Том Харри победил, но по этому поводу тут же возник спор, это обсуждали в каждом доме и каждой пивной. Даже судьи разошлись во мнениях. Толли и Уилл Нэнфан присудили победу Тому Харри, хотя Нэнфан считал, что с Харри нужно снять очки за грязную игру. Пол Дэниэл сказал, что нужно объявить ничью, поскольку в последнем раунде были совершенно позабыты правила, они перекатывались по земле, как двое пьяных драчунов. Но в целом получилось два честных броска, по одному на каждого, а в третьем раунде они тоже дрались на равных, так какая разница, кто под конец оказался наверху? Подобная точка зрения не была популярной — многие не желали с ней мириться, но важнее было то, что всё-таки приняли ее.

К счастью, Россу не пришлось встречаться с Джорджем. Он послал Бассету чек и попросил его оказать любезность и сообщить Джорджу, что он заплатил. Самое неприятное в этом было письмо от Танкарда «по поручению мистера Уорлеггана» с напоминанием о долге. Росс кинул его в корм для свиней.

После поражения Сэм больше недели не выходил на работу и часто харкал кровью, но его состояние улучшалось. После соревнований он не виделся с Эммой, а она не сделала попыток встретиться с ним. Он вернулся к своим обязанностям в общине с молчаливой покорностью слову Господа. Сэм ни с кем не обсуждал матч. Он много молился, заметив падение энтузиазма паствы. Словно бы они предпочитали Ветхий завет, где добродетель вознаграждается материально, а не Новый, где вознаграждение лишь духовное, а материальное следует отринуть. Сэм часто задумывался о том, что бы он приобрел от выигрыша и что потерял бы.

Он также много читал, его снова посетил мистер Чампион и похвалил за те отзывы, которые получил в приходе. Похоже, неприятные обвинения в близости с легкомысленной женщиной в конце концов отбросили, всё снова шло хорошо. Однако Сэма опять раскритиковали за то, что он держит все бразды правления общиной в своих руках, в особенности в том, что касается денег. Сэм пообещал всё исправить.

Дуайт еще дважды ездил к Хью Армитаджу, и его состояние не ухудшилось. Хью написал Демельзе одно письмо, но ограничился вежливыми банальностями. Было так удобно показать письмо Россу.

— Полагаю, он останется в Корнуолле до выборов, а потом, надеюсь, поедет в Вестминстер, — сказал Росс. — Это его займет.

— Да, Росс. Если он получит место.

— Надеюсь, что получит, не только для его же блага, но и чтобы лишить места Джорджа.

— Неужели? Я об этом не подумала.

— Что ж, городской совет может выбрать одного кандидата от Бассета и одного — от Боскауэна, но это маловероятно. Обычно обоих членов парламента выбирают из одной партии, поскольку выборщик, голосующий за одного из них, скорее всего, предпочтет и второго. Если Джордж сохранит место, то, по всей видимости, его потеряет Говер и получит Тренгруз. Если победит Хью, то с ним останется и Говер.

— Если Джордж потеряет это место, лорд Данстанвилль найдет ему другое, — сказала Демельза.

— Но не сразу, потому что выборы закончатся.

— Думаешь, это его сильно расстроит?

— Кого? Джорджа? Да, весьма.

— Хм... Да, я об этом не подумала.

В тон этому разговору оказалось и письмо от Кэролайн, которое Демельза получила через несколько дней.

Дорогая Демельза!

Вчера состоялся наш прием! Оба льва, а также мы с Дуайтом, хотя он-то уж точно ангел, чувствовали себя не в своей тарелке. Нас было только четверо! Ты только представь себе! Мужчины такие обманщики, ты ведь их знаешь, и каждый притворялся, будто понятия не имел, кого здесь встретит! Они даже изобразили обиду, пришлось уговаривать их остаться! Во время обеда я думала, как же я глупа, что поступила подобным образом, ведь кому я помогаю, да поможет мне Бог? Не себе, не Дуайту, не ребенку, которого я ношу. Пожалуй, это в какой-то степени поможет Хью, но это максимум.

До чего же они и впрямь похожи на маленьких львов, виконт и барон! Оба явно ниже шести футов и четырех дюймов, а самоуверенности хватит, чтобы потопить трехпалубный корабль. Кстати, раньше я этого так явственно не видела. В обычной беседе Джордж Боскауэн — приятный человек, может быть, ему недостает остроумия, но он любезен и дружелюбен. Дядюшка его любил. Мне даже кажется, что они похожи по характеру! А Фрэнсис Бассет — до чего же он может быть приятным и простым в уютном кругу семьи. Но поставь их рядом, сведи в одном доме и посади с каждого конца не очень длинного стола, и Боже ты мой, они рычат и скалятся, прямо как львы или петухи, спорящие за самку.

