В Бирюзовске к концу лета жара немного спала, но после средней полосы России к тридцати пяти градусам в тени нужно было привыкать заново. Сергей Скворцов довез Степана до дома и бывшие афганцы расстались. Прощались так, словно случайно встретились в магазине, а не вернулись из Глухова, где провели операцию не менее опасную, чем некогда под Кандагаром, Но дело сделано, бандиты уничтожены, Голеневу они помогли, и прощание пафоса не требовало.

Сергей позвонил к себе в квартиру, понял, что открывать не собираются, и достал ключи. В помещении давно не проветривали, но отсутствие жены и сынишки объяснялось тут же. В прихожей лежала записка, где супруга оповещала мужа, что она с сыном на даче. Сергей сообщению порадовался, поскольку прежде Наташа его дачу на море игнорировала, и он использовал ее лишь для «мальчишников» и то не часто. Решив, что вечером поедет туда сам, распахнул окна, впустив хоть жаркий, но не спертый воздух, и пошел в душ. Надрывный звонок телефона вынул его из ванной в мыльной пене.

— Привет Серега, давно не виделись. — Сообщил Волков, и Сергей почти увидел мрачную ухмылку Степана.

— Слушай, я в ванной. Позвоним минут через десять. — Попросил он.

— Сам, когда пену смоешь, позвони в офис кооператива. — Теперь уже откровенно усмехнулся Степан.

— А что там случилось?

— Кажется, Никулина похитили. Но зачем мне раньше начальства вникать. Звони и разбирайся.

«Вечно вы с обновкой» — Подумал Сергей и, вернувшись в душ, уже не расслаблялся. Наскоро ополоснувшись, позвонил в офис кооператива.

— Как хорошо, что ты вернулся, золотце мое! — Обрадовалась Фаина. Бывший бухгалтер теперь сидела в директорском кабинете, и Сергей догадался, что она и исполняет обязанности директора.

— Что там у нас с Никулиным? Это серьезно?

— Еще как серьезно. Ты бы, Сережа, приехал. По телефону, золотце мое, всего не скажешь. Я ужасно тебя ждала…

— Хорошо, сейчас еду. — Ответил Скворцов и за секунду облачился в футболку и шорты.

Фаина, не смотря на свою полноту, оставалось невероятно подвижной и суетливой женщиной. Усадив Скворцова в кресло, перед тем как начать разговор, несколько раз бегала заливать водой чайник, давала какие-то распоряжения в других кабинетах, возвращалась и снова выбегала. Наконец, Сергей получил чай и саму Фаину, которая все же уселась в кресло:

— Это ужасно! — Для выразительности закатив глаза, заявила толстуха: — Ты не представляешь, что мы все тут пережили! Словами этого не передашь, нервы просто горят. Думаешь, мне одной легко принимать решения, да еще когда дело касается таких денег…

— Фая, можно поконкретнее? — Взмолился Сергей. Эмоциональные пассы бухгалтершы его утомляли.

— Постараюсь, золотце мое. Вообщем два дня назад Андрюша не вышел на работу. Ты же знаешь, золотце мое, какой он дисциплинированный и аккуратный мальчик!?

«Аккуратному мальчику» перевалило за тридцать пять, но Скворцов решил не перебивать Фаину и, опасаясь, что ее унесет еще дальше от темы, бухгалтершу поддержал:

— Да, Фая, это я знаю.

— Конечно, знаешь, золотце… так о чем я говорила? Вспомнила, какой аккуратный работник Андрюша! И вот, представляешь, не вышел и не позвонил. Мы здесь не знали, что и думать! Домашний его телефон не отвечал, мобильный отключен. И так весь день. Вечером, в самом конце работы, сюда пришла Вика. Ты же знаешь Вику? Обычно из нее слова не вытянешь. А тут пришла вся в слезах и затараторила, как пулемет. Сообщила, что ее мужа похитили бандиты и требуют выкуп, что у нее денег нет, потому, что Андрюша выдавал ей на расходы ежедневно по двести рублей, и она не знает, как ей быть и что делать. А бандитом надо отдать полмиллиона долларов. Ты представляешь, при зарплате в сто пятьдесят тысяч, он жене двести рублей в день!!! Я не поверила! Но она божилась, что это так.

Сергея семейные проблемы молодого директора волновали мало. Он хотел знать, что предпринято для его освобождения:

— В милицию заявили?

— Нет. Ты, же золотце, Чуприянова знаешь. Он только похихикает… Мол, ваших похищают, денег много гребете. И потом, тебя, золотце дожидалась. Ты же наша служба безопасности. Но денег Вике я дала. Не губить же директора….

