Для человека вроде меня, привыкшего, что путешествие начинается с того, что ты загружаешься в машину, а заканчивается утвердительным ответом на вопрос «Уже приехали?», поездка в Гфурт была круче, чем гулливерово путешествие к лилипутам.

Общественный транспорт, исключая городской трамвайчик, оставался для меня до этого момента терра инкогнита. И не считая важных знаний, что с Западного вокзала можно отправиться на запад, с Восточного – на восток, а с Южного вокзала – на юг, всяческие передвижения без машины являли собой тайну, покрытую мраком. За свою четырнадцатилетнюю жизнь я никогда еще толком не сидел в поезде или автобусе – если не считать пары поездок на лыжные курсы. Поэтому я безоговорочно поверил Йоши, когда та сказала, что в Вальдфиртель надо ехать с Вокзала Франца-Иосифа. Вокзал-то мы нашли, но когда я потребовал у кассира в окошечке два билета до Гфурта и подходящий поезд, тот посмотрел на меня как на первобытного человека, еще не знающего о прямохождении. Но все равно он был очень мил. Раскрыл справочник, хотя сзади стояла очередь, и выискал там, что в Гфурт поезда не ходят вообще. В этот населенный пункт, объяснил он, можно доехать только по-хитрому, сначала на двух поездах, потом на двух автобусах. Ну а потом пешком. Он нашел нам три маршрута. Все они заканчивались где-то в десяти километрах от Гфурта, как в пустоту проваливались. И во всех трех случаях нам пришлось бы провести в дороге столько же времени, сколько в большом путешествии от Вены до Нью-Йорка.

Но и это еще не самое плохое: в Гфурт надо было отправляться рано утром, потому как во второй половине дня автобусы, на которые надо пересаживаться, уже не ходят.

Тетенька в очереди позади нас посоветовала поехать в Шёнау, туда можно добраться и на поезде. А оттуда автостопом доехать куда нам надо. Мужчина позади нее строго указал, чтобы она не подстрекала молодежь передвигаться автостопом, это очень опасно. А еще одна тетенька, стоявшая за ним, возмущенно воскликнула, что у этой кассы все копаются и она пропустит свой поезд! Йоши потянула меня за рукав.

– Пошли отсюда, – зашептала она. – А то они начнут нас расспрашивать и что-нибудь заподозрят!

Мне это показалось абсурдным. Людям ведь плевать друг на друга. И неважно, лежит ли какой-нибудь мертвый пенсионер у себя в квартире три недели кряду или двое детей сматываются из дома, всем до лампочки, – но мне не хотелось, чтобы Йоши еще больше занервничала. Поэтому я отошел от окошечка.

Мы уселись на скамейку.

– Ничего не получится, – сказала Йоши, – мы никогда не доедем до этой чертовой дыры. И вообще. Может быть, он уже уехал оттуда. Или он вовсе не твой отец. Или он выкинет нас на улицу. И потом – адрес-то у меня от сестры бывшей подруги его сына. Может, она ошиблась!

Мягко, как санитар больному, я объяснил Йоши, что все это уже приходило мне в голову, но сейчас важно хоть куда-нибудь уехать, не можем же мы ночевать на вокзале.

Йоши пробурчала, что я ничего не воспринимаю всерьез.

– Ну хорошо, – сказал я, – тогда воспринимай ты все всерьез и иди домой! А я куплю себе билет до Шёнау. А там уж посмотрю, как добраться до Гфурта! Поезд отходит через десять минут!

Конечно, я не собирался бросать тут Йоши одну-одинешеньку, но был уверен, что она поедет со мной. Когда человек так растерялся и отчаялся, как Йоши, его надо только немножечко подтолкнуть, иначе он так и будет сидеть на одном месте. И я оказался прав. На полпути к окошку кассы она меня нагнала.

Поезд был почти полон. Напротив нас сидели муж с женой. Как только мы отъехали, мужчина закрыл глаза и захрапел. Его жена со вздохом сказала, что ее супруг все поездки проводит таким образом. А ей явно хотелось с нами поговорить. Она рассказала, что они гостили у дочери и теперь едут домой в Шёнау. У нее там свой магазин. А через три года она выйдет на пенсию. И тогда ей хотелось бы внуков. Я рассказал ей, что мы с сестрой едем к бабушке. Она живет в Гфурте. У нее день рождения – семьдесят лет. И мы очень хотим ее поздравить. Мы попробуем доехать до нее от Шёнау автостопом. А на поезде мы поехали, потому что папа и мама свалились с гриппом и не смогли отвезти нас на машине.

Женщина была тронута. Внуки, пустившиеся в такое непростое путешествие, чтобы поздравить бабушку, сказала она, редкость в наше время. И спросила, спокойно ли нас отпустили из школы. Она где-то слышала, что школьные директора могут быть очень несговорчивыми. Ее племянницу не отпустили даже на один денек, на серебряную свадьбу бабушки. Я сказал, что наш директор исключительно милый человек, и, так как мы оба отличники, он без проблем нас отпустил.

Йоши молчала. Ни слова не произнесла. Только ела апельсин и печенье, которые нам протянула женщина.

Поезд уже два часа тащился по тоскливой местности, и тут через вагон прошла девушка, лет этак двадцати. Женщина остановила ее.

– Привет, Кристи! – сказала она. – Снова домой?

Кристи кивнула, а потом сказала женщине, что сидит в следующем вагоне, но там туалет весь загажен и поэтому она идет посмотреть, можно ли сходить в туалет в нашем вагоне. Потом она, пошатываясь, оттого что поезд трясло, отправилась дальше. Женщина смотрела ей вслед.

