Утром приехала сама Вера. На семейном совете они решили предложением Олега воспользоваться. Встретились в горисполкоме.

Павел Дорофеевич Вислоухов явился с перевязанной головой. Из-под бинтов на Олега смотрели два серых настороженных глаза. Жена и дочь кооператора поддерживали его под руки. При дневном свете Тоня показалась Олегу и вовсе красавицей. Высокая, стройная, с длинной лебединой шеей и прекрасными темно-русыми волосами.

Сделку оформил все тот же Стеколкин. Штампуя печати на договоре, он украдкой поглядывал то на Голенева, то на кооператоров. Когда они покинули кабинет, позвонил Кащееву. Гена выслушал новость, не перебивая и не задавая вопросов. Положив трубку, Стеколкин так и не понял реакции бандита.

Голенев и семейство кооператоров с документом чиновника отправились в банк. Олег перевел деньги на счет Вислоухова:

— Не трать. — Предупредил он Павла Дорофеевича: — Иначе лесопилка моя.

Прощаясь у подъезда, Вера пожала бывшему афганцу руку и пригласила к ним на ужин.

— Обязательно приходите. — Добавила Тоня и смутилась.

Голенев с удовольствием приглашение принял.

Днем, обедая в доме Постниковых, он рассказал Тихону о своем приобретении. Но в подробности не вдавался.

— У богатых свои, так сказать, привычки. — Ответил мэр. Коммерческая деятельность друга его не очень волновала. Постников беспокоился лишь о том, чтобы эта деятельность не помешала Голеневу продолжить финансирование строительства его мечты. Турки уже отправили часть техники, и завтра предстояло разгрузить первый состав.

После обеда в семейном кругу Олег снова посетил детский дом. Руфина Абрамовна познакомила его с сиротами-афганцами. Одного он уже видел в проеме окна, с другими встретился впервые. Единственная девочка Ира Ситенкова имела вздернутый носик, украшенный веснушками. Голенев усадил ребят во дворе и час с ними беседовал. Каждый из них хотел знать, не встречал ли Олег на афганской войне папу. Голеневу отцов сирот встречать не довелось. Он признался, что сам едва выжил и показал ребятам свои шрамы.

Поначалу дети вели себя настороженно, но, увидев следы пулевых ранений и метки хирургов, мгновенно прониклись к нему симпатией. Первым осмелел Леня Касаткин. Он вынул из кармана пачку сигарет и предложил Олегу:

— Хочешь, посмолим?

Афганец усмехнулся и достал из кармана свои:

— Примажем, парень. Я курю уже много лет. Начал таким, как ты. Вот моя пачка, вот твоя. Ломаем и бросаем вместе. Если я закурю, побреешь меня наголо. Сам закуришь, я тебя побрею. Идет?

Касаткина предложение озадачило. Он втайне гордился задиристым чубчиком, и смена прически в его планы не входила.

— Слабо? — Ехидно подначила Ира. И своего добилась. Касаткин с грустью посмотрел на сигареты, и пачку смял. Олег последовал его примеру.

— Все равно нечестно. — Изрек Леня.

— Почему? — Не понял Голенев.

— Они — Леня указал на ребят: — за мной следить будут, а тебя кто проверит?

— Я же слово дал.

— Ну и что?

— Запомни, Леня, если мужик дал слово и не сдержал, он уже не мужик, а кусок дерьма. А мне таким становиться не охота.

— Выходит, закуришь, сам признаешься?

— Естественно. Себя обманывать еще хуже, чем других.

— Тогда мы тебя наголо обреем. — Обрадовался самый маленький из сирот Митя Валиев и достал из кармана перочинный ножик: — Вот этим. Знаешь, какой острый. — И мальчишка метнул ножик в забор. Тот ударился о доску рукояткой и отскочил в траву.

— Кто же так ножи бросает. — Усмехнулся Олег, поднял из травы ножик Мити Валиева, отошел на пять шагов и швырнул из ладони. Да так быстро, что дети не успели заметить. Ножик воткнулся лезвием в доску и задрожал.

— Вот видите, как надо. — Тут же поддразнила мальчишек Ира.

— Класс. — Согласился Касаткин: — Покажи, как ты это делаешь?

Олег вытянул ножик из доски, вложил его в ладонь рукояткой вперед, и медленно, чтобы дети видели, метнул снова. Ножик воткнулся точно в то же место.

— Хочешь, я тебе его подарю? — Вдруг предложил Митя.

— Ножи дарить — примета плохая. Давай так сделаем, ты мне ножик, а я тебе… — Голенев вынул из брюк бумажник, отстегнул кнопкой маленький карманчик и вытряс на ладонь звездочку с офицерского погона: — Держи, эта звездочка осталась от лейтенанта. Он на мине подорвался, даже опознать не смогли. Один погон сохранился и яма. Может быть, это твой папа и был.

Голенев не сказал детям правды. Для их еще не установившейся психики история о происхождении звездочки могла оставить рубец на всю жизнь. Олег повидал на той войне много страшного, но и он, вспоминая этот эпизод, чувствовал, как холодеет сердце. Они ехали ночью в районе Кандагара. Два БТРа и УАЗ с военкором посередине. Олег сидел в головной машине. Внезапно водитель БТРа резко затормозил. «Что там?» — спросил Голенев. «Кажется, «кукла», товарищ капитан», — ответил водитель. Голенев знал, что означает это безобидное слово на афганской войне. Пуштуны мучили плененных, особенно офицеров, жутко. Они отрезали конечности, прижигали их, чтобы остановить кровь, потом выкалывали глаза. То, что оставалось от человека, и называлось «куклой». Живой обрубок не мог ни видеть, не двигаться. Он мог только слышать.

В тот раз духи из банды пуштунов им на дорогу и подложили такую «куклу». Старшина водитель вопросительно посмотрел на Голенева. Олег кивнул и молча вернулся в БТР. Он слышал выстрел. По негласному закону бойцы прекращали мучения товарища, если он становился «куклой».

Старшина, усаживаясь за руль, протянул капитану окровавленный клочок жесткой материи. Это был погон лейтенанта. Одну звездочку Голенев и спрятал в бумажник. А сейчас передал ее сыну погибшего афганца. Кто знает, как погиб отец мальчика…

Митя зажал звездочку в кулаке:

— Можно, я ее себе на кепку пришью?

Олег не возражал, и обмен состоялся. Он спрятал ножик в карман и попрощался с каждым за руку. Расстались они друзьями. Ни воспитательница, ни сам Голенев ни словом не обмолвились о желании бывшего афганца взять ребят к себе. Но дети почувствовали — их встреча состоялась неслучайно.

* * *

До ужина у кооператоров Голеневу оставалось два часа. Для похода в гости его одежда требовала стирки. Олег зашел в магазин, купил себе новую рубашку, носки и белье. Вернувшись в свой щитовой домик на Вороньем холме, он разделся, спустился к реке и устроил одежде стирку, а себе купание. Намывшись, переплыл Глушу дважды, надел все чистое и отправился в город. Накупив полный пакет гостинцев, остановил частника.