— Раз ты уже все сама решила, что от меня хочешь? — Разозлился Скворцов.

— Но, золотце мое, Вика деньги им отдала, а мужа ей не вернули. Найди Андрюшу, вот чего я от тебя хочу.

— С тобой, Фая не соскучишься. Если деньги отдали, бандитов и след простыл. Чего им еще нужно? А не отпустили мужика, значит убили.

— Типун тебе на язык, Сережа! Как убили? Откуда ты знаешь?!

— Я только приехал и ничего не знаю. Лишь предполагаю с твоих слов. Теперь начну расследование. — Раздраженно пояснил начальник летучего отряда и поехал к супруге похищенного директора.

Вика приняла бывшего афганца в потертом халате, в разрезе которого, когда нагибалась, отчетливо виднелась ее небольшая провислая грудка. А нагибалась она каждую минуту — то поднять бумажку с пола, то застегнуть сандалии. Скворцов краснел и отворачивался. Сама Вика слишком расстроенной не выглядела, скорее раздраженной.

— А мне что при муже, что без него. Андрей иногда неделями домой не являлся. У него работа, спорт, друзья… Наверное, и бляди, а я все время дома. И денег в обрез. Так, что мне и так не хорошо, и эдак плохо…

Сергей перебил:

— Как ты отдала им доллары?

— Как они просили, так и отдала. Положила в наш почтовый ящик. Через пол часа посмотрела, их там нет.

Скворцов поблагодарил Вику, вышел на улицу, уселся в машину и достал мобильный. Для начала, он решил собрать летучий отряд афганцев и посоветоваться, поскольку дельного плана с чего начать поиски Никулина у него пока не было.

* * *

— Дерьмо прорывает каждый день. Дворы забиты мусором. Газ взрывается постоянно. Коммунальный фонд на семьдесят пять процентов в аварийном состоянии. Я уже устал от жалоб, а работать некому. — В голосе начальника санитарного надзора Погребняка звучали нотки безнадежности. Постников сделал вывод:

— Как я понял, треть трудоспособного населения страдает алкоголизмом. Предлагаю найти средства на строительство реабилитационного центра, где больных людей будут лечить и наблюдать. Это даст двойной эффект. Кого-то вернем обществу, а остальных изолируем, не унижая их достоинства.

— Господин мэр, вы закончили? — Не без иронии поинтересовался директор молокозавода Паперный.

— По этой теме, да.

— В ваших английских университетах вы этого не проходили… Сразу хочу предупредить, если мы создадим рай для алкашей, туда потянется не треть трудоспособного населения, а три четверти. Во всяком случае, мужики побегут все.

— Почему вы так думаете? — Осведомился Постников.

— Потому что каждый русский мужик в душе пьянь. Нельзя же всех поселить в подобный центр, или для них прикажете отдельные микрорайоны строить…

В кабинете мэра города Глухова третий час шло совещание. В кресле хозяина кабинета сидел Юлий Постников, за рабочим столом собрались сыновья Голенева — Саша, Тема, Леня и старые кадры администрации — руководители городских служб и директора крупных компаний. Это было первое совместное совещание команды молодого градоначальника с теми, кто правил городом раньше. Олег Голенев пристроился в уголке и ни во что не вмешивался. Он вообще не хотел приходить, но Юлик просил поддержки, и он согласился. Сегодня Олег впервые познакомился с генеральным директором своей собственной компании Отто Вербером. Именно ему он обязан, тем, что Мака Соловьева не сумела украсть все его деньги. Это был совершенно седой мужчина, но безупречно выбритый, и для своих лет весьма подвижный. Единственную вольность, что Макс Оттович позволил себе по возрасту — устроился на диване. Пожилому немцу следить за спором «отцов и детей» там было удобнее. Тема алкоголизма не оставила старика равнодушным:

— Господа не все есть так безнадежно. — Бросил он реплику с дивана: — Я готов иметь согласие с Юлием Тихоновичем и не против участвовать в строительстве центра для реабилитации любителей Бахуса. (умно для немца) В моем предприятии работают пять тысяч трудоспособных единиц. Две тысячи из них есть мужчины. Прогулы связанные с пьянством у нас имеют место, но являют чрезвычайное событие..

— А у меня каждый месяц после получки почти весь мужской контингент лыка не вяжет. — Сообщил Паперный: — По три дня на работу не выходят. А выйдут, думают не о деле, а о похмелье.

— А какова есть ваша средняя зарплата? — Полюбопытствовал немец.