– Очень милая девушка, – улыбнулась она. А когда та исчезла в туалете, добавила: – Вам повезло, что в поезде едет Кристи! Она живет недалеко от Гфурта. На станции ее наверняка встретит папа. Он сможет вас подбросить. Тогда вам останется проехать самим всего ничего – километров десять-пятнадцать!

После следующей остановки девушка по имени Кристи прошла в обратную сторону. Все туалеты в поезде, пожаловалась она, совершенно загажены, лучше уж потерпеть до дома. Наша соседка сначала объяснила ей, что «терпеть» вредно для здоровья, а потом вдохновенно рассказала о нашей проблеме с бабушкой. Тут ситуация стала совсем щекотливой! В провинции, похоже, все друг друга знают, даже если и живут за десятки километров. Кристи сразу же пообещала нас подвезти, но отчего-то решила, что мы внуки фрау Хубер, потому что у той, единственной из всего Гфурта, внуки живут в Вене. Она ужасно удивилась, что фрау Хубер уже исполняется семьдесят! И что у нее такие взрослые внуки! Когда же она меня спросила, придет ли на празднование наш кузен Хуберт, я не знал, что и сказать. Покосился на Йоши. Она сидела у окна, бледная, дрожащая и делала вид, что ее ужасно интересуют проплывающие за окнами пейзажи.

– С Хубертом я хорошо знакома, – сказала Кристи, – летом мы часто видимся в открытом бассейне, туда приходят все парни с округи!

Я размышлял о том, стоит ли допускать этого «кузена Хуберта» на празднование или нет, но тут Йоши сказала:

– У нас нет никакого кузена Хуберта. Наша бабушка – не эта фрау Хубер. На самом деле она живет вовсе не в Гфурте. Она там только гостит у дяди. Вот он-то и живет в Гфурте.

Женщина напротив и девушка Кристи изумленно смотрели на нас. Ведь все время, пока она считала, что я внук этой бабушки Хубер, я ей ни разу не возразил!

– Мой брат плохо слышит, – сказала Йоши. И улыбнулась извиняющейся улыбкой.

Ну это вообще! Больше всего мне хотелось дать ей тычка под ребра!

– Вот оно что… – женщина сочувственно посмотрела на меня.

– Вот оно что! – повторила Кристи и тоже посмотрела сочувственно. Потом спросила у Йоши, кто наш дядя. Не поведя бровью, Йоши сказала, что нашего дядю зовут Йоханнес Мюллер и он уже несколько лет живет в Гфурте. Он переводчик.

У меня в животе все сжалось. Вот сейчас, подумал я, девушка Кристи скажет, что в Гфурте нет никакого переводчика Мюллера. Пара секунд превратилась в вечность, нет, в три вечности, а потом девушка Кристи воскликнула:

– Вот оно что, так вы к нему!

Наверное, женщина и девушка Кристи решили, что мы жутко чудные. Это и вправду странно, когда брат и сестра вдруг, без видимой причины, громко вздыхают, с облегчением улыбаются и расслабленно откидываются на спинки кресел, словно с плеч у них упал тяжеленный груз. Слава богу, нас спас муж нашей попутчицы. Он громко всхрапнул и раскрыл глаза. Это отвлекло наших собеседниц.

– Где мы? – спросил он и зевнул.

Женщина засмеялась и сказала, что он может смело засыпать по новой, до Шёнау еще не меньше получаса. И мужчина снова закрыл глаза.

– А вы можете уже собираться, – обратилась Кристи к Йоши. С тех пор как она узнала о моей тугоухости, она даже не смотрела на меня. – Нам выходить на три остановки раньше!

То, что нам нечего «собирать», кроме Йошиного школьного рюкзака, ее немного удивило.

– Мы же только до завтра, – пробормотала Йоши. – Завтра нас уже заберет другой дядя!

– Вот оно что… – протянула Кристи.

– Вот оно что, – повторила женщина.

И они переглянулись с таким видом, будто думали – эти двое немного чокнутые!

Мы попрощались с женщиной и поблагодарили за помощь. Она добродушно сказала:

– Если можешь сделать добро – сделай!

Ее храпящему мужу мы тоже кивнули, а потом перебрались за Кристи в передний вагон и помогли ей достать из багажного отделения три чемодана, две сумки и множество пластиковых пакетов. А она рассказывала нам, что на этот раз возвращается домой «надолго». Обычно-то она просто приезжала по праздникам и иногда на выходные, а теперь ее мать заболела, и кто-то должен заботиться о младших. В следующем месяце, сказала она, ей надо было сдать три важных экзамена, и она зубрила как проклятая. А теперь все коту под хвост, целый семестр потерян. Но вот ее старшим братьям – им, конечно, можно остаться в Вене! Пусть они идиоты и об экзаменах и думать не думают, но зато они же мужчины!

Станция, на которой мы вышли, оказалась крошечной. Из поезда вылезли только мы втроем. Кроме железнодорожного служащего в красной форменной шапке с зеленым ручным диском и толстого мужчины в охотничьем костюме, на платформе никого не было. Мужчина замахал руками и подкатился к нам. Он обхватил лапищами голову Кристи, словно хотел оторвать ей череп, притянул ее к себе и несколько раз смачно чмокнул в нос. Кристи стояла тихо, прямая, словно аршин проглотила, и терпела, а когда толстяк наконец-то оставил ее в покое, быстро и незаметно вытерла мокрый нос рукавом. Потом толстяк трижды шлепнул Кристи по заднице и взревел:

– Исхудала-то как, девчушечка, подержаться не за что! Позорище!