Семейство Вислоуховых проживало в новом районе. Типичная трехкомнатная квартира хрущевской пятиэтажки. Голенев сразу определил, что Вера и ее дочь — изрядные чистюли. Полы сияли лаком, на серванте ни пылинки, а мойка на кухне и холодильник слепили белизной глаза.

Стол накрыли в гостиной. Павел и Вера посадили гостя и уселись сами. Хозяйничала Тоня. Она принесла из кухни горячую картошку, то и дело бегала к холодильнику за горчицей, морсом и прочими яствами. Олег поймал себя на мысли, что ему хочется, чтобы Тоня больше сидела за столом. Девушка ему все больше нравилась.

Естественно, что разговор снова вернулся к наболевшему. Открывая свое дело, Павел понимал, что бандиты его в покое не оставят. Поэтому и принял предложение Мамона сразу. Тот за двадцать процентов с прибыли брал кооператора под свою «крышу».

Голенев рассказал, как наладил в Лазоревске охрану кооператоров. Павлу Дорофеевичу идея понравилась. Но где взять людей, он не знал:

— Может, на юге еще мужики и остались. А у нас одни алкаши. Да и кооперативов мало. Многие боятся, но большинству лень. На себя работать приходится от зари до зари. И без выходных. Не веришь, минуты свободной нет…

Убеждать Голенева нужды не было. Что значит свое дело, он испытал на собственной шкуре. Павел Дорофеевич много говорить не мог, бинты мешали. Рассказывала больше Вера. Голенев узнал, что ее муж инженер. Денег всю жизнь не хватало. Павел давно начал подрабатывать на стороне. В отпуск нанимался строить дачи, ездил с бригадой на Север. Как только разрешили кооперативы, размечтался о своей лесопилке. Но оборудование и аренда помещений требовали средств. Год отработал по найму, немного скопил. Сначала организовал мастерскую по обработке дерева. Недавно они открыли магазин. Он работал в ангаре. Вера пошла торговать. Дочка занялась бухгалтерией. Тоня окончила училище, и в учете разбиралась. От заказчиков сразу отбоя не было. Когда Кащеев пристал дело ему продать — муж отказался и предупредил Мамона. Кащеев явился снова. Пока молотил в дверь, кооператор успел позвонить. Потом его били до потери сознания. Из ангара его вынес сам брат Мамона, Дениска, и спрятал у себя.

— Спасибо ему, конечно. Но нам это все не нужно. Мы хотим честно работать и за это иметь все самое необходимое. — Закончила Вера.

Олег слушал женщину и понимал ее сердцем. Ему в доме этих работящих, упорных людей все было ясно. Он разделял их желание жить по-человечески своим трудом. Он добивался того же.

В девять гость посмотрел на часы и поднялся. Ему очень не хотелось уходить, потому что Тоня зацепила его сердце, но Олег никогда не злоупотреблял гостеприимством хозяев:

— Спасибо. Все было очень здорово. — Он протянул им бумаги.

— Что это? — Спросила хозяин.

— Это наш договор о купле-продаже. Спрячьте его. Вам так будет спокойнее.

Они стали спорить. Он настоял:

— Мне документ не нужен. Придет время, вернете мне деньги. До встречи.

Неожиданно Тоня поднялась следом:

— Мама, я Олега провожу немного?

— Правильно, дочка. В темноте наш гость еще заблудится…

Голенев достал гребенку и причесался. Он это делал всегда, когда хотел скрыть смущение.

На улице посвежело. На черноморском побережье такие вечера наступают к середине сентября. Олег с наслаждением вдохнул прохладный воздух и взял Тоню под руку. Микрорайон остался позади. Начались старенькие улочки глуховских окраин. В деревянных домах уже зажгли лампы, и на подоконниках тенью обозначились горшки с геранью и гортензиями. Прохожие им почти не встречались. Подросток проехал на велосипеде, бабка набирала ведро воды возле колонки.

— Скучный у нас городок… — Тоня не то спрашивала, не то извинялась за свой город.

— Не знаю. Мне кажется, скука живет не в городах, а в самом человеке. Мне нигде скучно не было. Трудно было, больно было, иногда обидно было, а скучно никогда.

— Похоже, вы правы. Я тоже так чувствую.

— Давай на «ты». Помнишь, когда прощались, у тебя получилось…

Она покраснела:

— Хорошо. Будем на «ты». — И взяла сама его под руку: — А на войне страшно?

— Вернешься, вроде страшно. А там не замечаешь. Война — это работа, и работа грязная…

— Вы их убивали?

— Они нас, мы их…

— За что? Они же просто хотели жить по-своему, на своей земле…

— «Духи» были разные. Кочевники пуштуны варвары и прирожденные убийцы, их мне не было жалко. Другое дело, афганские таджики, народ культурный, с богатыми традицими. Они строители, в них стрелять грешно.

— Зачем стрелял?

— Я был солдатом. А у солдата профессия такая — воевать и не думать.

— А кто должен за вас думать?

— Наверное, политики…

— Политики такие же бандиты, как Кащеев. Они думают только о себе.

— Не все. Мой друг Постников о себе совсем не думает.

— Дядя мэр — чудной. Только знаешь, мне кажется, его убьют.

Голенев остановился и сжал ей руку:

— С чего ты взяла?

— Не знаю. Он как белая ворона. Таким выжить трудно.

— Будем надеться, ошибаешься. — Он обнял ее за плечи, привлек к себе и они пошли рядышком: — Мне очень хорошо с тобой.

— Мне тоже. Приходи к нам завтра.

— Приду. Только не устраивайте банкета. А то мне неловко.

— Мы же все равно что-то едим.

— Я сказал банкета…

— А если мне хочется для тебя что-нибудь вкусное сделать?

— Хорошо, сделай. Теперь пошли назад.

— Почему? Еще рано.

— Твои будут волноваться. Они недавно пережили бандитский наезд.

Он проводил ее до дверей, заглянул внутрь, подождал, пока она поднимется и хлопнет дверью.

На Вороний холм добрался пешком. Новое удивительное чувство испытал бывший афганец. Старенькие дома, щербатый асфальт, покосившиеся заборы наполнились новым удивительным светом. Город преобразился, стал своим и близким, как когда-то в детстве. Хотелось петь, но нарушать тишину ночи не решился. Поднявшись к своему домику, открыл дверь и уселся на пороге. Зверски потянуло курить. Но вспомнив Леньку Касаткина, он подумал о своей голове. Явиться завтра к Тоне обритым наголо ему вовсе не хотелось. Вздохнул и пошел спать.

* * *

Утром приехал Постников. Его глаза светились, а на щеках пылал румянец. В таком приподнятом настроении Голенев помнил Тишу, когда он еще только мечтал о цементном заводе, и они ночами до хрипоты спорили о будущем. И вот это будущее наступило.

