Тридцать пять участников беспорядков, представшие перед местным судом, отделались легким наказанием, все знали, что судей больше волнуют зачинщики, чем те, кого они повели за собой. Пятнадцать остальных ждал суд в Бодмине. Среди них было несколько друзей Сэма и Дрейка из Иллагана. Братья обсуждали это как-то вечером, когда вместе шли в Сол посмотреть на первый улов сардин.
Улов сардин уже пять лет был плохим, и сейчас все надеялись на то, что жаркое лето и теплые воды принесут этим берегам богатую добычу. В то утро сети вытянули рано, но до сих пор шла работа по сортировке, и братья, как и многие вокруг, надеялись поживиться дешевой рыбой. Солнце зашло уже час назад. На берегу толпились люди — смотрели, помогали и сплетничали.
Когда улов вытаскивали на берег в корзинах, наполненных из сетей, обычно рыбу переваливали в тачки и отвозили вверх по склону в погреб — на самом деле просто большой сарай, а вовсе не погреб, и там женщины сортировали рыбу по размеру. Поврежденную отбрасывали в сторону, чтобы продать по дешевке желающим, а излишки сваливали в кучу вместе с лишней солью и продавали фермерам по семь или восемь шиллингов за телегу как удобрение для полей.
Хорошую рыбу складывали слоями на полу другие женщины, они работали быстро, но точно, каждая рыбина головой к голове, каждый слой присыпали солью, перед тем как добавлять новый. В группе работали по три человека — одна женщина сортировала рыбу, другая складывала, а девочка или мальчик приносили соль и занимались другой подручной работой. Такая группа могла справиться за световой день с семью-восемью тысячами рыбин.
К тому времени как прибыли Карны, большая часть работы уже была сделана, и рыбины лежали ровной стеночкой в пять футов высотой по всей длине погреба. Их сложили так аккуратно, несмотря на очевидную разницу в размерах, что можно было пересчитать. Конечно, работа на этом только начиналась. Рыба останется в таком виде на месяц, пока из нее не стечет жир и она не просолится. Затем ее разберут, промоют и затолкают в бочки, примерно по две с половиной тысячи рыбин в каждую, оставят еще на восемь дней, чтобы через отверстия стек остаток масла, а потом запечатают.
Не считая работы, стоимость соли и всего необходимого выходила по тринадцать или четырнадцать шиллингов на бочку, а в середине сентября такую бочку весом около пяти центнеров [15], продадут по сорок шиллингов. Такова была цена в обычные годы. В обычные годы четверть улова экспортировали в Средиземноморье. Теперь средиземноморские порты были закрыты для английских судов, и никто не знал, что будет дальше.
Но всё равно будет какая-никакая прибыль и пища — из той рыбы, что не соответствует требованиям стандартов. Вокруг толпились бедняки, ожидая конца дня. В сумерках, когда всё завершится, рыбаки выбросят последние несколько сотен поврежденных рыбин.
Сэм с удовлетворением заметил, что на разборке рыбы работают Мэри Трегирлс и один из ее детей. Теперь в ее кармане появятся деньги на всю семью, включая обидчивого Лобба, чтобы вывести семью из той бездны нищеты, в которой она пребывала.
Дрейк покупал мешок поврежденных сардин у рыбака. Торговались с добродушным подшучиванием, и Сэм порадовался, услышав смех Дрейка, который давно уже не звучал. После визита к миссис Уорлегган в Труро неприятности прекратились. Больше никто не мешал ему во время работы, никто не отпугивал клиентов и не ломал изгородь. Какое облегчение! Вопреки ожиданиям Сэма, визит пошел на пользу. Лишь ручей на ферме выше по склону так и остался перегороженным, и в засуху воды не хватало. Но Сэм посоветовал Дрейку ничего больше не предпринимать. Аккуратно расходовать воду из колодца, используя ее многократно, и тогда он справится. Сосед был в своем праве отвести ручей.