Потом Кристи сообщила толстяку о наших воображаемых трудностях с бабушкой. Толстяк сказал: он не только нас подвезет, он привезет нас прямо к дому Мюллера, потому что «такой крюк завсегда можно заложить, за милую душу».

Толстяк нам нести ничего не дал, обвесился всеми чемоданами и сумками и побрел вместе с нами к парковке. Мы подошли к огромному новенькому «мерседесу», и я ужасно удивился. Венцы, у которых в гаражах такие тачки, выглядят совсем не так, как этот толстяк!

Я зря боялся, что он тоже начнет задавать нам разные неудобные вопросы. Мы с Йоши, рука об руку, сидели на заднем сиденье машины, и никто нас не трогал. Толстяк рассказывал Кристи о болезни мамы и о лесном участке, который он надумал купить.

Когда уже смеркалось, мы проехали через небольшую деревню, и тут толстяк вдруг затормозил. Проехав три дома задним ходом, он остановился перед зданием с надписью «Кабачок и мясная лавка Хубера». Толстяк кивнул на три машины, припаркованные перед кабачком.

– Вот же ж, не ошибся-таки, – обрадовался он. – Мюллер в кабаке!

– Мы уже в Гфурте? – спросил я.

Кристи объяснила, что мы еще не в Гфурте, но кабачок Хубера самый популярный во всей округе. А толстяк добавил, что наш драгоценный дядя Мюллер время от времени не прочь выпить здесь пивка.

Я сказал:

– Спасибо, что подбросили!

Йоши сказала:

– Спасибо, что подбросили!

Толстяк сказал:

– Да ничо, с нашим удовольствием!

А Кристи сказала:

– Удачи вам!

Потом мы вышли из машины, «мерседес» развернулся перед кабачком и усвистел в том направлении, откуда только что приехал.

Я поглядел на припаркованные машины. Самым щегольским был новенький «БМВ». Такого автомобиля у бедного переводчика я себе представить не мог. Рядом стоял «рейндж ровер». Мне он тоже показался слишком дорогим. К тому же на водительском сиденье лежала штирийская шляпа. Очень сложно представить себе Йоханнеса Мюллера в нелепой штирийской шляпе с пером! У третьей машины были венские номера. Это была древняя «альфа-ромео Джулия» примерно семидесятого года выпуска, с восхитительно угловатым корпусом. На заднем сиденье лежала большая коробка с яйцами, а рядом – пакет, из которого выглядывала сайка. Увидев сайку, я понял, что голоден.

– «Альфа» точно его, – сказала Йоши.

– Пойдем внутрь, поищем? – спросил я.

Йоши покачала головой и сказала, что ни за что не пойдет в кабачок. Просто не решится. Я хорохорился и говорил, что все это чепуха и смешно. Но на самом-то деле мне и самому было жутко представить, как вот я захожу в заведение, спрашиваю у хозяина, где господин Мюллер, он показывает мне его, я подхожу и говорю черт знает чего. Если подумать хорошенечко, проделать все это было совершенно невозможно. Я хотел подойти к окнам кабачка, чтобы заглянуть внутрь, но Йоши схватила меня за руку:

– Нет, нет! А вдруг кто-то нас увидит, что тогда?

– Ладно, – сказал я, – просто подождем здесь, пока он выйдет!

– Мне надо в туалет, – сказала Йоши, – и есть ужасно хочется.

– Внутрь ты не хочешь, на улице оставаться не хочешь, чего тебе тогда надо? – огрызнулся я. Это было совсем не честно – с таким же успехом можно было задать этот вопрос себе.

– Я бы хотела войти, поесть сосисок и сходить в туалет, но пока не узнавать про твоего отца, – ответила Йоши. – Можно же просто посмотреть на него для начала. Вдруг кто-нибудь обратится к нему «господин Мюллер», и тогда мы будем знать, что это именно он!

«А что, неплохо», – подумал я. Мы вошли через открытую дверь в кабачок, я зашагал к ресторанному залу, а Йоши прошмыгнула дальше, к двери с двумя нулями[3].

«Ну, с богом», – пробормотал я и отворил дверь. Зал был почти пуст. За двумя столами сидела парочка каких-то мужчин, но их я не успел толком рассмотреть, потому что на стойку рядом с большой кофеваркой облокотился мужчина – перед ним лежал пес – и этот мужчина был Йоханнесом Мюллером! И Йоханнес Мюллер совершенно точно был моим отцом! У меня аж дыхание перехватило от благоговейного удивления, что кто-то может быть так поразительно похож на тебя. Он был, вот честно-пречестно, моей копией – чуть помятой и поизносившейся!

Или другими словами – я был отреставрированной его копией! Глаза, волосы, нос, подбородок с поперечной складочкой под губой, брови, почти сросшиеся на переносице, и даже, по словам Дорис, не по-мужски длинные ресницы – все было на месте. Всю свою жизнь я удивлялся тому, что ни на йоту не похож ни на кого из своей семьи. Глядя на моих светловолосых голубоглазых белокожих баб, я думал, что внешность чужака у меня, наверное, от отца. Но встретить своего постаревшего близнеца – к этому я был совершенно не готов.

Казалось, будто этот мужчина родил меня в одиночку и ни одного маминого гена во всем этом не участвовало.

Йоханнес Мюллер поставил пивную кружку на стойку бара и посмотрел на меня. Огромный пес поднял голову и тоже посмотрел.