Мэр пригласил Олега полюбоваться на разгрузку техники. Турки привезли первую партию механизмов. Кран пришел в разобранном виде и занимал три железнодорожных платформы. Когда они приехали, разгрузка уже началась. Акция и впрямь выглядела внушительно. На тракторах и бульдозерах стояли красочные эмблемы французских и немецких фирм. Вся техника сияла свежей краской и радовала глаз новизной. Вели разгрузку турецкие рабочие в ярких оранжевых спецовках. Голенев отметил, что никакой суеты и лишних движений никто не совершает. Каждый на своем месте. Перемещался один бригадир. Он оказывался там, где по ходу разгрузки возникали проблемы, и тут же их улаживал.

— Хорошо работают ребята. — Похвалил Голенев.

— Самое удивительное, что все трезвые. — Улыбнулся Постников.

В десять утра к путям прикатил черный «Мерседес». Сегодня лимузин привез самого Кащеева. Бандит выбрался из машины и минут двадцать наблюдал за турками. Дважды Голенев словил на себе его тяжелый взгляд. Потом Кащеев уехал.

— Тебе надо подумать об охране стройки. — Предупредил Олег мэра: — Этот мужик способен сильно нагадить.

— Уже распорядился. Технику будут стеречь посменно два сторожа и один, так сказать, милиционер Курдюка. Ночью им помогут собаки. Я выписал из питомника сторожевых овчарок.

Бывший афганец подумал, что для такого парня, как Кащеев, армия не велика, но высказывать свои мысли вслух не стал. Не хотелось портить праздник другу. Очень уж светился молодой мэр радостью от происходящего.

Солнце начало припекать. Олегу стало жарко и он, пожелав Тихону удачи, вернулся к себе на Вороний холм. Купаться было еще рано, а спать Олегу больше не хотелось. Он вдруг понял, что не умеет отдыхать. Раньше он об этом никогда не задумывался. Да и праздно проводить время ему давно не удавалось. А сейчас подумал и вспомнил Тоню. Ему очень захотелось снова увидеть девушку. Спокойное, уютное чувство возникало на душе при мысли о ней. Олег улыбнулся и подошел к обрыву. Внизу на выступе сидел одноногий дед Корольков, тот самый, что сторожил площадку с легковушками жирного очкарика. Дед ловил рыбу удочкой и смолил папироску. Олег снова ощутил острое желание втянуть в себя табачный дым. Ему даже показалось, что он унюхал запах цигарки инвалида. Голенев спустился вниз и подсел к деду:

— Клюет?

— Как в корыте. — Ответил Корольков, вынул свою снасть, смачно плюнул на червяка и забросил снова.

— От тебя махрой на версту разит. От твоего червяка вся рыба разбежится. — Усмехнулся Голенев.

— Говорят, надо поплевать для клева. А сегодня плюй не плюй, один хрен, тишина… Пивка бы…

— Кто мешает?

— Денег нет, вот и сижу. Посмотришь на поплавок, вроде и успокоишься. Вчера малость принял, а поутру тянет. Ты-то не пьешь?

— Пью иногда с друзьями. А сам нет.

— И не хочется? — В голосе Королькова прозвучало удивление.

— Вроде не очень….

— Ну и молодец. К нам надолго?

— Неделю собрался пожить.

— И не боишься тут один?

— А чего бояться?

— Нехорошо тут, нечисто. Люди Вороний холм стороной обходят.

— Ты о мертвецах? Мертвецов не боюсь.

Дед вдруг встрепенулся и подсек. Маленькая плотичка забилась возле его протеза:

— Попалась, падла.

— Зачем она тебе? Мелочь же.

— Ваське отнесу. Он у меня свежачок уважает. Ты мне не ответил. Одному не боязно?

— Я же сказал, мертвецов не боюсь.

— Мертвецов понятно. Тут живые найдутся, почище покойников. Рыбак зачерпнул воды в ведерко и бросил туда добычу:

— Пока тебя не было, один тип крутился.

— Кто такой?

— Мамедов, прихвостень кащеевский. Тот еще деятель.

— Бакс, что ли?

— А ты его знаешь?

— Знакомиться не довелось, но друг показал.

— Этот зря не придет. Ты нигде Кащею дорогу не перебежал?

— Не успел вроде.

Корольков еще раз повторил, что Бакс зря не придет, насадил свежего червяка, снова смачно сплюнул на насадку и забросил снасть: — Ты, парень, вроде добрый. Ехал бы отсюда…

— Своё доживу, уеду.

— Как знаешь. Я тебя предупредил, а там у тебя своя голова на плечах…

— Спасибо, дедушка. Кончишь рыбачить, поднимись ко мне в домик. На пиво выделю.

— Так это мы мигом. — Обрадовался Корольков и тут же принялся сматывать удочку.

— Чего спешишь? Твой Васька еще не обеспечен.

— Хер с ним, с Васькой. Ему сколько не принеси, все мало. А у меня душа просит.

Несмотря на свою инвалидность, Корольков передвигался быстро. Ловко выбрасывая костыли вперед, он умудрился забраться на холм раньше Голенева. Получив четвертной, поблагодарил и предложил свою удочку:

— Хочешь, уди. Червяки в банке остались.

— Спасибо, может, и поужу на вечерней зорьке. Сейчас рыбачить поздно.

— Да, купальщики набегут, какая там рыба. — Согласился инвалид и рванул вниз по тропинке. Потом остановился, оглянулся на Голенева, посмотрел на него, размышляя, сказать или нет, махнул рукой и двинул к городу.

Олег уселся на пороге своего щитового жилища и проанализировал услышанное. Постникова он порицал за беспечность. А сам? Голенев прекрасно понимал, что бандит дал о себе знать не случайно. Совершив сделку с кооператором Павлом Вислоуховым, как бы сказала Руфина Абрамовна, он таки перебежал дорогу Кащееву.

Как ни чуток его сон, но он без оружия и без телохранителей. При определенном навыке подкрасться ночью и поджечь его деревянную обитель — дело нескольких секунд. Они с Хорьковым вмиг запалили каменные хоромы Турка, а тут щитовой домик. Олег вспомнил, что Постников выписал для охраны стройплощадки цементного завода сторожевых собак. Вот что ему нужно. Пес почувствует чужака издали и предупредит. А если Голенев готов к подобной встрече, его так просто не возьмешь.

Он запер дверь и быстро зашагал к городу.

«Тихон, наверное, уже вернулся со станции, и сидит в своем кабинете», — прикинул Голенев, но до мэра так и не дошел. Возле продовольственного магазина увидел здоровенную дворнягу. Когда остановился рядом, псина склонила на бок голову и посмотрела на него серьезными желтовато-карими глазами. Олег зашел в магазин и вернулся с куском вареной колбасы. Дворняга сделала в его сторону стойку и два раза вильнула лохматым, в репейниках, хвостом. Олег отломал кусок колбасы и протянул зверю. Псина сделала шаг, другой, словно оценивая намерения незнакомца: кто перед ней, случайный благодетель или искуситель с камнем за пазухой. Но камня не видно, а колбаса пахнет так вкусно. Собака решилась и угощение выхватила. Хвост тут же заработал на полную мощность. Голенев отдал дворняге оставшийся ломоть. Пес проглотил его мгновенно и лизнул человеку руку. Олег осторожно погладил собаку по голове:

— Пойдешь со мной?