Когда солнце бросило последние огненные стрелы на края утесов, братья пошли вверх по холму домой, каждый с мешком. Люди вокруг болтали и смеялись, а другие сновали по дороге с грузом. Сэм увидел четырех человек, идущих мимо последних приличных коттеджей, а дорога стала такой узкой, что с ними невозможно было не встретиться нос к носу. Толли Трегирлс, Эмма Трегирлс, Салли Треготнан, она же Салли-забери-покрепче, и Том Харри. Том и Толли несли в руках кружки с ромом.
Увидев Сэма и Дрейка, Том Харри что-то сказал, и все засмеялись. Братья собирались пройти мимо, но Толли остановил их, вытянув руку с крюком.
— А, это ж Питер, он-то мне и нужен. Он-то мне и нужен. Надеюсь, ты крепкий парень и подойдешь для той работенки, что у меня на уме.
— Сэм, — сказал Сэм.
— Сэм. Ну да, память и меня дырявая, как решето. В одно ухо влетает, а в другое вылетает...
— Дрейк Карн, — буркнул Том Харри, метнувшись к Дрейку. — Что это с твоей рожей, а? А с бровью что стряслось?
Он взглянул на Эмму в поисках ее одобрения, и она засмеялась, но как-то принужденно. Солнце позолотило ее волосы.
Позади четверки шли еще несколько человек, включая Джаку Хобблина, Пола Дэниэла, его кузена Неда Ботрелла и одного из братьев Карноу. Они все сидели в пивнушке Салли и решили взглянуть на улов сардин до наступления темноты.
— Закрылась! — крикнула вдова Треготнан выглянувшей из окна женщине. — Видала, я закрылась! У меня выходной, ясно? И выгнала всех этих пьяниц, пока еще на ногах держатся! — она добродушно рассмеялась.
— Ну ладно, Питер, — сказал Толли. — Тьфу ты, Сэм то есть. Сэм, мой мальчик. Я организую игры на ярмарке в Соле, она будет в четверг на следующей неделе. А ты же был борцом. Думаю, ты можешь мне пригодиться. За денежный приз! Я предлагаю денежный приз и всё такое. Шесть ребят примут участие, некоторые из Сент-Агнесс, и еще братья Бреге из Марасанвоса. А твой младший тоже борец, да?
— Если ты обо мне, — ответил Дрейк, — то я говорю «нет».
— Только убегать умеешь, да, малец? — спросил Том Харри. — Только иногда тебя ловят и дают пинка!
— Оставь его в покое, — вмешалась Эмма. — Отстань от него, тупой верзила! — и она отпихнула Тома в сторону. — Как там старый добрый проповедник? — обратилась она к Сэму. — Много молился в последнее время?
— Каждый день, — ответил тот. — За тебя. И за всех. Но в особенности за тебя.
Салли-забери-покрепче снова громко захохотала. Она была крепко сбитой и добродушной женщиной сорока пяти лет и дружила с Эммой. Они принадлежали к одному типу. Это сблизило Эмму с отцом, и она научилась его выносить.
— Эй, ты о чем это? — Том Харри двинулся ближе к Сэму. — Молился за нее? Я не позволю вонючим методистам блеять свои молитвы за мою девушку! А ну, иди-ка сюда...
— Отвянь! — снова сказала Эмма, на сей раз потянув его к себе. Она тоже выпила пару стаканов и была в том же приподнятом настроении, что и Салли. — Я ничья девушка, заруби себе на носу! Не кипятись, Том. Такой отличный вечер, и мы идем смотреть на улов сардин. Целый мешок набрал, да, Сэм? Дай-ка взглянуть.
Сэм открыл мешок, и несколько человек уставились внутрь, хохоча и толкаясь.
— Шар Нэнфан тоже набрала немного днем, — сказал Нед Ботрелл, — но куда хуже. Так ты борец, Сэм?
Нед был самым трезвым из всех и лучше держался на ногах. Он недавно присоединился к пастве Сэма, и Сэм гордился тем, что его привлек.
— Неа, уже давно не борюсь, — ответил Сэм. — Много лет как.