– Кого-то ищешь? – спросил меня Мюллер.

Я кивнул, закрыл дверь и смотрел на него не отрываясь. Мне больше не было страшно. Чего бояться помятого близнеца? Пес встал и обнюхал меня. Я погладил его и подумал: Мюллер ведь должен увидеть, что я похож на него, как слива на чернослив! Не может быть, чтобы он ничего не заметил! Но этот парень, похоже, как раз ничего и не замечал. Тогда я подошел поближе – пес последовал за мной – и сказал:

– Меня зовут Вольфганг Обермайер. Я сын Мони Обермайер. Мне четырнадцать лет.

Этого достаточно, решил я.

– Ну… И что? – спросил чернослив. В его голосе послышалась неуверенность.

– Вас же зовут Йоханнес Мюллер? – уточнил я. Чернослив кивнул.

Разочарование пополам с возмущением разрасталось во мне. Услышать от почти стопроцентного отца всего лишь дурацкое «и что?» в ответ на уникальное, потрясающее до глубины души признание – это и вправду ужасно грустно.

Больше всего мне хотелось развернуться и уйти. Папа разновидности «чернослив-ну-и-что» был мне нафиг не нужен. От отца без памяти и прозорливости я мог в момент отказаться. Но сейчас речь шла не обо мне, а о Йоши, и я почувствовал, что просто обязан подавить в себе все это. Я сказал:

– Вы же знали мою мать. Раньше, когда меня еще не было!

Мой постаревший близнец отпил большой глоток пива, вытер рукой верхнюю губу, хотя там и следа не было от пивной пены, сморщил лоб в две складки и внимательно оглядел меня. Я тоже сморщил лоб в две складки и изобразил свою знаменитую улыбку с ямочками на щеках, потому что против нее – если верить тете Фее – устоять не может никто.

Старый близнец улыбнулся точно так же. Правда, левый уголок его рта нервно дернулся. Поулыбавшись чуть-чуть, мой постаревший близнец заложил на лбу еще одну складку и спросил:

– Ты пришел ко мне?

Я тоже изобразил на лбу третью складку и сказал:

– Точно!

Тут Йоханнес Мюллер снова взял пивную кружку, осушил ее, достал из кармана двадцать шиллингов, положил их на стойку у пустой кружки и сказал:

– Ну, тогда пошли!

На самом деле он сказал это, больше обращаясь к собаке, но я почувствовал, что и ко мне тоже, и вышел вслед за Мюллером из кабачка. Пес выскользнул в открытую дверь и кинулся к старой «альфе».

– Псина страстный автолюбитель, – сказал Йоханнес Мюллер.

Я оглянулся в поисках Йоши, но ее нигде не было видно. Я показал на дверь с двумя нулями.

– Моя подружка еще в туалете, – пояснил я. – Я бы не приехал, если бы не она. Я приехал из-за нее. Она увязла по уши!

– Ах, вот оно что, – пробормотал чернослив, но было ясно – он ничего не понял.

Я подошел к двери туалета. Хотел постучаться, но та была не заперта. В туалете ни души. Я выбежал на улицу и закричал:

– Йоши! Йоши!

Ответом была тишина и никакой Йоши. И темнота – ничего не разглядеть, потому что сумерки уже превратились в ночь.

Йоханнес Мюллер тоже вышел.

– Как вы приехали? – спросил он.

Я не ответил, я продолжал звать Йоши.

– Слушай, не сходи с ума, – сказал Мюллер, – она не могла уйти далеко!

Тогда я перестал орать и объяснил Мюллеру, что Йоши находится в опасном психическом состоянии. В телеграфном стиле поведал обо всех ее злоключениях. Мюллер вздохами демонстрировал сочувствие. Только чуда не произошло, и Йоши не появилась. Мы обошли вокруг дома, потом вернулись обратно в кабачок, прошли по коридору во двор. Но и там Йоши не было. Огромному псу поведение хозяина казалось странным. Он бегал туда-сюда между нами и «альфой» и лаял. Словно хотел сказать: прекрати эту идиотскую игру, садись в машину и поехали наконец домой!

– У нас два варианта, – сказал Мюллер, – или вернуться в кабак и подождать, пока она придет, или поехать ее искать, – он кивнул на свою «альфу». – Если твоя подружка ушла, мы ее скоро догоним.

– Я даже не представляю, в какую сторону она пошла, – возразил я.

Мюллер подошел к машине. Как только он вытащил из кармана ключи, гигантский пес тут же успокоился и перестал лаять.

– Поехали сначала к Шёнау, – решил Мюллер. – Если не увидим ее, развернемся и двинемся в сторону Гфурта.

Он открыл заднюю дверь и собака запрыгнула в машину. А мне махнул рукой, чтобы я сел рядом с ним впереди. Потом, чертыхаясь, вытащил из-под пса сумку с хлебом и коробку яиц.

– Новак, скотина, спятил что ли? – ругался он. – Взял и улегся прямо на яйца, придурок!

Мюллер переложил продукты в багажник и уселся за руль.

– Надеюсь, заведется! Машина у меня с характером…

Машина и вправду оказалась с характером!

Мне показалось, что прошла вечность, пока мотор перестал то и дело глохнуть и мы тронулись.

Мы двинулись в сторону Шёнау. Навстречу нам не попадалось ни машин, ни Йоши, бредущей вдоль дороги. Где-то километра через два Мюллер сказал:

– Поворачиваю обратно! Так далеко она бы за пару минут не ушла!