Дворняга только что не ответила человеческим голосом, но вся ее суть выразила полную готовность следовать за ним хоть на край земли. Лишь бы на этом краю водилась вкусная вареная колбаса.

* * *

Дворняга оказалась кобелем, и новый хозяин нарек ее в честь афганского перевала Саланг, опустив букву «г» для удобства произношения. Через два часа напряженных учебных занятий Салан умел сидеть у ноги, лежать и приносить палку. Оставалось проверить его охранные качества. Но и тут долго ждать Олегу не пришлось. Пес сидел, высунув язык, утомленный, но гордый своей сообразительностью и похвалой дрессировщика. Внезапно вскочил и забрехал в сторону речки. Олег подошел к обрыву и увидел Тоню. Девушка плыла на спине посередине реки. Плыла, медленно шевеля руками, как большая ленивая рыба.

— Тоня! — Крикнул Голенев и моментально скатился вниз. Салан рванул за хозяином и чуть не ввалился в воду. Тоня тоже увидела Олега, помахала ему рукой, перевернулась и, быстро рассекая воду, поплыла к ним. Плавала Тоня легко, вовсе не по-женски, подгребая под себя, а хорошим размашистым брасом. Пес продолжал брехать, но тон его стал дружелюбнее. «Соображает», — понял Олег и погладил собаку по холке.

Тоня с его помощью выбиралась на крутой берег:

— Не думала, что вы дома.

— Мы, кажется, договорились на «ты», напомнил Голенев.

— Да, прости… Я еще не привыкла. А это кто с тобой?

— Это Салан. Мой друг, сосед по Вороньему холму и, надеюсь, сторож.

— Привет, Салан. Можно я на тебе покатаюсь? — Не получив ответа, она мгновенно оседлала дворнягу. Пес от неожиданности присел, и они оба свалились с обрыва. Тоня пискнула от неожиданности, потом расхохоталась и, приглашая за собой собаку, поплыла к середине реки, Салан немного проплыл с ней, развернулся и, держа нос над водой, поспешил назад. Выбравшись на берег, он обдал своего хозяина фонтаном брызг и радостно залаял. Тоня вернулась, забралась на обрыв и устроилась загорать. Олег прилег рядом. Салан покрутился и устроился между ними. Голенев приподнялся, чтобы увидеть лицо девушки:

— А я тебя ждал.

Она не ответила и прикрыла глаза. Он решил, что она задремала и ответа не последует. Прошло несколько минут. Она ответила:

— Я не хотела тебе надоедать, а увидеть хотела. Думала, проплыву мимо, прогляжу на твой домик. Вдруг ты выскочил…

— Это Салан. Он мне сказал про тебя.

— Он хороший.

Пес навострил уши, словно догадался, что речь про него.

— Ты хороший. — Повторила Тоня.

Дворняга вильнула хвостом, и положила голову ей на живот.

— Хороший, но наглый. — Рассмеялась девушка, но пса не прогнала.

— Я бы с удовольствием поменялся с ним местами.

— Ревнуешь?

— Конечно. Чем я хуже?

— Два кобеля это уже слишком. — Она резко поднялась, разбежалась и сиганула с обрыва. Пес тоже вскочил, громко залаял, но в воду прыгать не пожелал. Олег потрепал дворнягу по мокрой шерсти и долго смотрел Тоне вслед. Она уплыла далеко, где-то за мысом выбралась на берег и вернулась с пакетом:

— Тут весь мой гардероб. Можно, я у тебя в домике переоденусь?

Он распахнул перед ней свою обитель и вошел следом. Она промолчала. Олег обнял девушку. Ее еще не просохшая после купания, гладкая прохладная кожа вызвала в нем бешеное желание.

— Закрой дверь. — Попросила она тихо. Он закрыл, отметив краем глаза озабоченный взгляд Салана. Пес смотрел на него, как бы вопрошая «А мне что делать?». Но ответа хозяина не дождался.

Олег снова обнял Тоню, приспустил верхнюю часть ее купальника и поцеловал грудь. Она задрожала, тоже обняла его и прошептала:

— Купальник мокрый. Я сниму.

Он помог, опустился на колени и стал целовать ее ноги, бедра, прижался щекой к ее животу. Она погладила его жесткие, седеющие на висках волосы. Так они, осторожными, нежными движениями, едва прикасаясь друг к другу, знакомились заново. Больше сдерживать страсть он был не в силах. Рассудок уступил зову природы, осталось только его мужская жадность, и тихая радость ее женского естества от его яростного натиска. Постепенно страсть проснулась и в ней. Она отвечала, сперва исподволь, словно стесняясь своей проснувшейся плоти, затем так же яростно, как он. Теперь они стали равными в этом танце любви, придуманной Богом для продолжения жизни, и заклейменного ханжами всех времен и народов.

Они выдохлись вместе, но продолжали жить одним целым. Теперь их удерживала не страсть, а тихая ласковая благодарность мужчины и женщины от обладания друг другом. Он гладил ее, изучая кончиками пальцев каждый изгиб ее ног, рук, шеи. Они смотрели друг другу в глаза, и взгляды ласкали самые глубины их душ. Говорить не хотелось. Любое слово только бы разрушило этот хрупкий сплав вселенской нежности.

Оба вздрогнули от злобного рыка Салана. Это был рык предупреждения. Пес не шутил. Олег встал, натянул на себя брюки и резко распахнул дверь.

— Ты? — В трех метрах от домика стоял Леня Касаткин. Перед мальчиком, высунув язык, сидел Салан. Он больше не рычал, поглядывая то на Голенева, то на пацана.

— Я, дядя Олег.

— Ты сбежал из детдома?

— Не… Руфина Абрамовна привела нас на речку купаться. Я только на минутку.

— Подожди. — Голенев вернулся в домик.

— Кто пришел? — Спросила Тоня. Она за секунду успела одеться и теперь заправляла постель.

— Не бойся, это мой друг. — Голенев залез в шкафчик, достал деньги и вышел на улицу. — Леня, беги в магазин, купи сыра, хлеба, масла и много яиц.

— Сколько — много?

— Сколько унесешь. Потом позовешь всех ребят и Руфину Абрамовну. Вместе перекусим.

— А конфет можно?

— Можно.

— А мороженного?

— Не дотащишь.

— Дотащу.

— Тогда можно. Разобьешь яйца, получишь по шее. Понял?

— Понял. Ты не курил?

— Видишь мою прическу.

— Вижу.

— Тогда не задавай дурацких вопросов и не тяни резину.

Тоня вышла из домика, увидела Леню и Салана:

— У тебя уже два друга?

— Скоро будет больше.

— А кто эта тетя? — Леня сразу насупился и смотрел на Тоню исподлобья.

— Это моя жена, Тоня. Знакомься.

Тоня вздрогнула, покраснела, но руку Лене подала.

— Леонид Васильевич. — Важно ответил Касаткин и протянул свою ладошку.