— Три с половиной тысячи.

— А у меня пятнадцать. Вашей зарплата только на водку и хватает. Что же вы желаете хотеть?

Паперный вскочил с места:

— У вас цемент, кирпичи, плюс торговый комплекс областного масштаба! А у меня — и он с трудом удержался, чтобы не выругаться — молоко для школьников и домохозяек. С какого хрена я им буду платить больше?

— Там где молоко, можно сырок наладить, сметанку. — Мечтательно произнес Погребняк, с удовольствием отвлекаясь от проблем канализации и городских свалок мусора.

— Сметанку. Сырок, говоришь?! А из чего? Где коровы? На две деревни одна коровенка, если осталась чудом, от нее молока соседи в очередь ждут. Отучили народ работать… Вот самогон в каждой избе гонят. Скоро им новорожденных станут выкармливать.

А мне тут некоторые платить людям больше предлагают. Это разве люди!

Постников постарался скрыть раздражение:

— Успокойтесь, господин Паперный. Сядьте на место. Чтобы платить больше, надо думать, а не кричать. — И обратился к помощнику: — Тимофей Олегович, завтра езжай на молокозавод, подними бумаги, посмотри технологии и выдай свои рекомендации для повышения рентабельности. Срок три дня. Теперь о преступности. Что происходит в городе, господин Белянчиков?

Пожилой следователь, исполняющий последние два года обязанности начальника ГУВД, тяжело вздохнул.

— Что происходит? Грабежи, хулиганства, массовые драки подростков. Особенно достали, так называемые, футбольные фанаты. Огромными бандами едут в Москву и там устраивают побоища. Никакие существующие меры на них не действуют.

Юлик что-то записал в ноутбук:

— Значит надо искать новые. Завтра доложите конкретную обстановку Леониду Олеговичу, и постарайтесь вместе найти решение.

Секретарша Юля, которая работала еще при отце Постникова, заглянула в дверь и попросила мэра взять трубку. Постников кивнул, выслушав сообщение, бросил «разберемся» и повернулся к начальнику городского отдела здравоохранения:

— Анатолий Борисович в больнице массовый завоз с отравлениями. Почему не доложили? Почему меры не принимаете?

Пожилой чиновник от медицины развел руками:

— О чем тут докладывать, Юлий Тихонович? Ситуация штатная, все те же алкоголики… Пьют жидкость для тараканов. Какие к ним можно применять меры? В больнице стараются, откачивают, часть помирает. А объяснить им ничего нельзя.

Паперный отрывисто рассмеялся:

— Согласить, господин Постников, в Англии вам и в страшном сне не могло присниться, что люди по своей воле пьют отраву для насекомых!?. А теперь вы работайте с таким народом.

Постников отреагировал спокойно:

— Не вижу ничего смешного. Это еще раз говорит о верности тезиса о специализированных центрах. Людей надо лечить. Уверяю вас, нет проблем, не имеющих решение. Главное их обозначить.

Затем разговор перешел о покупке новых автобусов для городского парка. Спорили где покупать, и у кого…

Олег Голенев сидел в углу кабинета, слушал и не слышал, о чем говорили за столом. Бывший афганец не мог поверить, что все происходит наяву. Всего несколько дней назад он не знал, сумеет ли выжить. В Глухов он вернулся инкогнито и обнаружил на месте своего дома обгоревшие развалины. На пожарище бандиты устроили ему засаду. Вместе с друзьями афганцами Сережи Скворцова он бандитов уничтожил — подорвал в подвале своего сгоревшего дома. Их тела так и остались лежать, погребенные под тоннами породы. И лишь оторванная взрывом голова бандитского пахана, Ибрагима Казиева, вместе с камнями, вылетела наружу. Подержать Олега в схватке с солнцевскими братками пришли тысячи горожан. Победителя подняли на руки и понесли к особняку Маки Соловьевой. Эту женщину жители Глухова ненавидели. Голенев тоже имел основания для ненависти. Притворяясь другом, Мака погубила дорогих ему людей. Олег вошел к ней в дом с оружием, но выстрелить не смог. Акт возмездия совершил другой человек, у которого эта женщина отняла жену и дочь. Павел Вислоухов застрелил Маку, потом себя. У ворот особняка Соловьевой начался стихийный митинг. Сквозь толпы горожан к Голеневу с трудом пробились жена и его парни. Близких он оставил в Англии и никак не ожидал здесь увидеть. Узнав, что в город вернулся молодой Постников и сыновья Олега, земляки повели их обратно в центр города и на руках внесли в мэрию. Испуганные чиновники растерялись. Народ требовал, чтобы Юлик Постников занял кресло мэра. Во избежание кровопролития стороны пришли к соглашению — Юлий Постников принимает должность на шестимесячный испытательный срок и назначает выборы. Если горожане проголосуют за него, продолжит работу. Нет — отдаст кресло победителю. Мечта бывшего афганца стала явью. Он заработал много денег, взял из детского дома сирот, увез их за границу, дал образование, и высококлассными специалистами вернул в родной город. Какой крови это ему стоило, скольких друзей он потерял, но мечту осуществил. И вот он присутствует здесь и наблюдает, как Юлик и его сыновья начинают работу. Не было среди них только Мити. Художественная натура мечтательного парня службы чиновника противилась. Пока Митя пошел работать в газету, а на сколько там сына хватит, Олег не знал. Потом вспомнил о звонке Сергея из Бирюзовска. Странное исчезновение директора его кооператива хоть и затрагивало интересы акционера, но сейчас ехать на Юг и помогать Сергею в розысках он не мог — опасался оставлять молодых руководителей без опеки. Не без труда погасив поток размышлений, заставил себя сосредоточиться на происходящем. О чем шла речь за столом, он прослушал. Включился, когда Юлик продолжая совещание, перешел к следующему вопросу:

— Теперь о финансах. Господин Волоскин, почему ваш банк задерживает выплаты матерям?

Банкир собрался ответить, но за окнами поднялся шум.

— Что за крики на улице? — Возмутился Постников. Леня вскочил с места и выглянул на балкон. Вернувшись, сообщил:

— На площади толпы народа. Похоже, опять стихийный митинг. Граждане Глухова требуют тебя и отца.

— Хорошо, выйдем к людям все вместе. — И Постников повернулся к старшим коллегам: — Поднимайтесь, господа. Народу отказывать нельзя.

Вербер устало улыбнулся.

— Если наш мэр будет разрешать, старики посидят в кабинете. Народ желает смотреть молодежь.

Олег вместе со своими парнями, вышел на балкон. Внизу раздался радостный рев. В первый рабочий день мэра глуховчане снова вышли поддержать его и молодую команду. Многие размахивали плакатами: — «Голенев мы с тобой», «Привет Постников!», «С возвращением капитан», «Ребята мы вам верим!!!»

На площади начали скандировать: — Голенев! Голенев!

Олег поднял руку, и толпа смолкла:

— Дорогие земляки, вашей помощи пока не нужно. Но раз вы здесь, хочу попросить о терпении. Мои парни еще очень молоды и способны ошибаться. Надеюсь, что вы поначалу не будете слишком строгими. Что я вам обещаю — воровать, брать взятки, и разбазаривать городскую казну они не будут и загаживать родную природу никому не дадут.

Одобрительный гул пронесся над площадью. Олег вытер лоб платком и подтолкнул Юлика. Молодой мэр дождался, пока люди затихнут, и сказал:

— Друзья, раз в неделю я буду принимать граждан города, чтобы узнать ваши беды и выслушать ваши советы. А теперь, мне надо работать. Пожалуйста, расходитесь.

Его послушались. Через пол часа площадь опустела. Совещание продолжалось до конца рабочего дня. Ничего утешительного Постников не услышал. Провинциальный город погряз в проблемах, которые не решались годами. Отпустив стареющих бюрократов, он с облегчением вздохнул. Со своими ребятами ему было куда проще. Сам Голенев едва держался на ногах:

— Знаете парни, легче одному пойти в атаку на банду «духов», чем отсидеть тут день с вами.

— Сейчас мы закончим, дядя Олег. Спасибо что поддержали. — рассмеялся Юлик, и тут же очень серьезно обратился к помощникам:

— Джентльмены, сегодня четверг. К понедельнику жду от вас сводку — потоки бюджетных средств, криминал, коммуникации, транспорт, школы, суд. До понедельника исчезаю.

— Куда это ты намылился? — Насторожился Леня.

Юлик покраснел:

— Это личное. — И не дожидаясь дополнительных вопросов, исчез из кабинета… Выйдя из парадного, молодой мэр быстро перебежал площадь и уселся в междугородний автобус. Когда Голенев с сыновьями вышли на улицу, его и след простыл.

Из мэрии мужчины шли пешком… Прохожие улыбались им и пожимали руки. Не смотря на усталость, настроение и у Олега и у ребят оставалось приподнятым. Они знали — дома их ждут за накрытым столом. Завершение первого рабочего дня начинающих чиновников требовало, хоть небольшого, но праздника.