— Ну давай, — сказал Пол Дэниэл. — Я вроде видал тебя разок в Блэкуотере. Помню-помню. Ты смелый парень. Он же борец, да, Дрейк?
— Спорим, он и забыл, как это делается, — хмыкнула Эмма, и в ее глазах мелькнул огонек. — Только молится за потерянные души вроде моей. Устал от этого небось, да, Сэм?
— Вот о чем я подумал, — рявкнул Толли, перекрикивая болтовню. — Вот о чем я подумал...
И он судорожно закашлялся, согнувшись в три погибели.
— Ну, ну, милый, — сказала Салли Треготнан, похлопав его по спине. — Будет, будет, старый петушок, сплюнь-ка. Ты слишком быстро глотнул выпивку, вот в чем дело.
— Мы предоставили Толли организовать игры, — объяснил Сэму Нед Ботрелл. — Когда-то он сам побеждал в схватках, до того как руку потерял. Надеемся хорошо повеселиться. Это ж для церкви, знаешь ли. Она же не возражает против веселья, правда?
— Да, — согласился Сэм. — Пока ты славишь Господа через работу или веселье. Но самая большая радость, Нед, это спасение души через очищение от грехов.
— Ага, — встрял Пол Дэниэл, его Сэму обратить в свою веру не удалось, — я тебя видал в Блэкуотере. Года четыре или пять назад. Тебе сколько годков-то, Сэм?
— Двадцать пять.
— Значит, тогда тебе было не больше двадцати. Кажись...
— Вот о чем я подумал, — выкрикнул Толли, заглатывая воздух. — Хочу устроить такую ярмарку, какую тут не видали прежде. Как насчет схватки, Сэм? И ты, Дрейк. Чем больше народу, тем веселее. И ты, Том, и ты, Нед. Чем больше...
— Я-то в любом случае борюсь, — мрачно ухмыльнулся Том. — И с тобой поборюсь, да, Эмма?
— Да пошел ты! Ну и денек будет...
— Нам пора, — сказал Сэм Дрейку. — У меня вечером собрание.
— Эй, ты, — сказал Том, отодвигая Эмму. — Как насчет тебя, сосунок? Не умеешь драться-то, да? Боишься в штаны нассать? Боишься, что тебе кишки выпустят, да?
— Я боюсь с тобой драться, только когда вас трое против одного, — ответил Дрейк.
Том побагровел, дернулся к Дрейку, но на его пути встали Сэм и Нед, на несколько секунд возникла шумная потасовка. Когда клубок тел распался, Том проорал, что он разделается с крысенышем Карном даже одной рукой и переломит его об колено. Обе женщины тоже приняли участие в стычке, и лишь Дрейк не сдвинулся с места и смотрел на драку с серьезным лицом.
Через некоторое время он обнаружил, что Толли Трегирлс уставился на него. Из-за сплюснутого носа и неровного шрама он выглядел как актер на карнавале в роли дьявола.
— Не хотел тебя обидеть, Карн-младший. Наш Том слишком вспыльчив, это точно, но давай без обид. Ты хочешь драться в четверг? Или в гонках участвовать? Похоже, ты предпочитаешь гонки.
— Нет, — ответил Дрейк. — Я не в настроении веселиться.
Том Харри и Сэм глядели друг на друга. Эмма держала Харри за руку, хотя сложно сказать для чего — чтобы удержать его или чтобы самой не упасть.
— Как насчет нашего поединка, а? — спросил Харри. — Поборемся. По-честному. Если твой сопляк-брат не хочет драться, то как насчет нас с тобой? Если ты хочешь, чтобы я держался подальше от твоего братца.
— Если я буду с тобой драться, парень, то точно не на ярмарке, — сказал Дрейк.
— Нет, брат, — возразил Сэм. — Забудь об этих бессмысленных ссорах. Добра это не принесет. Но я надеюсь, что даже если и так...
— Я готов по-всякому с тобой подраться! — проревел Харри Дрейку с ухмылкой. — На кулаках, на палках, на ножах.