— Все, Леонид Васильевич. Дуй в магазин.

Леня развернулся и поскакал вниз. Салан немного попрыгал вокруг мальчика, затем вернулся и лег у порога.

— Почему ты ему сказал, что я твоя жена? — Тихо спросила Тоня, глядя в глаза Олега.

— Потому что я никогда не вру. — Усмехнулся он, подошел к ней и обнял за талию: — Этот мальчик, еще три таких, и одна девчонка скоро будут нашими. Они дети погибших афганцев, и я решил стать их отцом, а ты станешь их матерью.

— Ты хочешь, чтобы я вышла за тебя замуж? — Она спрашивала, задумчиво, будто у себя самой.

— Уже вышла. Или я не прав?

— Тебе виднее.

— Тогда и ты не задавай глупых вопросов. Леня еще ребенок, ему простительно.

Тоня обняла Голенева и прижалась к нему:

— Я буду очень верная жена.

— Знаю.

— И постараюсь во всем помогать тебе.

— Вот и помогай. Найди сковородку, а я разожгу костер. У нас скоро гости…

* * *

Леня медленно поднимался на холм. За спиной он тащил один пакет, в руке другой. Осторожно ставя свои худые ножки на крутую тропинку, он старался не допустить, чтобы пакет, который он нес в руке, бился о землю. Олег сбежал вниз и забрал у мальчика продукты:

— Не разбил?

— Вроде, нет…

— Теперь дуй за ребятами и воспитательницей.

* * *

Руфину Абрамовну подъем на Вороний холм утомил, и она отстала от ребят. Олег пошел ей навстречу.

— Я уже таки не девочка, Олежек. Это гора в жаркий день мне не по силам.

— Вам все по силам, мама Руфа. — Олег подхватил пожилую женщину на руки и бегом доставил на вершину. Ребята окружили Голенева и свою воспитательницу. Тоня караулила яичницу, и с интересом посматривала на ораву сирот, часть из которых очень скоро могли стать ее детьми. Она еще не могла поверить, что за пару часов так изменилась ее судьба. Но понимала, Олег не шутит. Этот странный бывший солдат решения принимал быстро, и его слова не расходились с делом. Так же быстро он помог ее родителям, прикупив лесопилку и все их кооперативное хозяйство. Если у отца еще возникли какие-то сомнения по поводу намерений афганца, то после того как он вручил им документы на приобретенное имущество, эти сомнения тут же растаяли.

И теперь он сказал, что Тоня его жена, и у них будет куча беспризорных детей. И тоже, она чувствовала, что слово он сдержит. Она не думала, справится ли с ролью многодетной матери. Ведь она сама почти девочка. Ей месяц назад исполнилось девятнадцать. А тут такая семья! Но рядом с Олегом она не боялась ничего.

Он оглянулся и встретился с ней глазами. Тоня поняла, что должна подойти. Она встала с маленького складного стульчика, что стоял у костра, и решительно направилась к ним.

— Знакомься, мама Руфа. Это моя жена Тоня.

— Когда ты таки успел пожениться? — Изумилась старая воспитательница.

— Только что. — Спокойно сообщил Голенев, словно говорил об утреннем кофе.

— Ты, Олежек, все делаешь быстро. Ну, что же, давайте таки знакомиться. Я Меджрицкая, Руфина Абрамовна.

— Антонина Павловна. — Тоня сделала над собой усилие и добавила: — Коленева.

Она знала, что в паспорте Олега одна буква его фамилии изменена. Руфина Абрамовна посмотрела на нее поверх очков и хотела что-то сказать. Она хотела ободрить эту еще совсем юную женщину и похвалить бывшего воспитанника. Мудрая старая еврейка понимала, что девочка получила хорошего мужа, который не даст ее в обиду. Пожилая воспитательница помнила, как он еще совсем ребенком кидался защищать друга. Как он молча и насуплено переживал незаслуженные наказания, никогда не выдавая истинного виновника. Как стойко переносил боль от ушибов и тумаков. Она много чего хотела сказать, но промолчала. Она прочла в глазах Тони, что несмотря на свою молодость, та и сама все это знает. Поэтому просто обняла ее и про себя благословила.

— Давайте закусим. — Олег вынес стол и вывалил на него груду конфет. Мороженное начинало таять, и Тоня положила его в тазик, а тазик пристроила в тени за домиком. Она не учла — Салан еще не успел усвоить, что принадлежит ему, а что хозяевам. Но по довольной морде пса, с которой стекало пломбирная патока, догадалась, что не права. Она бросилась за дом и увидела опустевший тазик, а рядом в траве бумажки от пломбира. Тоня воскликнула чуть не плача:

— Олег, он слопал все мороженное.

Дети тут же подняли ужасный шум. И даже воспитательница своим резким, поставленным голосом, не смогла их утихомирить. Тогда Голенев превратился в капитана спецназа:

— Слушай мою команду. Смирно! — Он не выкрикнул приказ, даже почти не повысил голоса, но тишина наступила мгновенно. Ребята вытянулись и затихли. Олег оглядел притихших сирот: — Простите моего друга, я забыл ему сказать, чтобы он не ел мороженного. Мама Руфа купит каждому по порции на обратном пути. А теперь вольно.

Салан улегся возле крыльца и выразительно слизывал остатки мороженного со своих усов и подбородка. Дети обиженно поглядывали на пса, но больше никто не кричал.

Яичница тем временем дозрела. Тоня позвала всех к костру и встала на раздачу, пытаясь отпустить каждому поровну. Гостю полагался кусок хлеба, на нем желтый глаз яйца и щепотка соли. С яичницей покончили за несколько минут. Заглатывая бутерброды, детдомовцы косили на стол с конфетами. Но там несла караул Руфина Абрамовна.

— Конфеты таки сейчас никто не берет. Мы скажем спасибо Олежке, возьмем их с собой и получим после обеда. Мне не нужны больные хилые дети, которые не едят суп.

— Кто, кроме Леньки Касаткина, из них наши? — Шепотом спросила Тоня.

— Сейчас покажу, смотри внимательно. — Голенев обошел детей и погладил афганских сирот по головкам. Она поняла. Теперь Тоня смотрела только на этих. Девочка ей приглянулась сразу, мальчиков она изучала.

Внезапно внизу раздалась громкая музыка. По проселку к подножью холма медленно ползли два черных лимузина. Машины остановились, из распахнутых дверей вывалились пятеро здоровенных мужиков. Кащеева и его правую руку, Бакса, Голенев узнал сразу. Одного из троих тоже. Он видел этого парня на стройплощадке цементного завода, когда прогуливался с Постниковым. Мужики расстелили на траве скатерть, достали из багажника ящик с пивом и уселись пировать. Время от времени они громко ржали. Бакс грязно выругался.

— Какие хамы?! Они таки не видят, что тут ученики младших классов! — Возмутилась Меджрицкая.

