Неожиданно вечером Роман заболел — то и дело его рвало, он дрожал, как осиновый лист, и не мог согреться. Ночью бредил и впадал в забытье. Но к рассвету сделался спокойнее. Тем не менее Дорифор не позволил ему подняться с постели и к Варацце на работу в качестве подручного взял с собой Симеона. Мальчик был несказанно горд. А пока здоровые обитатели домика завтракали в столовой, хворый подмастерье поднялся и, покачиваясь от слабости, вытащил из сундучка серую коробочку. Плохо соображая, что делает, высыпал её содержимое в банку свежей серой краски, размешал кистью и закрыл крышкой. Прошептал: «Будь что будет. Может, я болею из-за того, что вот эта дрянь у меня под кроватью? Сам избавлюсь и хозяину помогу. Видно, Провидению так угодно». Рухнул на матрас и мгновенно заснул, умиротворённый. Симеон же, зайдя, прихватил все банки и пошёл вслед за мастером. Тот спросил:

   — Как Роман?

   — Спит без задних ног.

   — Это хорошо. Значит, поправляется.

Фреска в самом деле близилась к своему завершению. Феофан прописывал последних животных, а подручный дорисовывал фон, землю и траву. Сразу пополудни дверь открылась, и вошла Летиция вместе с детьми. Старшей дочке, Томмазе, в скором времени исполнялось четырнадцать. Невысокого роста, полноватая, девочка во многом напоминала мать, но, пожалуй, ей не хватало той изысканности и лёгкости, что всегда отличали наследницу Гаттилузи; крупные черты Пьеро Барди, к сожалению, повлияли на её внешность не лучшим образом. Но зато мальчик был прелестен. Тёмно-русый, кудрявый, как ангелочек, с карими пронзительными глазами и здоровым цветом лица. А его нежным пальцам, не по-детски длинным и тонким, мог бы позавидовать каждый музыкант.

Женщина сказала:

   — Здравствуйте, мессир. С разрешения мужа, мы пришли посмотреть на вашу работу. О, какое чудо! Вы изобразили Эдемский сад столь искусно, словно побывали в нём сами.

У Томмазы вырвалось:

   — Ой, какие птички! Козочки, барашки! Мне так нравится!

А синьора ди Варацце обратилась к сыну:

   — Ну, Григорио, отвечай — что это за люди здесь нарисованы?

   — Эти, посредине?

   — Да.

   — Голые?

   — Обнажённые.

   — Я не знаю.

   — Господи, ну как же? Кто был изгнан из рая на землю за грехи?

   — Ева и Адам.

   — Ну, так вот.

   — Эти голые синьоры — Ева и Адам?

   — Разумеется.

   — А чего они без одежды? В баню собрались?

Дочка захихикала, а родительница ответила:

   — Нет, они в раю были столь невинны, что не сознавали своей наготы, никого не стесняясь, в том числе и друг друга. Но, вкусив от Древа Познания, сразу же прозрели и прикрыли плоть. Что мы вынуждены до сих пор делать.

   — Почему? — спросил мальчуган.

   — Так как и на нас — первородный грех.

   — Значит, все мы грешны?

   — К сожалению.

   — И не попадём в рай?

   — Нет, Иисус Христос, претерпев муки на кресте, искупил провинность Евы и Адама. Сделал наши души бессмертными. И поэтому христиане называют Его Спасителем.

Тут вмешалась девочка и сказала:

   — Но окажется в раю только тот, кто не станет грешить в дальнейшем. Видишь змия на ветке? Он и ныне продолжает всех толкать на различные гадости.

   — Фу, какой противный!

Дорифор заметил:

   — Предложил изобразить его на картине мой подручный — Симеон по прозвищу Чёрный. Как напоминание о том, что победа добра над злом ещё не свершилась.

Подмастерье, покраснев, поклонился.

   — Вы прекрасно поработали, господа, — оценила Летиция. — Я, пожалуй, попрошу мужа поменяться спальнями. Он человек суровый, и ему не до подобных «ше-д’овров». А моей душе радостно становится от соприкосновения с подлинным искусством.

Софиан тоже поклонился:

   — Я польщён, сударыня. Почитаю за счастье вам служить.

Женщина опять повернулась к сыну:

   — А тебе, Григорио, нравится панно?

   — Очень нравится.

   — Ну, тогда пойди, поблагодари синьора художника. Протяни ему руку и пожми. Думаю, он обрадуется.

Мальчик повиновался. Посмотрел на отца без малейшей опаски, даже с любопытством. Феофан при виде себя самого, только маленького, полного энергии и надежд на долгую, счастливую жизнь, так расчувствовался, что едва не заплакал. Слушал слова ребёнка:

   — Можно мне пожать вашу руку? И сказать спасибо за картину?

   — Можно, дорогой. Буду только рад.

Детская ладошка утонула в его ладони — нежная, прохладная. Снова их глаза задержались друг на друге. Вроде что-то поняли, не известное раньше. Неожиданно парнишка дёрнул руку, отступил, смутился. Обернулся к матери:

   — Хватит! Надоело! Я хочу на воздух!

   — Что случилось, милый?