— Тихо, тихо! — Эмма поднесла пальцы к его губам и взвизгнула, когда Том игриво их укусил. — Почему бы тебе не побороться с ним, Сэм, покажи свое мастерство! Задай ему! Эй, ты укусил мои пальцы! Дерись с ним, Сэм! Ну, в смысле на ярмарке, с судьей и всё такое. Всё как положено и по-честному.
— Идем, Дрейк, — сказал Сэм, двинувшись вверх по склону.
Том Харри попытался обнять Эмму, но она отпихнула его и освободилась, и Том качнулся назад, на Дэниэла, тот ругнулся на него за то, что наступил на ногу.
— Точно! — сказал Толли. — Именно так! Специальный матч, а? Всё честь по чести. Гинея победителю. Как тебе, Сэм? Гинея на молельный дом, если победишь? Сам посуди...
— А я ставлю шиллинг на Сэма! — рявкнул Нед Ботрелл, накануне поругавшийся с братьями Харри. — Для ровного счета. Давай, Сэм. Мы все придем посмотреть, как ты положишь его на лопатки!
— Да, давай, Сэм, — добавил Дэниэл. — Для разнообразия. Проповедник-борец!
— Гинея победителю! — выкрикнула Салли. — Нет, пусть будет две гинеи!
Тропа была узкой, а народу сновало туда-сюда много, и теперь собралась толпа человек в тридцать, другие тоже стали поддерживать идею матча. В этом энтузиазме объединились два мотива: во-первых, поединок борцов, в котором преобладала личная вражда, всегда вызывал интерес, а во-вторых, Том Харри, вопреки всем своим попыткам наладить отношения с деревенскими жителями, вызывал почти такую же неприязнь, как и его брат, и приветствовалась любая попытка поставить его на место.
Сэму, однако, было на это наплевать. Улыбнувшись своей тонкой серьезной улыбкой, он объяснил, что отныне насилие — не его путь, даже насилие в спорте. Пусть другие веселятся, Господь избрал его, пусть и незаслуженно, чтобы стать свидетелем славы Божией и с утра до вечера трудиться над спасением душ человеческих.
Эмма, вырвавшаяся из тисков Тома, прервала эту импровизированную проповедь. Она стояла прямо напротив Сэма, ее волосы растрепались, и выкрикнула ему в лицо:
— Как насчет моей души?
Сэм улыбнулся, хотя его взгляд внезапно потух.
— Твоей, Эмма? Я только что сказал, что каждый вечер молюсь за нее.
— И что мне от этого проку? — спросила Эмма, и все засмеялись. — Мне ничуть не стало лучше. Честно, Сэм. Что-то тут не так. Если полировать душу каждый вечер, я должна бы уже сиять, как дверная ручка. Никакого проку.
Все снова засмеялись.
— Сестра, ты должна прийти на наше собрание. Тогда мы помолимся вместе.
— Может, и приду, — ответила она, — если ты его побьешь! — она ткнула пальцем в Харри. Тот поморщился.
— Сестра, — сказал Сэм. — Прости, но это не предмет для шуток. Если мои слова добрались до твоего сердца, это дело другое...
— Ах, — вздохнула Эмма. — А я-то думала, ты всерьез. Я думала, ты хочешь меня спасти.
— Хочу. И ты это знаешь. Это мое самое заветное желание.
— Ладно, — сказала она, положив руки на бедра. — Дерись с этим крепышом и побей его на ярмарке в четверг, и я приду на твои собрания!
Отовсюду донесся смех, а кто-то заулюлюкал. Дрейк взял Сэма под руку и тянул его за собой. Но несмотря на смех окружающих, два человека сейчас бросили друг другу вызов.
— Серьезно? — спросил Сэм.
Эмма кивнула.
— Серьезно.
— Это говорит вино, — покачал головой он.
— Я это говорю! — сказала Эмма. — Проклятье.
— Эй, слышь, — встрял Том Харри. — А если выиграю я? Ты выйдешь за меня?
