долгунче весен?

– Сколько б ни было, пока одна – все молодая, – ответила матушка.

– Не человек находит любовь, сама любовь рано или поздно находит, – изрек Манихай, размягченный сегодняшними событиями.

– Живой человек от любви никуда не убежит, – согласилась Лахса.

Долгунче, не обремененной семьей, нравилось собирать молодежь. Уйдя от родственников, жила одна в новой юрте. Собственное хозяйство хомусной игрой накопила. Никто ей не указ, а все же родители, отпуская дочерей на посиделки, были уверены: веселая, но строгая перестарка лишних шалостей не дозволит.

Светло горели расставленные всюду плошки. Девушки принесли с собой работу. Вили косицы из послушного ситника, собранного под осень увядшим. Расстелив на полу, тонкими волосяными веревками прошивали конские потники.

Скорее бы из облаков вполную показалась дева Луна, пособница сердечных тайн и гаданий. Не при всякой луне разрешается спрашивать духов. А после снега она должна выйти чистая и спокойная, – значит, можно. Вначале девушки будут гадать на женихов, затем парни придут пытать ответа об охотничьей удаче. В другой раз станут ворожить лишь в Месяце водяных духов, во время красного совершенства – первые ночи полнолуния.

– Говорят, будто Кинтей надумал кому-то соболей послать, – одна из девиц поделилась слушком со всеми, а сама на Илинэ лукаво зыркнула.

– Не позавидуешь той, что его суженой станет, – зевнула другая, заворачивая длиннющую косу вокруг головы, чтобы не мешала. – Больно высоко мнит о себе этот малый.

– Статный, красивый, – вступилась третья, веснушчатая. – Чем нехорош?

– А что в нем доброго-то? – покосилась длиннокосая. – Хитрый, словно лисьи глаза проглотил!

– Хитрость выгоду знает, – возразила первая. – Для семьи его будущей вовсе не плохо. Кому же он, интересно, Сюр готов приоткрыть? Есть ли эта счастливица среди нас?

Девушки засмеялись. Заоглядывались друг на друга, корча рожицы и показывая языки. Илинэ затаила дыхание. Сейчас та, лукавая, в нее пальцем ткнет! Что молвить тогда, как отшутиться, словечком не затронув неудачливое сватовство? Не то опозорит парня перед всеми, хуже слухи пойдут! А так, может, люди не узнают. Сваты Кинтею родня, самим не с руки об отказе трепать, не зря матушка сказала.

– Уж он-то, разлюбезный ваш, подлинно только о выгоде печется, – фыркнула длиннокосая. – Слыхала я, что намерен присвататься к Само́не, стадом оленьим обзавестись!

Шалуньи на время примолкли. Илинэ перевела занявшийся дух.

Имя Самоны, дочери старейшины дружественного кочевья тонготов, из посиделок в посиделки вертелось на язычках девиц и молодаек Элен. Да и как не вертеться, если отец брал девушку с собой на все соглашения, свадьбы и праздники, куда его часто приглашали. А была она славна такой красотой, что большинство мужчин старше пятнадцати весен, увидев ее, превращались в слабых, лихорадочных созданий. Становились как жеребцы, отравленные черным хвощом!

Брови у Самоны собольи, глаза – две ночи, сулящие высокое счастье, смех с колокольцами, шея белая, как новая березовая коновязь… Тут бы Дьоллоха с его умением плести узорочье слов! Не зря мать девушки, родом из одулларского племени, назвала дочь на своем языке Самоной, что значит Особенная.

– Одна знакомая тонготка матушке моей сказывала, что Самоне близнецы нашего старейшины по нраву пришлись, – быстро прошептала, зардевшись, Мэника́, ровесница Айаны.

– А ты бы, болтушка, поменьше пустомелила, – укоротила маловёсную сплетницу Долгунча.

Но раз уж задели двойнят, как по ним не пройтись?

– Кто из них приглянулся-то, или сразу оба? – хихикнула веснушчатая.