* * *

Скорбное действо, происходящее на знаменитом кладбище в Переделкино, на первый взгляд напоминало обычные бандитские похороны — много венков, толпа крепких парней в черном, гроб красного дерева с позолоченными ручками и молодой батюшка, готовый произнести подобающие моменту молитвы. Необычным был лишь сам мертвец. В шикарном гробу находилась только его голова. Оставшееся, предназначенное для тела, место занимало задрапированное черной тканью и набитое опилками чучело. У могилы, наследник усопшего клялся отомстить за безвременно почившего родителя:.

— Папа, спи спокойно. Падлой буду, достану гада и ему не жить. Это я тебе обещаю, твой сын, Руслан.

— О чем он поет? — Шепотом спросил Толя, по кличке Чурбанок, у долговязого соседа, вора домушника, по прозвищу Цапля. Толя несколько дней назад вернулся с зоны, и о последних «подвигах» банды знал мало.

Цапля нагнулся к уху Толи и зашептал:

— Долгая, бля, песня, в трех словах не выложишь. Короче, Казиева замочил один мужик. Говорят бывший афганец.

— А хули они не поделили?

— Говорю, долгая, бля, песня. Там баба замешана, Мака Соловьева. Слыхал о такой?

— Нет. В зоне о ней базара не было.

— Короче, Ибрагим Казиев связался с крутой блядью, этой самой Макой… Не трахал, а так, по капусте. Эта сука решила в Думу баллотироваться. Короче, подалась в политику, курва. А сама в любовницах у того мужика ходила. Короче, когда тот мужик ее на хер послал и на другой женился, она и открыла Ибрагиму — этот мужик когда-то давно замочил его брата Алехана Казиева.

— Какой мужик?

— Ты, что, не врубился? Ну, тот бывший афганец.

— Который эту Маку трахал?

— Он самый. Вот и понеслось. Короче, теперь и телки нет, и Руслан сиротой остался. Там как при Сталинградской битве, жмуриков ни счесть. В натуре, сегодня даже хоронить некого, одна башка от пахана осталась.

— А кто Ибрагима замочил?

— Совсем тупой? Я же сказал, солдатик с Афгана. Крутой мужик, бывший хахаль этой бляди, Маки Соловьевой..

— А хули здесь поп делает? Пахан, кажись, из чурок…

— Тише ты… Это отец Никодим. Короче, Мака Соловьева в той дыре приход держала.

— В какой дыре?

— Ну, бля, в той где, солдатик пахана замочил. Кажется, бля, Глухов городишка называется… И эта сука, короче, от туда.

— Какая сука?

— Та, что афганца Казиеву сдала. Это ее батюшка. Говорят, он ее тоже трахал.

— Погоди, братан… Кто кого трахал? Афганец батюшку?

На них зашикали. И Цапля замолчал. Батюшка поднял руку, требуя внимания. Дождавшись тишины, заговорил негромким проникновенным голосом.

— Братья и сестры, мы хороним останки человека, который отдал жизнь за святую женщину Маку Соловьеву. Покойный не верил в нашего Бога. Так, что я пришел сюда ни как священник, а как мирянин к другу и соратнику моей прихожанки. Сейчас Ибрагим Казиев отправится в последний путь и снова встретиться с ней. Пусть земля ему станет пухом, а в памяти нашей его образ сохранится навечно.

Батюшка не довел до сведения близких и друзей покойного, что уже неделю не имеет права облачаться в рясу. Его главная прихожанка Мака Соловьева подвела его и после собственной погибели. Правда, тут он сам был виноват — решил не дожидаясь положенного исторического срока возвести Соловьеву в ранг святых мучениц Православной Церкви. Получив прошение Никодима о приобщении к лику святых сомнительной репутации дамы полтика, Патриарх личным указом отлучил его от церкви. Но здесь это обстоятельство ни для кого принципиального значения не имело. Бандиты знали — отец Никодим состоял в ближайших сподвижниках Соловьевой и считался, после Казиева, первым доверенным лицом ее избирательной компании. Бывшая проститутка мечтала о политической карьере. После отца Никодима больше говорить речей никто не стал.

Под всхлипывания вдовы, гроб запечатали крышкой и опустили в могилу. Побросав комья свежей глины на красное дерево гробовой крышки, бандиты и их пассии посчитали действо законченным. Толпа медленно двинулась к выходу. Вдову и сопровождающих ее женщин увезли на микроавтобусах. Мужчины уселись в лимузины и двинули в другую сторону. Батюшка покинул могилу последним. Когда он подошел к воротам кладбища, все уже разъехались. Отставной священнослужитель уселся в черный «Мерседес» и, захлопнув дверцу, бросил шоферу:

— Домой в Глухов.