Голенев приманил собаку, закрыл ее в домике и спокойно отправился вниз. Личики детей вытянулись в напряженном ожидании. Над Вороньим холмом словно повис электрический заряд опасности. В наступившей паузе грохочущая музыка, хамские шутки и ругань бандитов стали слышны еще отчетливее. Голенев приблизился к гулякам:

— Рядом дети и женщины. Перестаньте лаяться.

Первым поднялся Бакс. Набычив голову, он попер на Олега. С холма не успели заметить, что произошло, но бандит пошатнулся и упал. Тогда поднялись еще двое. Они стали обходить Голенева, надвигаясь на него с боков. Руфина Абрамовна, прикрыв глаза от солнца ладошкой, пыталась рассмотреть, что происходит внизу. Неожиданно раздался крик Касаткина:

— Двое на одного! Так нечестно! — Мальчишка сорвался с места и бросился вниз. За ним сорвалась Тоня. Не успели они пробежать и половины расстояния, как и эти оба оказались на земле. Причем один, прижав коленки к подбородку, вертелся от боли, как уж на сковородке, и выл волком. Тоня подбежала к Олегу и потянула его за руку:

— Милый, пойдем отсюда.

Голенев мягко отодвинул девушку:

— Отойди, мы здесь сами договоримся.

Кащеев допил пиво, поднялся, сделал два шага в сторону Олега и неожиданно захлопал в ладоши:

— Браво, парень! Школа есть. Будет время, прикатывай в гости, поботаем о том о сем. Адреса не надо. Сядешь в тачку, спросишь Кащеева, привезут. Молодку тоже можешь прихватить. — И обратился к уцелевшему бугаю: — Треха, пикник закончен. Собирай малину, и отваливаем.

Холуй бандита зыркнул на Голенева маленькими злыми глазками, быстро свернул скатерть и схватился за ящик с пивом. Кащеев его остановил: — Оставь им. Парень разогрелся на наших придурках, пусть с телкой охладится.

— Я пива не пью. Можешь забирать. — Отказался Голенев, повернулся к щедрому бандиту спиной, подсадил Касаткина себе на плечи и, обняв Тоню, зашагал на холм.

— Не пьешь, рыбачков угостишь. — Бросил Кащеев ему в след и уселся в машину.

Когда они поднялись на вершину, лимузинов уже и след простыл.

Притихшие было дети закричали Олегу «Ура!» и бросились на него. Леня, прикативший на плечах Голенева, яростно отбивался от сверстников, не желая ни с кем делить место на плече афганца. Но его все же стащили, а хозяина завалили на траву и навалились кучей малой. Разгребая детвору, Олег отыскал глазами Тоню и крикнул:

— Выпусти Салана.

Тоня покачала головой и направилась к домику. Салан выпрыгнул из дверей с громким лаем, тут же сообразил, что хозяин в гуще малышни, прыгнул на эту шевелящуюся гору, добрался до Олега и лизнул его в нос. Шумное веселье в честь победы над врагом остановила воспитательница. Руфина Абрамовна посмотрела на часы:

— Таки через сорок минут обед, а им еще руки мыть и чистить перышки. Это же не дети, это поросята. Все в траве извалялись. Дети поросятами себя не считали и вовсе не спешили покидать Вороний холм с его обитателями. Олегу снова пришлось превратиться в капитана Голенева. Он быстро организовал беспорядочное племя в стройную колонну и, отдав честь, принял парад уходящей детворы. Дети долго оглядывались и махали им с Тоней руками, а Салан брехал вслед.

— Затащи, все что нужно в домик, и пойдем. — По-хозяйски распорядился Олег.

— Куда пойдем?

— Сначала к твоим родителям. Пусть благословляют. Потом в ЗАГС, подавать заявление.

Тоня оглядела себя. Руки у нее остались в саже, платьице помялось:

— Как я в таком виде?

— Дома переоденешься. — Он помог занести складную мебель и посуду. Она сожгла в тлеющем костре пакеты от продуктов, собрала разбросанные псиной упаковки от мороженного.

Через десять минут они, взявшись за руки, шагали по городу. Впереди, радостно помахивая хвостом, бежал Салан.

— Мама, папа, это мой муж Олег. А это наш Салан. — Серьезно представила Тоня родителям уже знакомого им парня и малознакомую дворнягу.

— Господи, нам тут только собаки не хватало!? — Всплеснула руками Вера. Известие о замужестве дочери она как будто пропустила мимо ушей. Павел Дорофеевич тоже от эмоций воздержался. Он молча отправился на кухню и стал выставлять на стол бутылки и закуски. Улизнуть от родителей быстро не удалось. Засиделись до вечера.

Узнав от дочки о посещении Вороньего холма бандитами, родители Тони оставили молодых ночевать. Голеневу понравилась суровая сдерженность семьи, которая приняла его в дом без всякой помпы, словно он жил с ними много лет. Салан тоже быстро освоился. Пес обнюхал все закоулки, облюбовал себе коврик в прихожей, и свернулся на нем калачиком.

Дочери с зятем Вера постелила в гостиной. Они провели ночь обнявшись, как два близких очень родных существа. Зная о слышимости в блочных квартирах, Олег запретил себе всякие лирические порывы, и скоро уснул. Тоня, ощущая рядом этого сильного и смелого парня, даже не уснула, а растворилась в нем, как в нежном розовом тумане.

* * *

— Разрешите, товарищ мэр? — Олег приоткрыл дверь и, увидев, что Постников в кабинете один, запустил туда Тоню: — Прошу любить и жаловать, Тоня Коленева, моя жена.

Тихон выскочил из-за стола и поспешил навстречу молодой женщине:

— Женился и мне не сказал? — В голосе мэра послышалась обида.

— Во-первых, говорю, во-вторых, чтобы этот акт получил гражданское и юридическое завершение, попроси нас сегодня расписать. — Рассмеялся Олег.

Постников посмотрел в счастливые глаза друга, пожал ему руку и поцеловал в щечку Тоню. Затем вернулся за свой стол и поднял трубку:

— Лида, возьмите тетрадь гражданских актов и зайдите ко мне. — Вернув трубку на рычаг, Постников указал им на кресла. Лида появилась быстро. Голенев и Тоня расписались тут же в кабинете мэра. Тихон со своей секретаршей Юлей, поставили свои подписи в качестве свидетелей. Бракосочетание двух кооператоров состоялось.

* * *

Кащеев ездил кутить на Вороний холм из любопытства. Он не ожидал застать там столько детворы, да еще и старую жидовку воспитательницу. Но шпанята неожиданно помогли создать конфликт и заставили Голенева вступить в драку. Кащеев бы все равно нашел предлог зацепить афганца, а так даже искать не пришлось. Парень показал себя бойцом, что и следовало ожидать. Случись такое раньше, он бы Голенева пристрелил. Особенно, после его жеста с покупкой лесопилки упрямого кооператора. Но планы бандита поменялись на сто восемьдесят градусов. Произошло это после встречи с авторитетом из подмосковной солнцевской группировки. Алехан Казиев успел подмять под себя гораздо больше Кащеева, и мыслил куда шире. Гена посоветовался с ним и понял, что рубить яблоню, пока она не принесла плодов, глупо. Вернувшись из Москвы, он заперся в своем кабинете, долго и тяжело думал. Затем позвонил в Сочи знакомому уголовнику. Тот выложил кое-что о Голеневе и его бизнесе. Сегодня утром Кащеев уже знал, что будет делать. Перед завтраком он пошел в церковь к батюшке.