– Ох, повезет Самоне, – развеселились девушки. – Чэбдик с левой стороны начнет целовать, Чиргэл – с правой!

– Жребий кинут: одному – поцелуй, другому – от ворот поворот!

– Если мужчинам позволено брать по нескольку жен, отчего женщинам хотя бы двоих мужей нельзя?

– А ты, умница, присоветуй!

– Может, Самона станет первой многомужницей – возьмет Чиргэла старшим супругом, а Чэбдика баджей! – хохотали нескромные…

Айана не заступалась за братьев, смеялась со всеми. Хотя смешно ей, Илинэ знала, нисколько не было. Из-за тонготской красавицы у близнецов, о которых присловье ходило: «Если одного нет – другой не ест, если второй запоздает – первый не спит», недавно начались крупные разногласия.

За смехом и щебетом девушки чуть не пропустили выход девы Луны. А она уже во всей красе выплыла из-под облака – круглая, ровная, без единой щербинки в краях.

Долгунча велела вынуть припасенные гадальные кости – вычищенные набело левые лопатки двухвёсных оленей и кабарог. Посчитались, и выпало первой Айане.

Пылающие угли нагребли в большую глиняную мису, приткнули ее к шестку. Дух – хозяин огня свяжется с другими духами и божествами, вычертит на лопатке путь жениха и расскажет о его корнях. Угостишь хорошенько, так раздобрится и о будущем шепнет.

Айана положила на угли кость. Раздула их, прикрываясь ладонью от летящего пепла, и обрызгала сбоку маслом.

– Ведаешь ты обо всем, мудрый хозяин-дух. Спросить у тебя хочу! Скажи, откуда придет мой суженый? В юные луны открой красивый грядущий путь!

Долгунча с улыбкой смотрела на смуглую, худенькую девочку. Она годилась ей в дочери. Ни для кого не было секретом затянувшееся увлечение Айаны молодым певцом.

«Пусть будет малышке счастье, если и впрямь сам Дилга направил стрелу любви, – искренне пожелала Долгунча. Вздохнула, сочувствуя: – Трудно придется девахе. Искушенный джогуром никого, ничего не ставит выше своего дара…»

Возбужденные гадальщицы сгрудились над углями, знойно дымящими в пасти камелька. Илинэ пристроилась на корточках рядом с Айаной.

Наконец оленья лопатка прожарилась, треснула посередине. Широкая трещина обозначала саму хозяйку кости, большие и мелкие веточки – близкую родню. Затаив дыхание, девушки поджидали, когда сверху на конце трещины выступит петля. С какой стороны начнет закругляться, оттуда приедут сваты.

Лопатка тонко похрустывала. Петля, к Айаниному огорчению, все не показывалась. Илинэ же обратила внимание на крохотные стрелки, что навострились на верхних ветвях. Это могло быть знамением неприятностей, ждущих семью старейшины. Если не сказать хуже… И руки стиснулись от ужаса! Не поверив себе, Илинэ потерла глаза, но рисунок стал только четче: в верхнем левом, почерневшем углу открылась выжженная углем брешь. Под нею ясно проступило изображение лежащего человека… с ножом в груди!

Прикушенный палец сдержал крик… Что же делать, что делать?! Надо действовать скорее, пока пророчество, начертанное правдивым огнем, не высмотрели остальные!

Не найдя ничего лучше, Илинэ выпалила первое, что явилось в смятенную голову:

– Мышь!

Поднялся переполох, гадальщицы прыснули в разные стороны. Илинэ вскочила и, задев коленями гадальную мису, опрокинула ее. Выжаренная кость разлетелась в прах, горячая миса – в осколки… Девушки кинулись тушить раскатившиеся угли, лить на них воду. Айана в странном оцепенении продолжала сидеть у шестка. Кто-то стряхнул искры с ее начавшего тлеть подола. Она подняла голову:

– Зачем ты так сделала?

– Прости, – Илинэ обняла подружку. – Показалось, будто что-то по ноге пробежало.