— А вы, батюшка, на поминки не останетесь?

— Не гоже мне за одним столом с бандитами пировать. — Ответил разжалованный священник. Водитель тронул с места и больше вопросов не задавал.

* * *

Провинциальный русский городок Глухов неспешно купался в лучах теплого безветренного заката. Те, кто кончили работать, не спеша двигали домой. На небольшом скверике, возле двухэтажного домика Руфины Абрамовны Меджрицкой, бабки кормили голубей и выгуливали внуков. К Руфине Абрамовне тоже пришли ее «внуки» — ее бывшие воспитанники. Скоро они сдадут последние экзамены и разъедутся кто куда, а пока навещают бывшую директрису каждую неделю. А с тех пор, как у нее отказали ноги, выносят гулять. Вот и сегодня ее в кресле-каталке вынесли на улицу. Вынесли шесть рослых парней, и три девушки, которых в этом году поглотит настоящий, реальный мир. Тот, что начинается прямо за забором ее детского дома. Руфина Абрамовна уже несколько лет там не работает, а самой не верится. Тридцать семь весен, тридцать семь зимних месяцев и столько же осенних она оставалась настоящей мамой сотни мальчишек и девчонок, родных мам по разным причинам не знавших. Поэтому и они приходят к ней не по принуждению, а как к родному человеку за теплом и лаской. И она по-прежнему и того и другого отпускала вдоволь. Она и думает только о них. Каково придется ее воспитанникам в стане людей? Вот и эти парни, на руках спустившие ее в кресле на прогулку, каждый день посещают город, и забор для них, лишь ограда от бестолковых прохожих. Но мудрая старая еврейка понимает, что это далеко не так. Забор детского дома пока служит им стальным щитом от всего жестокого, черствого и эгоистичного. Это они здесь, за забором «Все за одного». А там снаружи «Каждый сам за себя». Там снаружи придется скалить зубы, чтобы самого не укусили. Много чего придется «ТАМ СНАРУЖИ», за этим забором детства.

— Руфина Абрамовна, вы сегодня «Комсомолку» читали? — Спросила Маша Кулакова — девушка с челкой на манер моды первых сталинских пятилеток.

— Не успела, Машенька, а что там пишут? — Ее бывшие воспитанники до сих пор были уверены, что она по утрам прочитывает все центральные газеты и местную «Новости Глуши». А она уже далеко не каждый день берет газету в руки: — Так, что же там уже пишут детка? — повторила она свой вопрос.

— Странные вещи пишут, Руфина Абрамовна. Оказывается грузинские и молдавские вина отрава! И правительство запрещает ввозить их к нам. Я, по винам не специалистка, но практику прохожу в городской больнице. Алкашей каждый день откачиваем. Но чтобы они грузинским или молдавским вином травились, ни разу не слышала. В основном пьют ядовитую техническую дрянь, которую на спиртах делают. Вот и травятся.

— Вот ты о чем девочка. — Задумчиво проговорила бывшая директриса приюта сирот: — Это я по радио тоже слышала. Даже выступление главного санитарного врача застала. Он и рассказывал про яды в винах наших вечных поставщиков. Стыдно мне за него…

Молодой человек в бейсболке цветов российского флага проблему видел по-иному:

— Руфина Абрамовна, а с другой стороны, эти черные ради своей наживы на все готовы. Я, например, вполне допускаю, что они вино разводят до неприличия. Иначе откуда ему взяться в таком количестве? Согласитесь, Руфина Абрамовна, пора за этих чурок браться. Пускай убираются домой. Здесь наша земля. Надо чтобы на русской земле жили русские.

Руфина Абрамовна сухими старческими руками резко затормозила колеса своего кресла. Ребята пытались катить его по инерции, но поняв, в чем дело, прекратили. Лицо Меджрицкой выражало крайнюю степень волнения. Она внимательно посмотрела в лицо парня. Заметила круглый значок. На белой эмали стояли три буквы «РДР». Протянула руку, ткнула в значок и спросила:

— Очередная организация «за чистоту расы»? — Парень ничего не сказал, но густо покраснел, Не дождавшись ответа, Меджрицкая заговорила, подбирая слова, как подбирают камни для драки:

— Сергей Ракошин и это ты, которому я, таки, ставила же пятерки за разбор прозы великого Лермонтова. Тогда почему же ты меня, старую еврейку, не сбросишь в первую попавшуюся яму, а катаешь по скверу. Если же на этой земле кроме русских никто не смеет жить, таки убей меня!