Отец Василий, надеясь, что хозяин в отъезде, накануне расслабился. Пил он с убогим Трофимкой, и говорил с ним о себе. Трофимка был хорош тем, что ни понимал ровным счетом ничего из речей батюшки но, будучи дурачком ласковым и веселым, поддакивал, кивал и улыбался каждой фразе. Отпустил Трофимку батюшка под утро, а через два часа явился Гена.

Растолкав отца Василия, он потребовал, чтобы тот облачился как для службы, и выслушал его внимательно. Кащеев желал отпущения греха, которого еще не успел совершить, но имел в помыслах. Батюшка вскоре сообразил, что бандит задумал что-то мерзкое, и желает сделать его своим духовным соучастником. При таком раскладе Кащеев тешил себя надеждой, что Господь не столь сурово его накажет. Ведь священник заступится за своего прихожанина и кару смягчит. Кащеев по старому правилу совковой жизни искал блата с Господом. Бандит, как ни странно, верил в Бога, но понимал эту веру на свой манер.

Чтобы отвязаться от настырного посетителя, отец Василий махнул рукой и отпустил ему грех авансом, после чего в рясе завалился на перины и продолжил сон.

* * *

Вечером Кащеев созвал на совет прикормленных городских чиновников. В баню он их не пригласил, а принял в офисе весьма официально. Данилка Максюта, Славка Стеколкин и Сашка Курдюк, как величал бандит своих корешей, с порога почувствовали, что нынешний собор отличается от обычных загулов у криминального авторитета. Ни поросенка, ни шлюх им пока не предлагали. В кабинете стояла бутылка водки, три бутылки боржоми и соленые огурцы. Подобный стол больше походил на поминки бедного родственника, чем на встречу друзей.

Водку Гена Кащеев разлил сразу. Они и выпили, как на поминках, не чокаясь. Кащеев хрустнул огурчиком и спросил:

— Зачем приходил к мэру афганец?

Стеколкин гадко захихикал:

— Жениться приходил. С дочуркой Вислоухова его Лида расписала.

Гена кивнул, и сменил тему:

— Как думаешь, Данилка, Постный завод построит?

Максюта задумался и налил себе боржоми:

— Трудно сказать. С учетом…

Кащеев перебил:

— А я думаю, построит. Видели технику, что он нагнал в город?

— Впечатляет. — Согласился Курдюк. Все помолчали, потому что не могли понять, куда клонит хозяин. Гена вел себя странно. На женитьбу приезжего афганца никак не отреагировал, обычной ярости к теме строительства цементного завода не проявлял. Это было что-то новое в его поведении. А все новое чиновников, привыкших к предсказуемому единообразию, тревожило.

— Хер с ним, пусть строит. — Наконец изрек Кащеев. Гости переглянулись.

— Тебя завод больше не колышет? — Удивился Максюта.

— Наоборот, радует. Надо осенью сменить мэра и заводик приватизировать. Нас четверо. Я беру пятьдесят процентов, вы остальное. Но и это остальное даст несколько лимонов зеленых в год.

— А если не получится? — Почесал темечко Паперный.

— Что не получится? Приватизировать?

— Нет, сменить мэра.

— Тогда его придется замочить.

В кабинете наступила гробовая тишина. Не то чтобы угроза Геннадия в адрес главы города их сильно обеспокоила. Свои мысли на эту тему Кащеев озвучивал и раньше. Чиновники именно сейчас учуяли в его словах какой-то зловещий подтекст лично для себя, и не ошиблись.

— И сделаете это вы. — Продолжал бандит: — Причем не кто-нибудь один, а все вместе — втроем.

— Как это? — Наконец обрел дар речи Данила Максюта.

— Колун в руки, гурьбой в кабинет, и по загривку. — Кащеев оскалился: — Шутка. Придет время, план сработаем. Но шухер нам не нужен. А насильственная смерть мэра города всегда шухер. Поэтому надо выиграть выборы. А уж, если не сможете, тогда за топор.

Кащеев поднялся, подошел к сейфу, отомкнул кодовый замок и извлек кожаную папку. Вернувшись за стол, раскрыл ее. В папке лежал лист с гербом города, на нем несколько строчек текста. Гена взял раскрытую папку в левую руку и, оттопырив указательный палец, украшенный массивным золотым перстнем с черным бриллиантом, зачитал документ:

«В городскую прокуратуру.

Мы, нижеподписавшиеся, начальник милиции Курдюк, заведующий хозяйственным отделом горисполкома Максюта и инспектор по делам недвижимости и застройки Стеколкин, берем на себя ответственность за ликвидацию мэра города Постникова Тихона Иннокентьевича. Делаем мы это по сугубо идейным соображениям. Товарищ Постников своим руководством довел город до крайней степени нищеты, коррумпированности и криминала. Чтобы остановить его вредную деятельность, мы и пошли на физическое его устранение».

К ащеев закончил читать, отложил папку и вынул из кармана «Паркер» с золотым пером:

— Подписывайтесь.

К ручке никто не прикоснулся. Бандит зло оглядел собравшихся и мрачно заявил:

— Если вы не поставите свои подписи, я вас не убью и даже не уберу с работы. Я перестану вас кормить. Решайте…

— А зачем тебе эта бумага? — Осторожно поинтересовался полковник милиции.

— Она вас повяжет. Иначе, пойдут бабки, перегрызетесь.

Первым потянулся к золотому перу Максюта. Он покрутил «Паркер» в руках, глядя в потолок, почесал концом ручки за ухом и быстро расписался. Вторым подпись поставил полковник Курдюк. Стеколкин раздумывал долго. Ему труднее всех далось решение. В отличие от коллег он мог обойтись и без вливаний бандита. За участки под застройку давали взятки. Но получить куш от того пирога чиновник и не мечтал. Проследив за его витиеватой росписью, Кащеев хмыкнул и забрал папку:

— Теперь об этом парне с Вороньего холма. Пока цементный завод не сдан под ключ, чтоб ни один волосок не упал с его головы. Иначе стройка остановится. Пока есть время, я постараюсь его приручить, а уж потом сверну шею. Фраера, вроде него, верят в бескорыстную мужскую дружбу. Если он клюнет, вопрос снят. Не клюнет, придется подумать о семье кооператора и этой Вислоухой телке. — Кащеев убрал папку в сейф: — Хватит о делах. — И нажал кнопку. Двери раскрылись, и в кабинет, скаля зубы, впорхнули голые шлюхи. Они устроились на коленях чиновников, откровенными пассами пытаясь расшевелить их мужскую плоть. Но широкий жест бандита сегодня успеха не имел. Потенция его гостей ушла на обсуждение перспектив политической жизни города и на подпись итогового документа.