– В торбазах-то? – усомнилась Айана.

– Ну да, – соврала Илинэ, качнула торбазком и беспомощно оглянулась в поисках поддержки. – Мышь пропищала… Неужто никто не слышал?

– Ой, кажется, я слышала! – подтвердила Мэника. – Мышка, похоже, и по моей ноге промчалась!

– Чуть пожар не пустили, – покачала головой веснушчатая.

– Мису раскокали, на чем гадать теперь будем?

– Съела бы вас, что ли, эта мышка?

– А вдруг она бешеная? – защищалась Мэника.

Илинэ посмотрела на впечатлительную девчонку с благодарностью.

Настырная Айана, не обращая ни на кого внимания, не отставала:

– Скажи честно: ты что-то плохое заметила?

– Нет, ничего, – вновь солгала Илинэ. Притянула упрямую к себе, чтобы та не видела ее лица: – Я ж не нарочно!

– Там было стрелки проклюнулись…

– Ай, глупая я! – громко вскричала хозяйка. – У меня же в камельке остался железный котел!

– Ну так что?

– Железо над костями довлеет, – объяснила Долгунча. – Дух огня отвлекается на него и чертит что попало. А мышей в самом деле полна юрта. Аж с потолка иной раз сигают. Вот уж верно говорят: «Одиночка дом везет, как корова седло». Когда парни придут, попрошу их ловушки скоренько смастерить. Не то, того и гляди, в постель мою девичью залезет какой-нибудь серенький жеребчик с длинным хвостом!

Хозяйка расхохоталась и завопила над яствами, сложенными в середине стола:

– Шух! Шух, мышки! Прочь, несытые твари, прочь!

Пока прогорали дрова для новых углей, девушки решили поесть. Развернули, кто что принес, ахнули: пир горой!

Долгунча плеснула в чашки кипятка с сушеной княженикой. Острые молодые зубы жевали лакомую жеребячью грудинку, белую колбасу с душистым луком и размороженные, подмякшие брусочки молочной пенки, а язычки вновь бойко затрепыхались, продолжая суды-пересуды. Та, что давеча начала разговор о Кинтее, подмигнула заговорщицки:

– Угадайте, кто к нашей скромнице Илинэ посватается после воинского Посвящения!

Веснушчатая воскликнула:

– Тут и гадать нечего – конечно, Болот!

– Пройдет – земля дрожит, сядет – лавка стонет, ляжет – нары на помощь кличут, – басом проговорила осмелевшая Мэника и, толкнув соседку Айану в бок локотком, залилась безудержным смехом.

– Хм-м, Болот! – хмыкнула длиннокосая, стряхивая с головы свернутые жгуты волос. – Матушкин сыночек! И Модун хороша, не поймешь, кто еще жениться-то собрался. Болот или сама она, воительница мужиковатая!

– Ох, и злой же язык у тебя, – покачала головой Долгунча. – Меньше бы перебирала женихов, так и к твоему б двору тропа сватов не заросла. Не плюй, говорят, вверх, а то в глаза попадет… Уйми, девка, поганые мысли, не то останешься, как я, перестаркой!

– А что я такого сказала? – побагровела та и обвела подружек обиженными глазами. – Будто от меня первой вы это услышали!

– Всем известно! – махнула рукой веснушчатая. – Тетка Модун спит и видит, как багалыка рядом с собой положить!

– Точно, матушка тоже так говорила, – подтвердила не по возрасту речистая Мэника. – А еще слыхала, что воительница хочет сына проворнее сплавить, потому как он мешает ей багалыку мозги мутить…

Тут уж настал черед хозяйке краснеть, что с мстительным удовлетворением отметила длиннокосая.

Кто-то возмутился:

– Вот возьму и доложу Модун, как тут без стыда ее честное имя треплют!

– Ох, повыдергает косищи ваши!

– А что, а что – неправда, что ли?