— Ну, зачем вы так, Руфина Абрамовна… — Смутился парень: — Вы это совсем другое дело. Вы наша…

— Это я для тебя «наша». А для твоих единоверцев, тех, кто таки не знает, что я почти сорок лет билась за сирот и их право выходить из интерната полноценными же гражданами страны, что я таки кормила вас и на свои деньги, тратя всю зарплату на продукты. Потому мне, таки, не наплевать умрут ли русские сироты с голоду, или я смогу их хоть немного подкормить…. Для черносотенцев, которые это не знают я, таки, просто старая жидовка, отнимающая пенсию у пенсионерки русской.

— Он же про кавказцев. — Уточнила Маша, стараясь опустить тему на тормозах. Но реакцию ее слова возымели обратную:

— Все, таки с меня хватит. Везите меня домой, и чтобы, таки я вас больше у себя не видела!

Проказами большего наказания ребята заслужить не могли. Отлучение от дома бывшей директрисы воспринималось как черная метка на нравственности молодого человека. Таких в детдоме сторонились. Поэтому неудивительно, что юноши и девушки набросились на Сергея, и тот ретировался. Остальные умалили Меджрицкую столь жестоких санкций к ним не применять. Руфина Абрамовна смилостивилась, и разрешила своим бывшим воспитанникам, занести ее вместе с креслом назад в квартиру.

* * *

Обычно на дорожках парка подмосковного «Дома Творчества» после ужина наблюдалась оживление. Литераторы старшего поколения совершали вечерний прогулочный моцион те, что помоложе, направлялись к бару, представители среднего поколения спешили к бильярдной или, перед тем как уединиться в своих номерах и творить очередные нетленки, оживленно беседовали на пяточке у главного входа. Сегодня же территория дома творчества словно вымерла. Ни в баре, ни бильярдной, ни в парке никого — литераторы затаились по своим номерам и на улицу носу не казали. Слух о том что на писательском кладбище хоронят солнцевского авторитета, а вечером в доме творчества намечается поминальный сходняк бандитов, разнесся еще днем, Местный бар солнцевские братки облюбовали давно, и к небольшим порциям подобной публики литераторы привыкли. Но массового схода бандитов в своем заповеднике они еще не проходили, и, не сговариваясь, решили держаться от греха подальше. К семи вечера в ворота один за другим, стали закатывать лимузины и джипы. Из салонов иномарок неслась громкая музыка и еще более громкий мат. Прибывшие господа не ссорились, а лаялись по привычке, поскольку их речь на девяносто процентов состояла из мата, и лишь оставшиеся десять несли смысловую нагрузку. Выбравшись из авто, они сразу же направлялись в бар и по хозяйски размещались за столиками. Барменша Марина с бледным напряженным лицом расставляла перед гостями стаканы с водкой и бутерброды с красной рыбой. В баре курить не полагалось, но курили все, и она замечаний не делала. Хозяйка стойки прекрасно понимала, что и так рискует каждую минуту. Одно неосторожное словцо могло сделать ее пожизненным инвалидом. Парни оживленно беседовали, но к водке никто не прикасался. Внезапно все замолчали и повернули головы к дверям. На пороге возникли двое. Невысокий человечек с бледным лицом, лишенным признаков мужской растительности и облаченный в куртку на несколько размеров больше, чем требовала его миниатюрная фигурка, ухватил под руку молодого человека на голову выше себя. Юноша был одет в великолепный темный костюм, а его крепкую шею украшала золотая цепь, способная удержать взрослого терьера… Коротышка схватил с ближайшего столика стакан, протянул его юноше, затем взял другой для себя, и тяжело оглядев присутствующих, зловеще произнес:

— Помянем Ибрагима. — Все молча выпили и торопливо закусив, опять уставились на коротышку. Тот вытер рот платком, выдержал паузу и похлопав по плечу молодого человека, продолжил с той же зловещей интонацией:

— Вы все знаете, кто перед вами. Это сын Казиева, Руслан. Он уже мужчина и за смерть отца готов ответить. Но один пацан, сукой буду, не справится. Спрашиваю всех — поможем парню, или это нас не колышет?