В конце обеда они ждали, что я удалюсь, но, пожалев Дуайта, который находил все происходящее отвратительным, я заявила с бесстыдством самой толстой шлюхи Хаундсдича, что, поскольку я единственная дама на приеме, то не собираюсь покидать общество и скучать в одиночестве, пока они выпьют весь бренди.

Им это не понравилось, совершенно не понравилось, по правде говоря, лишь достойное воспитание и манеры не позволили им вызвать лакея и велеть ему меня выпроводить! Я сберегла бутылку редкого бренди дядюшки Рэя, от запасов которого осталось всего три бутылки. Дядюшка купил бренди не у контрабандистов, а в Лондоне, когда в первый раз увез меня в Корнуолл в восьмилетнем возрасте. Я и бренди прибыли вместе, и в отличие от меня, напиток с годами только улучшился. Итак, я подумала, что это тот самый случай, когда можно распить одну из трех бутылок, и поверь, дорогая, она произвела эффект чуда.

Разумеется, ни один из джентльменов не напился, как обычно принято у настоящих джентльменов. Это против их строгого воспитания или желания контролировать все свои чувства и не дать себя обмануть. Но бренди их смягчил. Он подействовал, как солнце на несговорчивый одуванчик. Они постепенно откинулись на спинки кресел. Вытянули ноги. Стали разговаривать не так напыщенно. И наконец кто-то, не могу сказать кто, упомянул спор и соперничество, существующее между этими двумя уже много лет. Первым заговорил Фрэнсис, и в весьма примирительной манере. Потом ему вторил Джордж, ответив на каждое замечание таким же мягким тоном.

Конечно же, всё оказалось не так-то просто. Даже два продавца лошадей на ярмарке не были бы столь осторожны, столь убедительны, пытаясь заключить выходную сделку, чем эти два высокородных пэра: род одного восходит к ирландскому джентльмену, обосновавшемуся в Сент-Беряне в одиннадцатом веке, герб другого ведет начало от Плантагенетов (да, дорогая, это они заявили за столом!). Но в конце концов, мне кажется, они заключили сделку. И теперь соперничество во время выборов прекратится. Потомок ирландского джентльмена согласился отказаться от округа Трегони, если потомок Плантагенетов откажется от Труро. Они также достигли соглашения по ряду других округов, но нам важны только эти. Так что да здравствует избирательная кампания, и пусть наш больной получит место, которого заслуживает!

Я лично пребываю в неплохом состоянии, в последнюю неделю меня совсем не тошнило. Дуайт тоже в добром здравии, но слишком часто задумывается о положении Англии. Полагаю, я вышла не за самого большого оптимиста.

Передавай мою нежную любовь Россу и поцелуи детям. Должна признаться, что ничто не способно так убедить меня в идее продолжения рода, как вид этих двух созданий.

Кэролайн

II

В последний день августа преподобный мистер Осборн Уитворт, прогуливаясь по Принц-стрит, увидел, как миссис Ровелла Солвей выходит из библиотеки со связкой книг под мышкой. Ее поношенное коричневое платье болталось на ней, как сутана, а белая соломенная шляпка закрывала лицо от солнца. Туфли шаркали по мостовой. Она выглядела бледной, задумчивой и несобранной. Ровелла бросила удивленный взгляд на зятя и поспешила дальше.

Мистер Уитворт собирался отдать Лоббу из Шерборна несколько писем, чтобы тот доставил их в приход Сола и Грамблера с еженедельными газетами. Письма адресовались сэру Джону Тревонансу, капитану Россу Полдарку, доктору Дуайту Энису, Хорасу Тренеглосу, эсквайру, и указывали на недостатки, обнаруженные новым викарием в церкви и на кладбище, которые можно исправить, но придется потратить значительную сумму. Далее говорилось, что долг состоятельных прихожан, как тешит себя надеждой мистер Уитворт, внести свою долю в поддержание древней и прекрасной церкви в той степени, какая отразит щедрость и христианскую ответственность означенных персон. Сейчас церковь не содержится в надлежащем виде и требует тщательной ревизии.