Илинэ мало затронуло глупое злословие. Да и пожелай она свое слово молвить – некуда было бы втиснуть в поднявшемся гвалте. Молча смотрела на ссорящихся девушек. Перед глазами мелькал рисунок на оленьей лопатке.

– Ну, хватит, – восстала, громовым облаком возвысилась над столом Долгунча. – Пора, видать, разойтись. С такой-то беседой доброго гадания не выйдет. И вообще… довольно. Не станем больше собираться. Устала я.

Поистине, такого недоброго разговора, как нынешний, еще не слыхивали эти стены. Девушки опомнились, прикрыли ладошками нагрешившие рты. С ужасом глянув друг на друга, окружили хозяйку. Загомонили, моля о прощении – особенно длиннокосая, а болтушка Мэника даже заплакала.

Не сразу смягчилась, дала уговорить себя на новое гадание Долгунча. Но теперь подходящей мисы для углей не нашлось.

– Придумай что-нибудь, – канючили подружки. – Когда еще время будет?

Вздохнув, хозяйка отстранила прильнувших к ней девиц. Извлекла из-за камелька березовую деревяшку и расколола ее вдоль батасом.

– Ладно вам, надоеды. Айана, подойди.

– Что? – пролепетала девчонка испуганно.

Долгунча сунула ей в руку лучину и велела:

– Вставь в расщеп уголек и загадай суженого.

Мэника быстрее всех сообразила: метнулась с горящим углем на черепке, услужливо подожгла палочку.

Кто знал гадание, радостно залопотали: куда упадет обугленный остаток под давлением расщепа, оттуда придет нареченный, которого загадает Айана.

– Никшните! – прикрикнула Долгунча.

Огонь быстро сожрал дерево. Ярко-красный кончик выстрелил прямо в дверь… и она распахнулась!

– Ой, девочки, сбылось!

– Двадцатки весен не прошло – явился жених!

– Его, чай, и заказывали…

Показался Дьоллох. Не ожидая столь бурной встречи, сощурился от слепящего света плошек, заозирался.

– Подморгни своей тени, – шепнули вспыхнувшей алым цветом Айане…

– Я за сестрой, – буркнул Дьоллох. Скользнул мельком по Илинэ нетерпеливым взором, выискивая кого-то поверху.

– Ни приветствия, ни новостей, – весело упрекнули парня. – Что ж ты, сестрица, плоховато брата воспитываешь?

– Новости есть? – брякнул, смущенный, и все засмеялись.

– Сам рассказывай!

Дьоллох важно сообщил:

– Завтра будем воду черпать, перед тем как мужчинам землю смотреть.

Это означало, что перед предстоящей охотой на зверей жители долины выйдут на мунгху – рыбную ловлю неводом.

Ни о первом, ни о втором напрямик говорить не принято. Настоящий охотник никогда не скажет: «Я убил оленя». Произнести такие слова все равно что убить душу животного, которое тогда уже не вернется на Орто. Обычно извещают, стараясь внимания не заострять: «Получил я в подарок ветвисторогого от хозяина леса». Или: «Бабушка-озеро мало-мало гостинцев дала», если довелось удачно порыбачить.

Носящая платье тем паче не должна упоминать громко о предстоящих охоте-рыбалке. Если же случайно перешагнет через промысловое снаряженье – опустеет снасть, вся добыча уйдет в невидимую прореху.

У любой жены, пусть и будущей, в этом мире особая стать, связанная с вечным Кругом жизни и ключами от врат неисчислимых миров. Хозяин тайги Бай-Байанай почитает женщину выше мужчин и духов, ведь она властна рождать жизнь на Срединной. Не зря воины, выходцы из древних охотничьих родов, признают волшебную силу Хозяек Круга, а молиться перед боем ходят к Матери Листвени, где обитает Хозяйка Земли Алахчина, любимая дочь Белого Творца.