Реакция присутствующих оказалась сдержанной. Бандиты чесали бритые затылки, переглядывались и молчали. Наконец, один из них по кличке Рябой подал голос:

— Бледный, мы из-за Казиева и так потеряли братанов. О покойниках плохо говорить за падло, но я скажу. Ибрагим поднырнул в политику. А нашему брату, вору, это ни в кайф. Хули нам до них? Там своя малина, у нас своя. Пока не торчишь поперек власти, жить можно. Даже на киче можно. А стоит хлебало раскрыть у их корыта, тут, бля, все и начинается. Я бы пока залег.

— По твоему, пацан сам должен отдуваться. — Спросил бледнолицый коротышка, с трудом зацепив короткой ручонкой плечо Руслана. Рябой продолжал стоять на своем:

— Я отбазарил. Пусть теперь другие репу напрягают.

Другие молчали. Бледный подошел к стойке, поставил перед барменшей пустой стакан, дождался, пока Марина его наполнит и вернулся к Руслану:

— Вот, что, братва… Пока не надумаете по закону жить, я общаг прикрываю. Ни одного хрустика никто не получит. — и залпом влил в себя водку. За столиками поднялся гул. Братки переговаривались между собой, решая как отреагировать на угрозу коротышки. Бледный держал общаг банды у себя и его угроза звучала реально. Слово взял Крот. Уголовник со стажем слыл среди подельщиков мозговитым и осторожным. Зря не рисковал, но если уж шел на дело, в трусости уличен не был.

— Не залупайся, Бледный. Казначея мы можем и переизбрать.

— Я, за! — Громко отозвался молодой уголовник по кличке Гуля. В банду он вошел недавно, но чувствовал себя излишне уверенно.

— Ты «за», сучонок? — Переспросил Бледный. — И не дожидаясь ответа, выстрелил в пустой стакан парня. Разлетевшиеся осколки ранили бандиту руку. Из ладони брызнула кровь, но ему никто не помог и, даже истерический крик барменши Марины, реакции у бандитов не вызвал. Бледный выразительно посмотрел на женщину, и та прикусила язык. Крот продолжил, как ни в чем не бывало:

— Ты, казначей, не прав, что на понт начал брать, но и братки не правы. Мы не фраера, и кантоваться надо по закону. Пусть Казиев залупнулся, все равно он наш пахан, а его кончили. За смерть пахана, сукой буду, ответим. Но советую не спешить.

— Что ты, Крот, предлагаешь? — Поинтересовался коротышка, убирая ствол в задний карман брюк.

— Выделим пяток урок, пусть вместе с Русланом валят в этот пизодрищенск Глухов. Оглядятся, затырятся в народ. А мы здесь подождем, исходя из их базара, покумекаем, как лучше до солдатика добраться. Может и чужого мочилу с оптикой на дело послать. Мокруху надо с умом готовить. Воевать с ним уже пробовали — себе дороже. А за одно, пометим, что там плохо лежит. Этот фраерок бабок наквасил столько, что нам всем под завязку. Глядишь, и отщипнем пайку. А начинать надо ни с солдатика, а с Пятака. Он воровскую честь продал, и перо в натуре заработал.

Бледный не возражал:

— Кого советуешь в гастроль отправить?

— Пусть Руслан выберет. Короче, это его фарт. — Предложил долговязый худой домушник Цапля. Совет Цапли приняли единогласно. Еще пол часа ушло на выбор нового авторитета, которым и стал Бледный коротышка, после чего началась пьянка. К трем утра посетители вывалились из бара и, оглашая дом творчества оголтелым матом и гоготом, двинулись к автостоянке. Рассаживались по машинам долго. Не все водители твердо держались на ногах. Наконец, охранники распахнули ворота, и автокараван вырулил на улицу Погодина. Все лимузины двигались в одну сторону. Дорога в Солнцево пролегала мимо знакомого кладбища, дальше к железнодорожным путям и через деревню Чоботы, на главный проспект микрорайона. Проезжая кладбище, лимузины отсалютовали покойному пахану протяжными гудками своих клаксонов и уже вывернули к переезду, когда прогремел первый взрыв. На части разлетелся головной БМВ. За ним полыхнул Опель, за Опелем два Джипа. Последним бабахнул замыкающий Крайслер. Грохот искореженного железа и зарево пожарища еще долго витали над Переделкино и его окрестностями. Разбуженные писатели подбегали к окнам, но кроме далеких отблесков огня ничего не вдели. Старый парк ветвям вековых деревьев скрыл от тружеников пера финальный аккорд поминального схода. И лишь барменша Марина ничего не слышала. Выпроводив гостей, она смыла кровь от порезанного осколками стекла бандита, выпила сто пятьдесят коньяка, улеглась на тулуп, брошенный на ящики в подсобке, и мгновенно уснула мертвецким сном.