Встреча с миссис Солвей снова разозлила и расстроила викария. Прошлым вечером он испытал неприятное чувство. Он возвращался из обветшалого коттеджа на набережной, куда его привели плотская нужда и преступное упрямство жены. Давно уже стемнело, но когда над вонючей топью речки взошла полная луна, кто-то сунул ему фонарь прямо под нос. Оззи не был точно уверен, но человек напоминал разносчика из таверны «Семь звезд», он жил в его приходе и несколько недель назад похоронил второго ребенка. А значит, существует опасность быть узнанным, а узнав его, этот человек донесет церковным старостам. Разумеется, ничего невозможно доказать, но почтенный человек обычно не гуляет по набережной после темноты, и объяснений может и не потребоваться.

До чего же отвратительно, что он оказался в подобном положении, а вина, вина в том, что ему приходится идти на набережную, лежит на этой бесформенной девице, пробирающейся по щербатым булыжникам мостовой на другую сторону улицы, к своему дому — тому дому, который купила на его деньги, обманом. В свой дом, к своему тощему сопливому мужу. Мысль была настолько омерзительная, что Осборна затошнило при одном взгляде на Ровеллу.

По определенным причинам его в любом случае подташнивало при взгляде на нее. Теперь он часто фантазировал, как хлещет ее розгами.

***

В тот же день Демельза собирала ежевику на Длинном поле с Джереми и Клоуэнс. С одной стороны поля от камней и вересковой пустоши, спускающейся к бухте Нампара, его отделяла толстая каменная стена, заросшая дроком и ежевикой. Подразумевалось, что этот участок остается за Полдарками. В других местах на их земле деревенские могли свободно собирать ягоды.

Урожай ожидался хороший, в отличие от предыдущего года, когда из-за сырости в воздухе ежевика покрылась мучнистой росой, не успев созреть. А в этом году они уже собрали один урожай. Они пришли с тремя корзинами, одна у Демельзы, одна у Джереми, и совсем маленькая — у Клоуэнс, которая упрямо собирала не только ягоды, но и маргаритки с одуванчиками.

Рядом с морем было сыро, не туман, но низкое волнистое облако, которое обошло лежащий в нескольких милях Труро. Они тихо и спокойно собирали ягоды минут десять, спокойствие нарушали лишь периодические выкрики Джереми, когда он находил плохую ягоду или царапал палец, и тут Демельза услышала за спиной покашливание. Она обернулась и увидела высокую девушку в длинном красном плаще, похожем на военный мундир, черных чулках и ботинках и легкой летней шляпке, кое-как прилаженной на сверкающих волосах.

— Прошу прощения, госпожа. Простите, что так вот подхожу. Вы... вы меня узнаете?

Демельза выпрямилась, откинула волосы с лица и поставила корзину.

— Да... конечно, Эмма.

— Да, мэм. Я всё подумывала к вам зайти, но не решалась. А теперь увидала здесь и решила перемолвиться словечком. Надеюсь, не сочтете за наглость.

Она немного запыхалась.

— Не знаю, Эмма. Зависит от того, что ты хочешь сказать.

Эмма махнула рукой.

— Ну... Я думаю, вы знаете что. Все знают. Я вышла сегодня днем, хотя у меня не выходной и я рискую получить нагоняй, но доктор у пациентов, а хозяйка ушла на чай к миссис Тиг, ну так вот, я вышла и хотела... хотела зайти к Сэму. Но потом с вершины холма увидала, как вы вышли из дома, и подумала, что могу поделиться моими тревогами, ну, в смысле, Сэм же ваш брат. Вы понимаете, о чем я, мэм?

— О да. Понимаю.

Эмма сглотнула и уставилась на море. На берег накатывалась волна, и пена местами разрывалась и разлеталась брызгами над водой.

— Я не видала Сэма после матча, мэм. Не видала и не слыхала. Он говорил с вами об этом?

— Нет, Эмма, не говорил. Думаю, он предпочитает ни с кем об этом не говорить.

— Почему он позволил Тому Харри выиграть? Он же это сделал, да? Специально. Позволил ему перекатиться наверх и победить.

— Я точно не знаю. Спроси Сэма. Может, он тебе скажет.

— А вы знаете, что я пообещала посещать его собрания целых три месяца, если он победит? Вот почему он решил проиграть!

Демельза, и сама довольно высокая, рядом с Эммой выглядела хрупкой, девушка была как будто раза в два ее больше. Сегодня ее радостный смех больше не звучал. Демельза призналась себе, что заранее настроена против Эммы, не из-за ее поведения, а потому что она дочь Толли Трегирлса, и это явно несправедливо.