Около автобусной остановки, где улица была пошире, Мюллер развернулся.

– В бардачке сигареты, – сказал он, – если хочешь.

Я хотел.

– И мне одну, пожалуйста, – попросил Мюллер. – Я поначалу тебя даже и не узнал, – сказал он, помолчав, – ты изменился. Когда я тебя видел в прошлый раз, ты выглядел совсем ребенком. Совсем по-другому!

Что значит – «изменился», подумал я. Что значит – «узнал», подумал я. О чем это он, думал я. Но молчал.

– Ну да, – сказал Мюллер, – кажется, это было два, нет, думаю, даже три года назад. Ведь меняются как раз в этом возрасте!

– Я сегодня впервые вас увидел, – сказал я.

Мюллер кивнул, соглашаясь. Потом спросил:

– Скажи-ка, а твоя мать знает, что ты поехал ко мне?

– Она даже не знает, что я в курсе вашего существования, – сказал я. – Я сам все разузнал. – И через пару секунд добавил: – И я понятия не имел, что вы меня знаете. Я нашел что-то вроде маминого дневника, там она пишет, что все держит от вас в тайне и тому подобное. Ну я и решил, что вы даже не знаете о моем существовании.

– Боже ж мой, – вздохнул Мюллер, – все еще запутаннее, чем я думал. Я-то считал, что мадам открыла тебе тайну твоего происхождения как раз годам этак к четырнадцати!

Я помотал головой, но Мюллер, следивший за дорогой, этого, наверное, не увидел. Я исподтишка смотрел на него сбоку. Он курил, держа сигарету в левом уголке рта безо всякой помощи пальцев. «Ловко!» – мысленно позавидовал я.

– Сначала я и вправду не знал, что твоя мать беременна, – сказал Мюллер. – Вообще ни о чем не подозревал. Наши отношения были такими… такими… В общем, это были свободные отношения. А потом я уехал за границу…

– В Грецию, – перебил я. – Я и это разузнал. От бывшей подружки вашего другого сына.

– Но такие вещи трудно утаить, – продолжил Мюллер, – ведь есть общие друзья и знакомые. И о таком сплетничают. Так что глупо думать, что подобное можно скрыть. Я еще в Греции обо всем узнал. Но если честно, тогда я и не представлял, что мне делать с этой новостью. Только еще одного сына мне и не хватало! – Он притормозил, повернулся ко мне и спросил: – Не обижаешься?

– Да нет, – ответил я скорее вежливо, чем честно.

– Когда я вернулся из Греции, – сказал Мюллер, – то захотел с тобой познакомиться. Но твоя мать была против. А прав у меня на тебя никаких не было. И еще я подумал, все равно из этого ничего хорошего не получится, раз твоя мать против. Пару раз, в приступе сентиментальности, – Мюллер рассмеялся, – я ездил к твоей школе и ждал, пока ты выйдешь. Несколько раз смотрел, как ты играешь в вашем саду. Однажды меня увидела твоя мать и устроила мне потом жуткий скандал по телефону, обещала, что предъявит иск о нарушении границ частной собственности!

– Иск? – переспросил я возмущенно.

– Пардон, – сказал Мюллер, – это все мои злобные шуточки. Она пригрозила чем-то другим, теперь уже и не вспомню точно. Во всяком случае, вела она себя совершенно истерично и сказала, что я вмешиваюсь в чужие жизни, которые меня вовсе не касаются!

Дальше Мюллер рассказать не успел, потому что прямо перед нами на дороге – на самой середине – в свете фар стояла Йоши, умоляюще подняв руку.

– Вот коза! – взревел Мюллер и так резко нажал на тормоза, что «альфа» встала поперек дороги, но Йоши он, слава богу, не сбил. Огромную собаку смахнуло с сиденья, она яростно залаяла. Мы с Мюллером выскочили из машины.

– Девочка, совсем спятила? – заорал Мюллер. – Жить надоело?!

Йоши дрожала как осиновый лист. Больше чем «я же не знала, что в машине ты!» она не смогла из себя выдавить. Я отвел ее к «альфе» и усадил на изношенное сиденье рядом с водителем. Мюллер тоже залез в машину. А я попробовал отвоевать себе местечко и потеснить огромного пса, который снова улегся сзади. С грехом пополам это удалось. Мюллер снова попытался завести мотор, тот не заводился, Мюллер бранился на «альфу», говорил Йоши, что она повинна минимум в десяти новых седых волосках у него на голове, что автостопщику надо держаться правой обочины и никак иначе – и тут тачка наконец-то решила завестись, мотор заурчал, и мы поехали.

Я наклонился вперед и погладил Йошино плечо. Собака села и принялась лизать мне шею, как будто считала, что ее надо хорошенечко вымыть.

– Почему ты убежала, девочка? – спросил Мюллер.

– Я не хотела мешать, – ответила Йоши тихо.

– Чего ты не хотела? – не понял Мюллер.

– Мешать, – сказала она чуть громче, – это же очень важно для Вольфганга. И еще я не знала, каким вы окажетесь. Вдруг вы сразу вызвали бы полицию. Или что-нибудь в этом роде!

Йоши посмотрела на Мюллера. Кажется, она все еще не была уверена в том, что тот не вызовет полицию.

– Я не слишком жалую представителей органов власти, – улыбнулся Мюллер.

– Это хорошо, – сказала Йоши. В ее голосе уже не звучала такая безнадежная грусть. И она больше не дрожала. Я чувствовал это рукой, лежащей у нее на плече. Мы ехали не так уж и долго, миновали небольшой городок, на его окраине свернули на проселочную дорогу и через пару минут затормозили возле небольшого дома.

