Поначалу у Грека путешествие складывалось неплохо: и погоды стояли ясные, и возки благополучно миновали заставы степняков (помогла охранная грамота, выданная князем), и литовцы на низовьях Днепра брали плату за проезд не грабительскую, сносную. Но едва пересекли Перекопский перешеек и пошли петлять по горным дорогам Крыма, как попали в лапы воинов из числа крымских готов.
Готы жили здесь испокон века и давным-давно, ещё при хазарах, потеряли власть над Таврическим полуостровом. Но не растворились среди захватчиков, сохраняли обособленность и христианскую веру, то и дело воюя за независимость — то с ордынцами, то с итальянцами, то с русскими. Княжество их называлось Феодоро, главный город — Дорас — представлял собой множество пещер, вырытых в горе Мангуп[28], а верховный князь звался Алексей. Именно его люди и напали на москвичей. Трое кметей-охранников попытались было отбиться, но противников оказалось больше, и московские дружинники, посражавшись недолго, головы сложили ни за что ни про что. Готы избили кучера Гаврилу, а художника со слугой обещали не трогать, если те сами отдадут все свои сокровища.
— Да какие сокровища, господа! — удивлённо произнёс Феофан по-гречески. — Я иконник, богомаз, еду к детям в Сурож. Всё моё имущество — в этом сундуке. И ещё в кошельке — полтора рубля.
— Да, негусто, — согласился главарь налётчиков, отвечая с акцентом. — Ну, а в Суроже — кто твои дети будут? Видимо, купцы?
— Нет, какое там! Зять Данила — тоже богомаз, а моя дочка и его, стало быть, супруга, при нём. И при внуке. Проживают у купца Некомата. Может, слышали про такого?
Атаман оживился:
— Ах, у Некомата? Ты знаком с Некоматом?
— Разумеется, коли был я на свадьбе у его единственной дочери посажёным отцом!
Гот воскликнул, обращаясь к сообщникам:
— Мы теперь богаты, друзья, сказочно богаты! Некомат заплатит за друга-грека крупный выкуп! Надо известить князя.
И сообщники поддержали:
— К Алексею его! К Алексею!
Дорифор попробовал остудить их пыл:
— Ох, надеяться рано, господа: Некомат может не пойти на ваши условия.
Криво усмехнувшись, предводитель ответил:
— Если не пойдёт, мы тебя зарежем. Вот и все дела.
Это заявление не прибавило москвичам оптимизма.
Их троих потащили в лес, по секретной горной тропе, а потом заперли в какой-то пещере и велели вести себя тихо, если жить хотят. Осмотрев каменные стены и дубовую дверь, Софиан убедился, что сбежать отсюда практически невозможно. Оставалось только уповать на великодушие и щедрость сурожского купца.
Коротали время, повествуя друг другу всякие забавные байки и ухаживая за избитым Гаврилой. Ночь прошла тревожно, в беспокойных мыслях и шуршании то ли скорпионов, то ли крыс по углам пещеры. Феофан грустно размышлял: «М-да, попался. Чёрт меня дёрнул ехать в Таврию! Говорили ж все: оставайся да не лезь на рожон! Нет, упёрся, засвоевольничал... Очень будет весело сгинуть в этих горах, умереть от рук варваров, предки которых полонили Европу! Эх, судьба-индейка! Неужели мне не выдастся больше поработать в соборах Московского Кремля? Встретиться с Андрейкой Рублёвым, дорогим Прошей? Неужели — всё, окончание жизни? В самом расцвете сил? Лишь теперь поднявшемуся на пик мастерства?» Сердце ныло. Он ворочался на соломе и кряхтел от неудовольствия.
Утром дверь открылась, и в проёме возникла стройная женская фигура — голова в накидке, тёмное длинное платье-балахон в складках до земли, а в руках — котелок и миски. Девушка сказала по-гречески с итальянским акцентом:
— Принесла вам позавтракать. Милости прошу.
Этот голос полоснул душу Феофана, словно бритва.
Он похолодел и подумал, что, наверное, от переживаний повредился в рассудке. Ведь и тембр, и отдельные интонации, и выговор соответствовали в точности голосу... Летиции! Господи, помилуй! Но такого ж не бывает в природе! У него явный бред.