— Ты любишь Сэма? — спросила она.

Эмма вскинула сверкающие глаза, а потом резко потупилась.

— Думаю, да.

— А Тома Харри?

— О... совсем нет.

— Думаешь, Сэм любит тебя?

— Думаю, да... Но...

— Да, я знаю.

Демельза собрала еще несколько ягод и предложила их Клоуэнс, та схватила их пухлым кулачком и выбросила пригоршню маргариток.

— Понимаете, госпожа, он говорит, что хочет меня изменить, избавить от грехов, «сотворить меня заново», так он это называет, «сотворить меня заново». Он считает, что это сделает меня счастливей, как будто я печальна...

— Он не совсем это имеет в виду.

— Да, но звучит именно так!

Они замолчали.

— Хорошая ежевика, — сказала Демельза. — Попробуй.

— Спасибо, мэм.

Они съели по ягоде. Это был хороший жест, потому что встреча стала более дружеской.

— Я не знаю Сэма так же хорошо, как младшего брата, Дрейка, — сказала Демельза. — Я лишь знаю, что он не может быть счастлив в браке с кем-то, кто не принадлежит к его общине. Не может и не будет. Потому что для него многое значит религия, не так, как для остальных. И если ты... если ты ведешь себя не так, как того требует его религия, ты не победишь. Гораздо лучше будет тебе с ним больше не видеться, чем заставлять его страдать, делая выбор.

— О да, — ответила Эмма. — Мы расстались. Решили, что бессмысленно продолжать... Ох, даже не знаю, когда именно это было в прошлом году. Тогда это было мое решение. Я сказала, что так будет лучше для него, для меня и для его общины. За несколько месяцев мы ни разу не виделись, но когда случайно столкнулись, я была навеселе от эля, вот и вынудила на эту сделку. И он... когда он выигрывал, то решил проиграть Тому Харри. Так он отверг меня!

— Мамочка! — крикнул Джереми. — Ты ничего не собираешь! Я тебя обойду!

— Хорошо, милый! Я тебя догоню, не бойся!

— Но хотя для всех это была шутка, и я хохотала до упаду, я знала, что для него это не шутка, и думаю, он знал, что и для меня это тоже не шутка. И если бы он победил, я бы сдержала обещание!

— Так почему бы не сделать это и без спора? — предложила Демельза.

Эмма стерла слезы раздражения с глаз.

— Если ты его любишь, — добавила Демельза.

— Да, — сказала Эмма. — С прошлого года это стало мне понятно. Я думала, что смогу выкинуть его из головы, забыть его, как любого другого мужчину. У меня ведь было много мужчин, — она встретилась взглядом с Демельзой. — Много. Я думала, что смогу, что это ничего не значит. Но я ошиблась. Он другой... А теперь он меня отверг.

— Как? Не победив?

— А разве это не ясней ясного? Победа была уже у него в руках, он сам лег на лопатки. Она мне не нужна, вот что он сказал!

— Возможно, — предположила Демельза, — он считал, что не подобает завоевывать тебя вот так.

— Но он не меня завоевывал, мэм, а лишь мое обещание прийти в его часовню!

— Даже если и так.

Они надолго замолчали. Эмма провела ногой по пыльной траве.

— Так что посоветуете, мне стоит пойти на собрание?

— Если ты действительно так относишься к Сэму, то да.

— Я боюсь туда идти.

— Почему?

— Я боюсь, что ничего не почувствую, а потом решу, что почувствовала, и стану притворяться. Ведь так просто закатить глаза, склонить голову и сказать: «Прости меня, жалкую грешницу», а потом резко подпрыгнуть и крикнуть: «Я познала Христа», хотя это ничего не значит. А я не хочу обманывать, только не Сэма!

— Если ты понимаешь эту опасность, то почему бы не попытаться ей противостоять?

— Я боюсь и еще по одной причине, — сказала Эмма. — Это ведь может навредить Сэму. Сколько людей отойдет в сторонку и станет думать, что распутница Эмма окрутила их проповедника!

Демельза задумалась над этим. Она понимала страхи Эммы и сочувствовала ей, но в поведении девушки было нечто нелогичное. Существовали бы эти возражения, если бы Сэм победил в соревнованиях и Эмме пришлось бы выполнить условия пари? Возможно нет. Возможно, Эмма пыталась спрятаться за этими аргументами, чтобы не идти на собрания. Да и для девушки с ее смелостью и решимостью...