   — От картины идёт скверный запах!

Богомаз ответил:

   — Краски не просохли ещё.

   — Мама, мама, пошли отсюда! — хныкал сорванец.

   — Хорошо, идём. До свиданья, мессир. Да хранит вас Бог.

   — До свиданья, мадонна. Был польщён вашим посещением...

Проводив взглядом даму и детей, Симеон сказал:

   — Настоящая фряжская красавица. — Помолчав, добавил: — Дочка тоже у неё ничего. Только задавака.

   — Почему ты решил?

   — В тот момент, как зашла речь о змие и обо мне, даже не кивнула. Не удостоила. Вроде я какой-то холоп.

   — У вельмож свои представления о вежливости. А мальчонка тебе понравился?

Чёрный подмигнул:

   — Ну, ещё бы! Вылитый родитель!

В то же самое время итальянка пеняла сыну:

   — Ах, Григорио, как ты дурно вёл себя! Раскапризничался чего-то, словно карапуз. Что подумает о тебе синьор живописец?

Паренёк отвечал, выпятив губу:

   — Разве ты не чувствовала сей премерзкий запах? Я сказал, что думал.

   — Не всегда надо говорить то, что думаешь. И потом тебе объяснили: краски ещё не высохли.

   — Нехорошие краски.

   — Ой, не говори глупостей.

Тут вмешалась Томмаза:

   — Не пойму, маменька, почему этот господин так тебя волнует?

У Летиции дрогнули ресницы:

   — Да? Волнует? Что ты говоришь?

   — Он слуга, холуй. И его мнение о нас не должно тебя трогать.

Мать воскликнула, рассердившись:

   — Как тебе не стыдно! Феофано — не слуга, не отребье, а такой же, как мы. На себя посмотри, «аристократка»! Между прочим, наш с тобой общий предок был простым крестьянином.

   — А откуда тебе известно, что художника зовут Феофано? — удивилась девочка.

Женщина смутилась:

   — Потому что мы знакомы с ним ещё по Галате.

   — Вот как? Интересно... — Поразмыслив, осведомилась: — Уж не он ли писал твой портрет, что висит в кабинете дедушки?

   — Совершенно верно.

   — A-а, тогда понятно...

   — Что тебе понятно? — нервно спросила её родительница.

   — Про кого мой покойный папенька говорил, что зарежет шелудивого богомаза, если встретит.

   — Твой покойный папенька — Царство ему Небесное! — говорил много ерунды. И вообще не суй свой хорошенький носик в те дела, о которых не имеешь понятия.

Дочь надулась, а потом презрительно бросила:

   — Только не считай меня дурочкой. Я уже почти взрослая. А с тринадцати лет замуж имею право выйти.

   — Ой, не торопись, моя дорогая. Ничего хорошего в замужестве нет.

   — Если без любви, то конечно...

Мать остановилась, развернула её к себе:

   — Это что такое? Ты на что намекаешь?

Та потупилась:

   — Ни на что, ни на что, я сказала вообще...

   — Прикуси язык. Вы сегодня оба несносны. Даже голова разболелась. Я пойду прилягу. — И торжественно ушла к себе в комнаты.

Скорчив рожу, Томмаза передразнила:

   — «Вы сегодня несносны»! А сама? Притворяла и лицемерка.

Мальчик посмотрел на сестру:

   — Притворяла? Почему?

   — Потому, глупыш, — фыркнула она. — Ты ещё не понял, с кем имел счастье сегодня познакомиться?

   — Нет. А с кем?

   — С собственным отцом!

У Григория даже рот открылся от удивления:

   — Как — с отцом? Разве дон Лукиано — не мой отец?

   — Он твой отчим. Настоящий отец — этот, стеномарака.

Испугавшись, паренёк зарыдал и в слезах ответил:

   — Нет, неправда, неправда! Ты нарочно врёшь, чтоб меня обидеть.

   — Да спроси любого, хоть Анжелу...

   — Не хочу спрашивать, потому что знаю: мой отец — Монтенегро! Я его люблю. Больше никого!

   — Ну и дурачок. Что хорошего в твоём ди Варацце? Старый губошлёп. А у этого, у художника, внешность ничего. И глаза приятные. Он, конечно, не знатен, но зато и моложе, и симпатичнее. Нет, из них двоих я бы предпочла Феофано.

Мальчик перестал плакать, шмыгнул носом и произнёс:

   — Ты меня оглоушила. Уж не знаю теперь, что и думать.

Девочка склонилась к нему и поцеловала:

   — Думай о приятном. Скоро у меня именины, будет много сладостей, бал и развлечения. То-то погуляем! — и взяла его за руку, чтобы отвести в детскую.

Шаркая за ней, брат ворчал:

   — Да, тебе хорошо: у тебя отец умер. Никаких забот! А вот мне теперь — мучайся, страдай, привыкай к этой новости. Ну, скажи, Томмазочка, что ты соврала, и родитель мой — ди Варацце!

   — Хорошо, если ты так хочешь, соврала.

Он вздохнул:

   — Нет, увы, неправда. Чувствую, что мой отец — Феофано. И придётся с этим как-то смириться...