— Может быть, — ответила Эмма. — А может и нет. Это твоя забота.
— Идем, Сэм, — настаивал Дрейк. — Идем.
— Специальный матч, а? — вскричал Толли. — Победитель получит мою дочь!
Раздался очередной взрыв хохота.
— И долго? — спросил Сэм.
— Что долго? — спросила Эмма.
— И долго ты будешь посещать собрания?
— Если ты победишь. Думаешь, ты победишь, да?
— Возможно.
— Пусть даже не надеется, — буркнул Том Харри. — Я ему хребет сломаю.
— Ничего подобного, если я буду судьей, — возразил Толли. — Если я буду судьей, всё будет честь по чести и как положено. Честный поединок и никак иначе.
— Три месяца, — сказал Сэм.
— Эй, перестань! — фыркнула Эмма. — Три месяца! Это пожизненный срок!
— Не меньше, — заявил Сэм. — Нет смысла в меньшем сроке. Ты должна научиться молитвам.
Эмма засмеялась.
— Святые угодники! Похоже, это больше, чем я смогу переварить!
Кто-то крикнул:
— Давай, деваха, сдавайся!
— Ну ладно, — сказал Сэм. — Это была твоя идея. Если хочешь пойти на попятную, то и я тоже.
— Нет! — поспешно возразила Эмма, вспыхнув. — Три месяца — так три месяца. Но не забудь, что сначала тебе нужно победить!
— Ура! — прокричал Толли. — А теперь не уходи, Сэм. И ты не уходи, Том. О поединке договорились, но теперь нужно обсудить детали!
Пятнадцать зачинщиков беспорядков предстали перед судом в Бодмине. Пятерых признали невиновными и отпустили. Десятерых признали виновными и приговорили — троих к тюремному заключению, четверых к высылке и троих к повешению. Эта новость потрясла деревенских жителей, но стало известно, что после слушаний лорд Данстанвилль перемолвился словечком с судьями, и те согласились, что и одна казнь возымеет должный эффект, двум же другим смертную казнь заменили высылкой, а в военное время это фактически означало отбывание срока на флоте.
Этими двумя оказались Уильям Сэмпсон по прозвищу Рози и Уильям Барнс. А умереть предстояло Джону Хоскину из Камборна по прозвищу Рисковый — он жестоко набросился на мельника Сэмюэля Филипса и ограбил дом на сорок шиллингов. Хоскин был старшим братом Питера Хоскина, напарника Сэма в Уил-Грейс, и Сэм припомнил тот день, когда он навещал это семейство с посланием от Питера, и с митинга протеста явились возбужденные Джон Хоскин и Рози Сэмпсон. И вот до чего их это довело.
На той неделе Росс поехал повидаться с бароном Данстанвиллем. Он хотел поговорить кое о чем и приехал около пяти, зная, что Бассет часто сидит в это время в своем кабинете, занимаясь делами поместья. Но сегодня Росса провели в столовую — обед еще не завершился, но дамы уже ушли. Там было шестеро мужчин, из них два незнакомца, двоих он едва знал, а также сам Бассет и Джордж Уорлегган.
Все уже прилично выпили, и Росс неохотно позволил убедить себя сесть на покинутое дамой место и выпить бокал бренди. Его представили всем присутствующим. Это были люди из центральной части страны, и лишь через несколько минут он понял, что это встреча членов парламента, которых контролирует Бассет: Томас Уоллас и Уильям Микс от Пенрина, Мэтью Монтагу и достопочтенный Роберт Стюарт от Трегони, Джордж от Труро. Всё встало на свои места, когда Бассет объяснил, что Питт распустил парламент и в сентябре предстоят выборы.