– Конечная, – объявил Мюллер. – Приехали.

Мы вышли из машины, Мюллер вытащил из багажника сумку с хлебом и яйца, Йоши прильнула ко мне, я обнял ее за плечи, и она нежно поцеловала меня в шею. «Я очень тебя люблю», – прошептала она. Я хотел ей сказать, что люблю ее еще больше, но тут гигантский пес решил тоже принять участие в обмене нежностями и напрыгнул на меня, чтобы снова лизнуть в шею.

– Новак, веди себя прилично! – прикрикнул Мюллер. – Иди сюда, а не то я из тебя кровяную колбасу сделаю!

Но пес и ухом не повел. И Мюллеру пришлось оттаскивать его от меня. А когда он наконец оттащил пса, удобный момент для объяснения в любви был безвозвратно упущен.

Мы с Йоши пошли за Мюллером и Новаком в дом. Он состоял из прихожей, кухни, большой комнаты и еще одной, совсем крошечной каморки. Прямо из прихожей шла лестница на чердак, больше смахивающая на стремянку. Мебели в кухне и комнатах было совсем мало. Но кругом чего только не валялось. Откровенно говоря, такой бардак я в своей жизни видел первый раз. Против дома Мюллера моя комната – просто храм чистоты! Столько кубических метров вещей, вперемешку громоздящихся на старом деревянном полу, я ни у кого еще не видел. Чего там только не было: брюки, книги, рубашки, грязная посуда, свитера, стопки исписанной бумаги, газеты, папки с бумагами, пустые и полные бутылки, парочка картин без рам, куча клубков шерсти и ниток и еще черт знает что.

– Это не мой бардак, – сказал Мюллер. – Я человек относительно аккуратный. У меня жила одна дама, почти весь мусор – ее. Она оставила меня две недели назад. И я исключительно из чувства глубокого уважения все никак не решусь разрушить этот живописный ландшафт!

В углу у окна в большой комнате стоял письменный стол с пишущей машинкой. На нем царил порядок. Мюллер уселся за стол, взял лист бумаги, вставил его в машинку и сказал:

– В общем так, дорогие дети-горемыки. Мне надо до завтрашнего утра выполнить срочную работу. В девять часов бумаги должны быть на почте. Я быстренько все сделаю, прежде чем посвятить себя вашим жизненным перипетиям. Как только я слышу о чьих-либо злоключениях, мне тут же надо выпить глоток-другой. А если я выпью, то уже не смогу печатать без ошибок. Идет?

Уже прилежно стуча по клавишам электрической машины, Мюллер сказал, что мы могли бы сделать ему одолжение и открыть псу баночку собачьих консервов, вскипятить воду для чая и сделать из яиц омлет или еще что-нибудь. Пока мы со всем этим справимся, тут и он закончит со своей дурацкой писаниной и присоединится к нам.

Мы с Йоши, конечно, были совсем не против работы. Только вот найти в чужой захламленной кухне даже открывалку для консервных банок – дело нелегкое, и к тому же единственным способом открывать банки, известным мне, был специальный аппаратик, прикрученный к стене – держишь банку под ним и знай нажимай себе кнопочку. Такой штуки в Мюллеровой кухне ни на одной стене не было.

В конце концов Йоши нашла маленькую штучку с винтом-барашком – или как там это называется – и объяснила, что острие этой штуки надо вбить в консервную банку. Кулаком, утверждала она. Я попробовал и кожу мизинца мне зажало между банкой и этим орудием пыток. Я взвыл. Мюллер пришел из комнаты, взял у меня открывалку и открыл банку. Со словами «Потрясающе, он держит открывалку не тем концом» он снова исчез в большой комнате. На мой израненный палец, на котором мгновенно вздулась длинная сине-красная мозоль, полная крови, он даже не посмотрел!

Йоши поискала чистую миску для собачьего корма, нашла только грязную и хотела ее вымыть. С дурацким видом она оглядывалась в кухне, а потом спросила:

– Вольфганг, а где же здесь раковина?

Я засунул пораненный палец в рот, пососал его (вид у меня, наверное, тоже был дурацкий) и сказал:

– Тут нет никакой раковины, тут даже водопровода нету!

– Но в доме должна же быть вода!

– Наверное, в ванной? – предположил я.

Йоши положила собачий корм в грязную миску, потому что Новак уже вился вокруг нас в жадном нетерпении, и мы принялись искать воду. Скоро мы поняли, что ванной комнаты в доме вообще не было. И туалета тоже. Туалет мы нашли во дворе – сарайчик с настоящей выгребной ямой и деревянным стульчаком.

– Блинский блин, – сказал я, – лучше пусть у меня будет запор, чем я сделаю тут свои дела!

Йоши туалет тоже показался ужасным. Если приспичит, сказала она, лучше уж буду ходить за дом, прямо на природе.

Воду мы тоже нашли перед домом. У стены стояло каменное корыто, в него по деревянной трубе текла вода. Судя по всему, Мюллер мылся в этом корыте, потому что на каменном бортике лежала мыльница с двумя кусками мыла. Около корыта стояли пластмассовые ведра. Я поискал самое чистое, насколько возможно было распознать это в темноте, подсвеченной окнами дома, и наполнил его водой из корыта.

Йоши тоже взяла ведро и набрала в него воды. Потом мы вернулись в дом.

– А теперь самое ужасное, – сказала мне Йоши, когда мы вошли в кухню. – Теперь надо развести огонь.