Но у рыбалки есть существенное отличие от охоты. Поскольку прорубь – тоже своего рода прореха и ведет к водяному исподу-миру, неводить зимою женщины выходят наравне с мужчинами. Мунгха, как праздник, собирает родичей аймаков от мала до велика. Чем больше домочадцев придет от семьи, тем больше ей достанется при дележке рыбных долей.

От новости Дьоллоха девушки пришли в восторг. Долгунча, обрадованная не меньше других, встала с лавки у камелька. Скачущий взгляд парня, наконец, остановился и крепко приморозился к лицу хозяйки.

Илинэ невольно вспомнила, как пристыла в детстве языком к покрытому инеем топору и еле отодрала потом с кровью и плачем. Мешкая, в скрытой тревоге обернулась к Айане. Заметила ли девочка примерзшие к Долгунче глаза Дьоллоха? Кажется, не заметила. Мэника отвлекла, шушукались о чем-то…

А тут снова раскрылась дверь, и в юрту ввалились парни – братья Айаны и еще трое. Вдругорядь всплеснулись смех, приветствия, шутки, обмен новостями и слухами. Кто-то поведал, что сынишку лучного мастера напугал волк. Парни поругивали Дьоллоха, успевшего оповестить про завтрашнее «черпание воды». Высказывали опасения, что вкусности без них съедены…

С новой силою возобновился галдеж, даже хмурая Долгунча повеселела. Достала из турсука остатки припрятанных лакомств, и парни подмели все подчистую.

Мэника по просьбе хозяйки встала на лавку и вытянула из дальнего угла полки заветный ларчик. Долгунча высыпала на убранный стол две двадцатки и одну налимью костяшку. Гадание на них предсказывает главные события в судьбе человека на будущую весну и вещает об исходе промысла.

Желающих узнать о себе оказалось слишком много. Чтобы никому не было обидно, решили справиться у духов об охотничьем успехе, общем для всех.

Мужчины круглый год постреливают дичь и ставят ловушки в окрестных лесах. А два раза, весною и осенью, добытчики Элен собираются ватагами и уходят на большую охоту. Запас таежного мяса для всего населения долины лежит на ботурах. Раньше было, что чуть ли не вся дружина покидала заставу ради славного промысла. Но после несчастий Осени Бури на «лесные смотрины» стал отправляться небольшой отряд. Воины соблюдают в этом праве строгую очередность. Остальные продолжают нести караульную службу. Багалык же с той незабвенной осени не ходил ни разу – довольствовался стрельбой в почти каждодневном дозоре. Зверобои заранее обговаривают со сходом аймачных, в каких местах станут промышлять отряды, оставляя за собой метки на пройденных тропах. На всякий случай в заставе держат наготове быстрых лошадей, дабы предупредить охотников, если в долине произойдет что-то непредвиденное.

Трижды обведя косточкой вокруг головы, Долгунча что-то прошептала. Разбила шелестящий ворох налимьих останков на три холмика и начала отсчитывать от каждого понемногу, пока не осталось четыре костяшки. В этих, стало быть, и обитают наиболее сговорчивые сегодня духи.

Первый же бросок всех озадачил. Кости не напророчили дальнего пути. Упали рядком возле «дома» – средней горки.

– Все не так, – подосадовала Долгунча. – Ну-ка, парни, попробуйте вы.

Чиргэл вызвался, кинул и – вот уж диво! – костяшки легли точно так же. Чэбдик сменил брата. После его нарочито небрежного швырка замысловатый дух рыбы в третий раз собрал кости вместе. Встревоженные гадальщики ахнули и зашептались. В чем дело, почему закрылся охотничий путь? Духи вздумали пошутить?

Коль незримые заупрямились ответить на вопрос о дороге, Долгунча спросила об удаче. Кости мгновенно сложились в квадрат. Такова была головоломка духов, что, конечно, никак не состыковывалось с отсутствием дороги, ибо квадрат – высший знак промыслового везения!

Духи обманывали без зазрения совести. Судя по тому, что раз за разом изображали костяшки, выходило, будто люди набьют уймищу добычи, не выходя из собственных дворов. Кто ж в этакую несуразицу поверит?