Джордж холодно кивнул Россу и больше не смотрел в его сторону, как и Росс на Джорджа, но разговор на парламентские темы продолжился, невзирая на появление Росса. Похоже, кто-то всеми силами пытался свалить Питта, и после многолетней службы тот хотел получить подтверждение своей власти и политики путем уверенной победы на выборах. Хотя многие виги отреклись от Фокса и поддерживали правительство, как, например, Бассет, имелась существенная оппозиция и усталость от войны, и потому положение Питта было сложным. Многие в стране действительно считали, что войну невозможно выиграть, учитывая, что половина армии в любой момент готова взбунтоваться, страна на грани голода, казна пуста, а вся Европа ополчилась против Англии. На всё это Питт отвечал: «Я не боюсь за Англию. Мы можем выстоять и до Судного дня». Но выглядел он усталым седым человеком.
— А что по поводу закона о помощи бедным? — спросил Росс. — Как он продвигается?
Бассет озадаченно посмотрел на него, словно не мог припомнить, а Джордж едва заметно улыбнулся.
— Вы о...
— О пенсионном фонде для стариков, займах для прихожан на покупку коровы, ремесленных школах...
— А-а-а... С ним покончено. Его отозвали, чтобы внести поправки, и вряд ли представят снова. Он наткнулся на сильное противостояние.
— С чьей стороны?
— О, всех облеченных властью людей, я полагаю. В особенности судей. Цели у закона были благие, но исполнение хромает, он бы погубил моральные устои общества. Против него возражал мистер Джереми Бентам, как и многие другие, знакомые с судебной практикой.
— Возможно, они недостаточно знакомы с состраданием.
Бассет поднял бровь.
— Не думаю, что сострадание или его отсутствие было основной причиной возражений. Но в любом случае финансовый кризис этого года сделал закон невыполнимым. Налоги и сборы и без того уже достаточно высоки. Сейчас главная цель — выиграть войну.
Росс поставил пустой бокал на засыпанный крошками стол.
— Я думал, что лучший способ помочь выиграть войну — это предотвратить недовольство дома.
— У нас есть способы предотвратить недовольство дома, — вставил Джордж.
Вскоре после этого обед закончился, и они вышли на террасу. Леди Бассет и другие дамы так и не появились. Росс извинился бы и уехал, если бы не стало очевидным, что остальные гости собираются сделать то же самое. Джордж довольно экспансивно для себя заговорил о спектаклях, которые смотрел в Лондоне, о пьесе «Мистер Кембл и миссис Джордан», о частных театрах Вестминстера и любительских постановках. Всё это, как подозревал Росс, предназначалось для его ушей. Прощаясь, Джордж сказал ему:
— Кстати, Росс, я тут узнал, что твой шурин участвует в состязании борцов против моего егеря.
Росс продолжал смотреть на зелень парка.
— Да, я знаю.
— Как неосторожно с его стороны, это еще мягко сказано. Том Харри — чемпион и завоевал множество призов.
— По его брюху можно заключить, что его лучшие дни давно миновали.
— Не думаю, что твой шурин будет такого же мнения.
— Посмотрим.
Это разговор привлек внимание остальных, и Росс объяснил, что на следующей неделе состоится местная ярмарка, и Сэм Карн, шахтер и шурин Росса (как указал мистер Уорлегган) дерется с Томом Харри, егерем, победитель будет признан по результатам трех раундов. Четверым парламентариям не из Корнуолла пришлось разъяснить правила и традиции соревнований. Уоллас заявил, что видел нечто подобное в Лондоне, пришлось убедить его в том, что это не так.
В разгар беседы Джордж сказал Россу:
— Так ты что же, думаешь, будто твой шурин-методист имеет шанс на победу?
Росс посмотрел на него.
— Надеюсь. Пришло время проучить твоего егеря.
— Наверное, ты даже поставишь деньги на победителя.
— Того самого, которого ты считаешь таким слабым?
— Если ты думаешь по-другому, то подкрепи свою точку зрения несколькими гинеями.
Все остальные внимательно прислушивались, не то в шутку, не то всерьез, но осознавая, какой оборот принимает разговор. Данстанвилль достал понюшку табака и нахмурился.
— Сколько ты предлагаешь? — спросил Росс.
— Сотню?
На мгновение Росс снова обратил взгляд на сад.