Она ведь, сообразительная такая, уже заметила то возмутительное обстоятельство, что в кухне Мюллера не было ни электрической, ни газовой плиты, а только вмонтированные в печь конфорки.

– Ты умеешь растапливать печь? – спросил я. Йоши покачала головой.

Мы внимательно рассмотрели печь. У нее было две дверцы. Я сразу сообразил, что за нижней – только жестяной поддон для золы. Огонь, объяснил я Йоши, надо совершенно точно разводить за верхней дверцей. Я хотел запихнуть туда дрова, лежащие рядом с печью, но Йоши была против. Такие толстые бревна, сказала она, не займутся. Вниз, на решетку, надо положить маленькие, тонкие досочки. Так ей говорила бабушка. Я поискал тонкие маленькие досочки, но ничего не нашел.

– Их надо отсечь топором от большого полена, – сказала Йоши.

Я смело отправился в комнату и спросил у прилежно печатавшего Мюллера, где топор. Тот замер, перестав печатать.

– Что ты собрался делать с топором? – спросил он.

– Хочу наделать досочек, – ответил я.

– Досочек? – Мюллер удивленно вытаращился.

– Для растопки, – сказал я гордо.

Мюллер поднялся:

– Это сделаю я, сын мой! Тот, кто называет щепки досочками, точно отхватит себе топором большой палец!

Мюллер наделал не только «щепок». Когда он увидел, что я засовываю под щепки на решетку аккуратно сложенную газетку, он что-то пробормотал про «неприспособленность благополучной молодежи», отобрал у меня газету, разорвал, скомкал страницы, затолкал их в печь и сказал:

– Так печке больше понравится!

Он явно надо мной посмеивался.

Я внимательно смотрел, как он кладет щепки на комки бумаги и поджигает. Я хотел-таки научиться растапливать эту дурацкую печь. Завтра, дорогой Мюллер, думал я, ты уже не сможешь смеяться надо мной.

Когда щепки, потрескивая и вспыхивая, занялись ровным огнем, Мюллер закрыл верхнюю дверцу, сказал нам, чтобы мы оставили нижнюю открытой, иначе у огня будет мало тяги, и вернулся к письменному столу. Йоши наполнила кастрюлю водой и поставила ее на плиту. Это чтобы мыть посуду, сказала она. Как шмель, летала она по кухне, выискивала всюду грязную посуду и сортировала ее на стеклянную, фарфоровую и металлическую.

Сначала, сказала она, надо мыть стекло, потом фарфор, а под конец металл, потому что мы моем не под проточной водой, а в стоячей. Мне она велела вычистить газетной бумагой из посуды самое грязное, чтобы не очень пачкать воду. Я принялся за дело, но эту грязь невозможно было оттереть. Прилипшие к посуде остатки еды затвердели и не поддавались. Поэтому я взял нож и стал их отскребать. На шум пришел Мюллер и спросил, что это за мерзкий звук, мотающий нервы. Я гордо показал на гору мусора непонятного происхождения, который я уже отскреб, Мюллер изволил одобрительно кивнуть, но я все равно заметил, что он еле сдержал ухмылку. Потом наклонился к печке, открыл верхнюю дверцу, вздохнул и показал на пустую решетку с парой дотлевающих угольков:

– Ох, дети, дети! Огню нужна пища. Нужно же подкидывать дрова!

И поспешил на улицу, чтобы нарубить новых щепок.

Короче говоря: Мюллер взял на себя руководство кухней, Йоши ему помогала, а я слонялся между ними. И чувствовал, что нужен им как собаке пятая нога! Мюллер еще и утешал меня язвительными замечаниями: «Не переживай, домашнему хозяйству тоже можно научиться!» или «Ты, конечно, знаешь, что молоко, перед тем, как оказаться в пакете, было в корове?».

Не могу сказать, что все это мне ужасно нравилось. И уж совсем не нравилось, что Йоши над этими его словами смеялась. Да и вообще, она просто восхищалась моим помятым близнецом. Когда мы сидели и ели омлет, и Мюллер снова выдал гадкое замечание, что-то про юношеские ручки, которые слишком нежны для того, чтобы держаться за что-нибудь грубее рычагов игрального автомата, я ужасно обиделся. «Ха-ха, как смешно!» – фыркнул я.

Мюллер извинился. Он просто ребячливый идиот, сказал он, но положение, в котором он сейчас по моей воле очутился, для него не из легких, вот он и болтает всякую ерунду, чтобы это скрыть. Не так-то это просто – вдруг видеть напротив себя своего четырнадцатилетнего сына, который к тому же сбежал из дома и притащил с собой такую же сбежавшую девчонку.

Это был сигнал к серьезной части вечера, и Мюллер тут же приступил к делу. Он спросил:

– Итак, чего же вы ждете от меня, дети-горемыки?

Пока я думал, что ответить, он принес себе бутылку вина и бокал. Он уже выпил полбокала, а я все еще не знал, что сказать.

– Ну вы же что-то там себе думали, когда сделали ноги! – сказал Мюллер.

Йоши сказала:

– Да вообще-то только то, что я ни за что не вернусь больше домой. И что мне надо куда-нибудь податься. А Вольфгангу только вы и пришли в голову. Он правда убежал из дома только из-за меня. У него ведь не жизнь, а малина!

