В особняке Мрозовского этот день кончился весьма неожиданно. Генерал, получив обнадеживающие сведения о подходе двух казачьих дивизий, распорядился стянуть жандармерию в Кремль, чтобы любой ценой сохранить его в ожидании государя. Он мнил себя в роли нового Сусанина, спасающего русского царя.

Караул где-то задержался, а генералу не терпелось взять под арест наглых думских господ делегатов. Завидев земского начальника Грузинова, вошедшего вместе с Лукашей, Мрозовский обрадованно сказал:

— Вы вовремя, полковник!

За окном беглым шагом мелькнула караульная команда.

Мрозовский, предвкушая свое торжество, довольный, что свидетелем будет известный в военной Москве полковник Грузинов, повел его в свой кабинет.

— Вот эти господа… — сказал он громко, распахнув перед Грузиновым дверь.

— Чем вы тут занимаетесь, господа? — перебил его Грузинов и строго оглядел делегатов Думы. — Рабочие Москвы приступают к созданию своей пролетарской власти, а отцы города все еще подстегивают дохлую лошадь самодержавия? Или вы встанете над восставшей чернью, или немедленно окажетесь у ее ног! Революцию надо не раздумывая хватать за узду, как взбесившегося коня!

И вдруг генерал Мрозовский увидел на груди полковника Грузинова алый бантик.

Генерал побагровел. «Где же замешкался этот прапорщик с его чудо-богатырями!» — подумал он.

А прапорщик Ушаков тут как тут! Беглым шагом по ступеням во главе своей бравой команды.

— Что там у нас? — спросил он Лукашу.

— Думские приехали. Власть брать.

— А генерал что?

— Караул требует.

— Это мы сейчас! — подмигнул ему прапорщик Ушаков, поправляя фуражку с красным бантом. — Караул, за мной!

Топая сапогами и гремя ружьями, костромские земляки Сусанина побежали по мраморным ступеням. Адъютант посторонился, давая им дорогу, и кивнул на группу думцев.

Генерал Мрозовский только было раскрыл рот, чтобы отдать приказ об аресте, как услышал:

— Арестовать! — И полковник Грузинов указал на Мрозовского.

— Именем революции вы арестованы, господин генерал! — прокричал Ушаков и, лихо щелкнув каблуками, козырнул.

— П-позвольте! — пролепетал обескураженный Мрозовкий и, ослабев, рухнул в кресло, закрыл лицо руками и заплакал.

Солдаты, опираясь на ружья, смотрели на плачущего генерала с жестоким любопытством.

— Фенита ля комедия, — непонятно выразился прапорщик Ушаков, закуривая папироску. И хотя он усмехался, пальцы его дрожали.