— Принимаю при одном условии.
— Вот как!
— Что проигравший отдаст деньги хозяину этого дома, чтобы он распорядился ими в пользу шахтеров.
— Умоляю, давайте на этом и порешим, — поспешно вмешался Бассет, вытирая нос платком. — Я отдам их новой больнице. — Он чихнул. — Как первый взнос!
Никто не стал бы в открытую оспаривать предложение Бассета, и они заключили пари. Общая беседа продолжалась еще минут десять, Джордж и Росс больше не сказали друг другу ни слова, и гости один за другим разъехались, осталось лишь трое местных. Потом Джордж неохотно послал за своей лошадью и тоже ускакал.
Бассет проводил его и сказал:
— Печально, что ваши соседские раздоры так и не утихли, но в этом случае мне от этого только польза.
— Но сплошное неудовольствие для обоих спорщиков, — ответил Росс.
— Почему же?
— Если победит Джордж, он не захочет отдавать выигрыш на благотворительность. А если выиграю я, то предпочел бы оказать прямую и немедленную помощь шахтерам, а не тратить деньги на непостроенную больницу.
Бассет улыбнулся.
— Какое счастье, что я уговорил вас обоих.
— Подозреваю, что гинеи вы получите от меня, но кто знает, всякое может случиться.
— Если соревнование неравное, то с его стороны было бесчестно вовлекать вас в пари.
— К счастью, как вы и сказали, пользу от этого получат шахтеры, хотя и в отдаленной перспективе. Для них это куда лучший исход, чем от наших действий три недели назад.
Данстанвилль поджал губы.
— Это два аспекта одной цели. Награда и помощь тем, кто заслуживает, репрессии и наказание для тех, кто решил взять закон в свои руки.
На солнце наползли редкие облака, но по-прежнему было тепло, и легкий ветерок приносил из сада под террасой запах роз.
— В принципе я согласен, что цель достойная, — сказал Росс. — Но на деле, в этом конкретном случае, сомневаюсь, что смерть человека может послужить какой-то цели.
— Хоскина? Ох, ну так решили. Как вы знаете, после суда мы тщательно обсудили этот вопрос и облегчили наказание двум другим. Это решение — результат тщательнейшего взвешивания фактов, мы посчитали, что можно проявить милосердие и сделать показательным примером лишь самого гнусного преступника из тех троих.
— Да... Да...
— Позор для доброго имени британского правосудия, что то преступление, за которое приговаривают человека, часто — лишь малая часть его проступков. Официально Хоскина казнят за то, что он вломился в дом и украл имущества на сорок шиллингов. Но на самом деле он многие годы известен как смутьян и всю жизнь устраивал проблемы. Недаром его прозвали Рисковым.
— Наверное, мне следовало обозначить, в чем мой интерес, — сказал Росс. — У Джона Хоскина есть брат Питер, он работает на моей шахте. Питер говорит, что его брат пусть и слишком горяч, но точно не злобен и до сих пор не совершал серьезных проступков. Возможно, брат несколько пристрастен, но думаю, что во время мятежей и беспорядков самые шумные — не обязательно самые худшие. Однако... — он замолчал, поскольку Бассет, казалось, готов был его прервать.
— Продолжайте.
— Я собирался сказать, что мой интерес к его судьбе более эгоистичный — я просто хочу спокойно спать по ночам.
— А как это может на вас повлиять?
— Вышло так, что именно я возглавлял констеблей, которых отправили в коттедж Хоскина.
На террасу вышла леди Данстанвилль, но муж жестом попросил ее удалиться.
— Мой дорогой Полдарк, у вас нет никаких оснований принимать это так близко к сердцу! Как, по-вашему, я себя чувствую? Приговор или снисхождение — все это совершенно несправедливо возложили на мои плечи в Бодмине. Это решение было для меня самым неприятным! Да и всё это дело — сплошные беспокойства и тревоги, и уверяю вас, это сказалось на том, как я сплю по ночам.