Незнакомка присела на корточки и, расставив на полу миски, стала разливать деревянной ложкой похлёбку. Софиан смотрел и не верил своим глазам: очертания ладоней, плавность её движений были ему знакомы. Так могла действовать только его любимая. Он-то это помнил! И кудряшка, выбившаяся из-под накидки, тоже принадлежала ей. Неопровержимо!
Юная особа проговорила:
— Кушайте, пожалуйста, — и поправила край материи у себя на лбу.
Дорифор увидел её лицо. И почувствовал, что не в силах больше вздохнуть: перед ним была дочка Гаттилузи!
Повернув к нему голову, та спросила:
— Господину плохо? Чем-нибудь помочь?
Разлепив ссохшиеся губы, Грек с усилием произнёс:
— Как тебя зовут, славное дитя?
Девушка потупилась и ответила тихо:
— Пелагея.
Он слегка ободрился и уже спокойнее продолжал:
— Сколько лет тебе?
— По весне исполнилось двадцать.
— Ты сама ведь не готка? Не из этих мест?
— Совершенно верно. Я из Каффы. А у готов в рабстве.
— Как же это случилось, милая?
— Очень просто. Умерли родители, не оставив ничего мне в наследство. Я пристроилась мыть посуду в харчевне, но хозяин мой начал домогаться, и пришлось уйти. Попросилась переночевать в женский монастырь, и как раз на него напали татарские работорговцы. Старых монашек перебили, молодых увели, и меня в том числе. На невольничьем рынке в Суроже продана была готам. И с тех пор служу при поварне его светлости князя Алексея.
— А бежать не пыталась? — обратился к ней Севастьян.
— И-и, какое там! Все дороги и тропы зорко охраняются. Кто попробует улизнуть, точно получит стрелу из арбалета.
— Можно выйти замуж за богатого гота...
— Вот ещё! — и она сморщила верхнюю губу точно так же, как когда-то делала Летиция. — Готы хоть и христиане, но не православные. Лучше сразу в петлю!
Феофан, обуреваемый прежней мыслью, вновь полюбопытствовал:
— А скажи, Пелагея, кто же были твои родители?
Погрустнев, девушка призналась:
— Папенька из Константинополя, маменька из Галаты...
— Как их звали?
— Маменьку Пульхерия, папеньку — Роман...
Дорифор заплакал и, всё время осеняя себя крестами, начал причитать:
— Господи Иисусе, Господи Иисусе...
— Отчего вы плачете? — удивилась рабыня.
— Оттого, что я... оттого, что знал... всех твоих родных... ты похожа на бабушку свою, как две капли воды...
— Да, мне многие говорили об этом.
На пороге появился охранник, гаркнул что-то по-готски, и она, испугавшись, побежала к двери. Только обронила по ходу:
— Ешьте, ешьте, я потом приберу...
Дверь захлопнулась. Все сидели молча. Селиван посмотрел на художника, утиравшего слёзы, и спросил:
— Что ж, отведаем готскую бурду?
— Я немного позже, — проворчал иконник рассеянно. — Подкрепись и Гаврилке помоги, коли сам не сможет... Мне сначала успокоиться надо.
Чавкая, слуга произнёс:
— Эко прихватило тебя! Хорошо знал сородичей Пелагейки?
— Лучше, чем тебя. — Посопев, добавил: — А от бабушки ея у меня был сын...
Тот присвистнул:
— Ба-а! Который в Нижнем что ли преставилси?
— Да, Григорий.
— Стало быть, ты дедушка сей молодки?
— Можно сказать и так. Только не родной — потому как мать у Пелагеи — не от меня.
— Да-a, чудны дела твои, Господи! — и опять зачавкал.
Феофан сидел, положив лоб на скрещённые руки. Чувствовал, что его трясёт — от самой этой встречи, от истории бедной сироты, от её поразительного сходства с Летицией, оттого, что Летиция — бабушка, а он — дедушка... Что же удивляться? Ведь ему уже скоро шестьдесят. Только мозг не мог осознать такое. Дорифор словно заглянул в свою юность. Чувствовал себя почти что ровесником Пелагеи. И отказывался признать, что лежит между ними пропасть.