Действительно ли она собиралась сегодня повидаться с Сэмом или просто отчаянно стремилась поговорить с кем-то и на свою удачу заметила собирающую ежевику сестру Сэма?

Вспомнив о своем деле, Демельза снова стала собирать ягоды. Джереми уже поднялся по полю на немалое расстояние.

— Могу я вам помочь, мэм?

— Благодарю.

Они стали собирать ежевику вместе.

— То, что обо мне говорят, это неправда, мэм.

— Неправда?

— Что говорят обо мне и мужчинах.

— Ты же сама только что это сказала.

— Ага, но... это неправда.

— Да, Эмма?

— Я никогда не отдавалась мужчине.

Поскольку сама она не так давно отступила от морали, Демельза почувствовала неловкость и совершенно некстати покраснела.

— О чем это ты?

— Я позволяю им вольности. Всегда. Ну и что с того? Пусть получат удовольствие. И я тоже получаю, иногда. Но я никогда не отдавалась мужчине.

Демельза по-матерински посмотрела на Клоуэнс, которая бродила с корзинкой среди сжатой стерни, но девочка собирала припозднившиеся маки, и в этом не было опасности.

— А почему ты не сказала об этом Сэму?

— Как я могу? Да и поверит ли он? Мужчины болтают и хвастают, ведь им же стыдно признать, что они ничего не получили, когда другие уверяют, что получили.

— Сэм бы тебе поверил, — сказала Демельза. — Но может быть, это не имеет для него значения... Чем... чем сильнее грех, тем больше триумф... ну, знаешь, на небесах. Как там они говорят?

— Именно это мне и ненавистно! — воскликнула Эмма.

Джереми радостно взвизгнул, когда из живой изгороди выскочил кролик и помчался по полю, его белый хвост мелькал и вилял.

— Тебе хорошо живется у Чоуков? — спросила через некоторое время Демельза.

— Да, мэм. Вполне неплохо. Госпожа Чоук — хилое и бестолковое создание, уж простите меня, но она добра. Я получаю три фунта десять шиллингов в год на всем готовом. И чай три раза в день. Работа несложная, только выходных мало.

Демельза предложила Клоуэнс поесть ежевику.

— Осторожно. Не цветок. Вот так. Клади в рот. Вкусно, правда?

— Ежж-вика, — сказала Клоуэнс. — Ежж-вика.

— Какая милая, — рассеянно произнесла Эмма.

Демельзе хотелось сказать какую-нибудь житейскую мудрость, но ничего не приходило в голову. Иногда ей нравилось давать советы, и она была уверена в своих суждениях. Но в этом клубке она не могла разобраться, да и учитывая собственное шаткое в моральном плане поведение, она бы предпочла, чтобы ее не просили о совете.

— Тебе следует повидаться с Сэмом, — сказала она, — обсудить это с ним. Так будет лучше. В том смысле, что только так и должно быть между мужчиной и женщиной. Ничто больше не имеет значения, кроме того, что хочет он и чего хочет она. Не волнуйся о том, что скажут другие, что скажет община. Беспокойся только о том, подходишь ли ты ему, и помни, что ты подойдешь ему, только если принадлежишь к общине. А если ты в нее вступишь, то должна уверовать. Не вполсилы, ты и сама это понимаешь. Вот и всё, что я могу сказать. Как видишь, я ничем не могу помочь, Эмма. Совсем ничем.

Эмма посмотрела на море.

— Мне не следовало выходить. Мне устроят нагоняй.

— Ты только что сказала, что кое-что тебе ненавистно. То, что тебя приобщат к Богу, или то, что считают грешницей?

— Может, и то, и другое. Ну, просто... такое чувство, что... трудно с этим смириться.

— Думаю, тебе нужно определиться, Эмма. Правда. Либо в одну сторону, либо в другую. Выходи за Сэма и живи его жизнью. Или нет. Нужно решить, даже если придется сделать то, что тебе ненавистно. Ты не можешь принадлежать обоим мирам.

— Это точно, — согласилась Эмма. — Вот чего я и боюсь. Мне надо подумать. Хотя я и так уж долго думала. — Она вздохнула. — И помолиться. В одиночестве. Наверное, я и позабыла, как это делается... Или никогда и не знала.

Демельза проводила ее взглядом, пока Эмма шла по полю, белая шляпка, криво сидящая на черных волосах, развевающийся красный плащ. Вскоре Эмма пропала из виду, на горизонте остались только трубы дымоходов Нампары, из одной курился дымок — это Джейн готовила похлебку детям на ужин.