— Тогда почему бы нам обоим не облегчить совесть?
— Как?
— Написав петицию с просьбой о снисхождении к Хоскину. У нас есть еще пять дней. Лишь прошение с самого верха может возыметь эффект. Времени еще достаточно. Многих помиловали у подножия эшафота.
Они не сводили друг с друга глаз. Бассет снова поджал губы, но не заговорил.
— Сейчас трудные времена для милосердия, — сказал Росс, — я знаю. Не так давно многих повесили за мятеж на флоте, и вполне справедливо. Такие, как их зачинщик Паркер, могут болтать о свободе, но первыми установят еще более жесткие правила, чем те, от которых они клялись избавиться. Но сначала мятежи поднимали против невыносимых условий, и Адмиралтейство, во многом действующее довольно глупо, приняло мудрое решение, поступив с мятежниками мягко. Эти же беспорядки в Корнуолле не имеют ничего общего с поздними мятежами, а похожи на самые первые. Пустые желудки, потухшие очаги, больные жены и беспризорные дети — отличные советчики во время беспорядков. Не думаю, что Сэмпсон, Барнс или Хоскин хотели преступать закон. Они ожесточились не против нас с вами или других представителей власти. Они ожесточились против торговцев и мельников, жиреющих, пока остальные голодают. Помиловать одного осужденного — это не признак слабости, это убедит всех, что свершилось правосудие.
Бассет отвернулся, а когда повернулся обратно, стало ясно по выражению его лица, что его мысли витают далеко от высказанных аргументов.
— Вы говорите, что эти люди — патриоты, Полдарк, — сказал он. — Вы знаете, что в прошлом месяце в Камборне был создан Патриотический клуб? Как я понимаю, все его члены — молодые люди, и все носят пуговицы, которые получили напрямую из Франции, с выгравированными словами «Свобода» и «Равенство». А еще они поют песню, восхваляющую революцию и все ее последствия. Да-да, все ее последствия — вероломство, тиранию и кровавую резню. Более того, они превозносят любую победу Франции, на суше или на море, и огорчаются победам Англии. Но они не ограничиваются обществом друг друга! Они идут к шахтерам и беднякам и подстрекают их к бунту сладкими речами. Я узнал, что они общались и с лидерами этих беспорядков. Если бы не было таких людей и таких клубов, кто знает, как бы мы поступили... Но не сейчас.
Небо начало темнеть. Вместо того чтобы рассеяться, как это часто случалось этим летом, облака густели, как будто собирался дождь.
— Я уважаю вашу точку зрения, милорд, — ответил Росс. — События принимают такой оборот, что никто с уверенностью не скажет, как правильно к ним относиться. Но к революции во Франции, в этом я уверен, привела нищета простого народа на фоне распущенности двора и слабости правительства, к тому же жестокого и сурового. Теперь у нас едва ли лучшие условия для бедных, чем во Франции в 1789 году. Вот почему закон Питта выглядел как лучик надежды, вот почему, как я считаю, настоящая трагедия, что его отозвали. Но в любом случае, наше правительство не слабое. Есть ли необходимость в его суровости?
— Мы не были суровы, приговорив лишь одного человека. Мы проявили милосердие к двум другим.
— Это как посмотреть.
Бассет стал терять терпение.
— Вы считаете, что можете судить судей?
— Последнее, чего бы я хотел — это кого-то судить. Вот почему из меня вышел бы плохой судья. Но я говорю не об осуждении, а о снисходительности — в узком смысле — и мудрости — в более широком.
Бассет скривил губы.
— Человек, говорящий такое, как я полагаю, готов признать, что люди, судящие других, должны избавиться от гнева, дружеского расположения, ненависти и мягкосердечия. Именно таким я и стараюсь быть. Простите, если разочаровал вас.
— Я этого не говорил...
— Уверен, вы говорили от чистого сердца. Вы знаете, что я говорил именно так. Конечно, у нас разные точки зрения... Ах, дорогая, присоединяйся к нам. Капитан Полдарк как раз нас покидает.