Я вздохнул, чтобы показать, что это ошибочное заключение, но Йоши махнула рукой, словно хотела сказать «не неси чепухи», и продолжила:

– Вольфи в любое время может вернуться домой, ему же ничего, кроме нотаций, не грозит. Иначе я бы ни за что не согласилась, чтобы он сбежал со мной. – Она вытерла тарелку хлебной корочкой и засунула хлеб в рот. – Но я никогда не вернусь домой, никогда! – Йоши проглотила прожеванный кусочек. – Лучше пойду коров пасти к какому-нибудь крестьянину. Или тайно на панель!

– Девочка, девочка, – покачал головой Мюллер, – ты рассуждаешь о вещах, о которых и понятия не имеешь!

Он налил себе еще вина, а Йоши отрезал еще кусок хлеба.

Йоши жадно схватила хлеб.

– Ну конечно, я и понятия не имею, – сказала она.

И поведала Мюллеру о жизни, о которой имела понятие. О жизни с озлобленной, равнодушной матерью и жестоким отцом. Все остальное, сказала она, наверняка лучше такой жизни. И так как Йоши не упомянула случай со шрамом на спине, я рассказал о нем сам.

А Йоши на это заметила, что случай со спиной еще не самый ужасный, намного ужаснее она чувствовала себя, когда отец однажды сжег ей палец зажигалкой; она была тогда еще совсем маленькой и без разрешения взяла спички поиграть. Надо научить ее бояться огня, решил отец.

Рассказав про все это, Йоши помолчала и добавила:

– Но это еще не самое ужасное, самое ужасное – это…

И так продолжалось до бесконечности. Почти до полуночи рассказывала Йоши о том, что с ней делал ее жуткий отец. Голос у нее стал совсем хриплым. В полночь Мюллер наконец сказал, чтобы она прекратила, ему уже тошно от ужаса. И ей нечего бояться – он ее гнать не станет. Он прекрасно понимает, что подпадает под уголовную статью, но тут он закон нарушит с удовольствием, потому что иначе ему придется всю оставшуюся жизнь стыдиться самого себя. Только вот согласись, сказал он мне, что ничего не сообщить матери – это довольно жестоко.

Я немного повозмущался, сказал, что дурацкий обыск в комнате – уже повод для того, чтобы заставить этих баб поволноваться, а из-за тупой маминой несговорчивости и вовсе не стоит давать о себе знать. Но Мюллер был непреклонен. Где-то в самой глубине души я понимал, что он прав! И поэтому не сопротивлялся, когда он подтолкнул меня к телефону. Поразительно, но телефон у него был, наверное, из-за работы. Он сказал мне код Вены, а потом я набрал наш номер. После первого же гудка трубку сняли. «Обермайер!» – проорала в телефон бабушка. И тут всю мою храбрость как рукой сняло. Я сунул Мюллеру трубку и смылся в кухню. Мюллер совершенно не хотел ее брать, он бежал за мной, пока хватало телефонного провода. В конце концов кабель натянулся до отказа (а меня он так и не догнал), тогда он пробормотал «ах ты, сукин сын», вздохнул и дружелюбно сказал в трубку:

– Это Йоханнес Мюллер, я бы хотел поговорить с госпожой Мони Обермайер!

Йоши мыла посуду после ужина, я взял полотенце и принялся ее вытирать. Мюллер с телефоном в руках снова прошел к своему рабочему столу. Йоши улыбнулась.

– Он все уладит, вот увидишь, – сказала она тихо. И блаженно поглядела в сторону комнаты.

Там, в комнате, Мюллер произнес:

– Привет, Мони! Я звоню, чтобы успокоить тебя. Наш, точнее, твой сын у меня. Он… – Судя по всему, мама перебила его, иначе бы Мюллер не прервался на полуслове. Он долго молчал, а потом вдруг заорал: – Да ничего я ему не говорил! Ни слова! Он все узнал из каких-то твоих идиотских дневников, сам!

Потом снова заговорила мама, а потом Мюллер снова гневно заорал:

– А теперь стоп! Если хочешь, чтоб он вернулся, – приезжай и забирай его! Я его верну, только если он сам этого захочет! – И снова, после паузы: – Хорошо-хорошо, давай, натравливай на меня свою адвокатскую свору, мне на это срать! Но наш, пардон, мой сын, думаю, этому не обрадуется!

После этого он бросил трубку и громко и отчетливо сказал:

– Вот овца, высокомерная овца! За четырнадцать лет совсем мозги растеряла!

Мюллер пришел на кухню, похвалил нашу старательную работу, снова налил себе вина, отпил глоток и сказал:

– Надеюсь, дамочка притащится только завтра утром и не лишит нас сладких снов!

– А она вообще знает, где ты живешь? – спросил я с надеждой. Надеялся я на то, что мама этого не знает. И еще сердце у меня дико заколотилось, когда я понял, что только что сказал Мюллеру «ты».

– Не знает, – сказал он, – но в два счета узнает!

И объяснил, что маме достаточно позвонить его бывшей жене, или общим приятелям, или – еще проще – его отцу или одному из трех братьев. Они давно с ней знакомы и без проблем сообщат его адрес.

Потом Мюллер устроил нам в маленькой комнате постель из матрацев. Мы с Йоши забрались под одеяло, которое Мюллер положил на матрац. Кажется, Йоши что-то мне все рассказывала и рассказывала, кажется, все хвалила и хвалила Мюллера, но я так жутко устал, что тут же заснул. Единственное, что я помню: мне снился мой отправленный в отставку фрик-мотоциклист, и на его мотоцикле всюду были клавиши пишущей машинки. Красные. Но почему-то только маленькие «а», если я ничего не путаю.