– Пойдем домой, – тихо попросила брата Илинэ.

Он заартачился:

– Погоди, не прерывай на интересном!

– Тогда одна пойду, – пригрозила она и сердито прошипела ему в ухо: – На интересном, говоришь? Очень всем интересно любоваться, как безотрывно ты пялишься на Долгунчу!

Дьоллох вздрогнул и опустил глаза.

Шагая вслед за братом, Илинэ мучилась безответными вопросами. Как жалящие осы, набросились они на нее.

Что предвещали духи на оленьей лопатке, о чем силились предупредить? Отчего никто из девушек, даже внимательная Айана, не увидели на кости начертанного с ножом в груди человека-мужчину? Взаправду было или причудилось, что от бреши, пробитой огнем в обгорелом углу, в юрту устремился леденящий холод? Почему тайный знак был послан только ей, Илинэ?

А может… В голову тяжко рухнула догадка: не в огне ли все дело? Неужто он вновь открылся перед Илинэ, отчаянно и безуспешно пытаясь подсказать неведомое другим?

До шести весен она тайно дружила с огнем. Подолгу разговаривала с духом-хозяином, понимала почти все, о чем он нашептывал, и сама ему что-то рассказывала. А однажды матушка велела разжечь во дворе костер для приготовления суората. Илинэ собралась было достать из кошеля на поясе кресало, но вдруг, сама не зная зачем, сложила ладони чашкой и бездумно дунула в них. В руках весело занялся, горошиной солнца вспыхнул округлый, бело-золотой огонек! Ласковое тепло его ничуть не жгло пальцы, поглаживало их нежно, будто разогретой беличьей шкуркой. Илинэ все-таки испугалась, разъяла ладони, и странное пламя исчезло. Больше так не играла, а после, в растущих делах-заботах, забыла огненную речь.

…Ноги у невеликого ростом Дьоллоха длиннее обкраденного горбом туловища. Ступает крупно, два сестриных шажка против одного его шага. Остановишься, и не догнать. Ну, пускай. Зажав в подмышках рукавицы и мешок с рукодельем, Илинэ торопливо сложила ладони чашей и дунула. Раз, другой, третий… Не было огня.

Во весь дух помчалась за братом. И снова остановилась. Бег мешал сосредоточиться, вспомнить нечто… Очень важное, что тоже произошло сегодня, да забылось в стремительных событиях дня. Прижала ладони к вискам. Так… Утро, тетушка Урана, подаренный ею венец… Встреча с Атыном, странная просьба и обидная неприязнь в глазах… Нет, не то. Первый снег, Скала Удаганки, красота волшебного камня и ее, Илинэ, красота, по словам говорящего камня… Новый глаз Иллэ… Ох, сколько же, сколько всего! Волк, Болот, сваты от Кинтея, снова Болот… Вот оно! Вспомнила.

Болот нагнулся, почудилось – собрался обнять. Вынудил защититься рукой. Илинэ смотрела в его лицо очень близко и видела, какой он, при всем своем росте, совсем-совсем еще юный. Отпрянул и, кажется, сказал о рыщущих вокруг волках. А когда нырнул за изгородь и сел на коня, Илинэ узрела то, что запоздало потрясло ее лишь теперь.

Парень сидел в седле, высоко подняв голову, прямой и стройный, будто меч, вонзенный в землю. Широкие, гордо расправленные плечи его казались перекладиной рукояти. Не юнец с тонким золотистым пушком на подбородке, но великолепный человек-мужчина, обросший необычной для мужчин саха окладистой бородкой, с ног до головы облаченный в сверкающее воинское одеяние. Так странно преломились, сойдясь на всаднике, летящие снежинки и лучи на миг выглянувшего солнца. Из-под шапки сказочного ботура летело рыжее пламя волос, и весь он, вместе с конем и частью окружающего мира, был охвачен призрачным, бело-золотым огнем.