* * *

Если «мальчишник» хозяина закончился, несмотря на потуги девиц, на удивление нравственно, сходка в кафе Какманду его холуев бурно продолжалась. В отдельном кабинете для вип-персон, гуляли Треха, Пятак и Бакс. Последний являлся безусловным авторитетом для всех мелких бандитов и прислуги Кащеева. Бакс иногда потирал лиловатый синяк под глазом, как напоминание о неудавшейся пирушке у подножья Вороньего холма. Все трое люто возненавидели Голенева, и если бы не запрет пахана, давно бы тут не сидели. Но по мере выпитого, а выпили они изрядно, мстительные порывы постепенно брали верх над рассудком. Подонки успели заметить рядом с Олегом красивую девушку, в присутствие которой они были оскорблены и унижены. И это тоже подливало масло в огонь. Разделаться с обидчиком, а потом поиграть с его красоткой понемногу становилось навязчивой идеей троицы.

— Мы его свяжем, посадим у койки, и на его глазах трахнем его телку по полной программе. Пусть повертится, пидер. — Сладострастно предвкушал Бакс, разливая очередную порцию алкоголя.

— Я, так думаю, надо идти под утро. Они спать полночи не будут. Шуры-муры и все такое. А к утру отрубятся. Тут мы и подвалим. — Развивал тему Пятак.

Треха был осмотрительнее:

— А если у него ствол в кармане?

— И мы пушки прихватим. Неужто из-за этой падлы башкой рисковать? — Возразил Пятак.

Бакс криво усмехнулся:

— Башкой, братки, мы все равно рискнем. Кащей узнает, открутит голову мне и вам, глазом не моргнет.

— Не открутит. Скажем, не мы. Мало ли шпаны в городе? — Успокоил Пятак. Хотя понимал, про их поход на Вороний холм Гене донесут быстро.

— Не знаю, Бакс, как ты, но лично я от этого отморозка терпеть обиду не стану. Не таких уламывали…

— Должок отдать хочется. — Согласился бандит: — Чур, только не мочить. Замочим, не простит Кащей.

— Мочить не будем. Мы лучше с его девочкой поиграем. Для него это похуже смерти. — Согласился Треха. Бакс подозвал официантку Свету, ласково шлепнул ее пониже спины и попросил записать расход за ужин в тетрадь хозяина. Пить водку и кормиться в своем кафе Кащеев разрешал шестеркам бесплатно, но желал знать, во что ему это обходится.

* * *

Тоня и Олег шли по тропинке, над рекой, поминутно останавливаясь для продолжительного сладкого поцелуя. Луна растянула по реке серебряную дорожку, в камышах орали лягушки, мерцающая бездна звездного неба создавали сказочный фон для двух влюбленных сердец. Вторую ночь с молодой женой Олег вовсе не хотел проводить под крышей ее родительского дома. С него и одного раза вполне хватило. Спать с красавицей, которая тебе далеко не безразлична, и ограничиться братским объятием, для молодого мужика равносильно небольшому подвигу. Однако бывший афганец справедливо полагал, что место подвигу лучше искать на поле брани, чем добиваться его воздержанием рядом с любимой в постели. И хотя Вера и Павел от ночевки в щитовом домике их сильно отговаривали, Голенев с благодарностью их заботу отклонил.

Они решили искупаться и быстро разделись.

— Вот ты взял и сразу женился. А если разлюбишь? — Тоня засмеялась и выбежала на высокий берег.

Он ее догнал и закружил над рекой:

— Если разлюблю, брошу. — И бросил ее в воду, прыгнул сам, следом в реку полетел Салан. Они барахтались втроем. Молодые хохотали и дурачились, а пес крутился возле них, по привычке удерживая нос на поверхности. Салан и выбрался на песок первый. Он отряхнул шерсть, разметав брызги на несколько метров вокруг, и неожиданно исчез в кустах. Через минуту раздался его злобный надрывистый лай. Тоня еще что-то кричала мужу, но Олег прикрыл ей рот ладошкой и потянул к берегу.

Выбравшись из воды, он взял ее за руку, сунул в руку платье и потащил к густому кустарнику:

— Слушай меня, Тоня. Сейчас ты оденешься, ляжешь на травку в этих кустах, и чтобы здесь не происходило, будешь лежать и молчать. Поднимешься, когда я подойду и тебя окликну. Поняла?

Она кивнула. Он заметил в ее глазах тревогу и погладил по голове:

— Все будет хорошо. — Она не успела ответить, как он исчез.

Салан брехал все с большим остервенением. Его лай медленно приближался к их домику. Олег обошел подножие холма и увидел серебристое БМВ. Лимузин стоял без света, и движок у него не работал. Голенев подкрался поближе. В салоне никого… Обошел вокруг, заглянул под ветровое стекло. Красного огонька лампочки сигнализации не обнаружил. Взялся за ручку дверцы водителя, тихонько ее открыл. Ключи зажигания на месте. Ключи осторожно вынул. Обследовал «бардачок». Нашел бутылку коньяка и несколько упаковок презервативов. Ничего не тронул. Так же тихо прикрыл дверцу и пошел на лай Салана. Внезапно пес взвизгнул и смолк. Олег пригнулся к земле, достал из кармана брюк ножик детдомовца, раскрыл его и побежал. Тропинка оставалась справа. Пришлось преодолевать склон по некошеной траве. Колючки и репейник впивались в ступни, но он не обращал внимания. Возле домика лег на траву и пополз. Наткнулся на что-то теплое. Раньше догадался, чем увидел собаку. Шкура Салана еще подергивалась. Погладил пса и ощутил пальцами кровь. Прополз еще метров пять, и увидел силуэт. Кто-то пытался открыть дверь, и на фоне домика едва просматривался. Голенев встал в полный рост, готовясь к прыжку. Мужик что-то услышал, оглянулся и выстрелил. Пуля просвистела рядом с плечом Олега. Еще раз он выстрелить не успел. Голенев метнул ножик, пробил бандиту горло, наклонился к нему, чтобы выхватить пистолет и услышал крик Тони. Огромный бугай волок жену прямо на него. Не раздумывая, броситься на помощь и получил удар по голове.

Очнулся связанный. Сознание медленно возвращалось, но в глазах еще оставалась муть. Полностью сознание вернулось от криков Тони.

Голенев понял, что сидит возле лежанки, а крик доносится с улицы. Попытался вскочить, но едва пошевелился. Ноги крепко привязаны к ножке лежанки, руки прикручены клейкой лентой к изголовью. Рот также заклеен. Он может только мычать.

Тоня крикнула еще раз, совсем близко. Пятак и Бакс волокли ее к двери. Тоня кусалась, изворачивалась, но у здоровенных подонков ее усилия вызывали лишь гаденький смех. Ее бросили на лежанку рядом с Олегом. Он думал, что умрет от ярости.

«Кукла» — внезапно пронеслось в мозгу. Я хуже «куклы» пуштунов. Та хоть ничего не видит, а я вижу все.

Пятак уже раздвигал ей ноги, а Бакс расстегивал на себе брюки, когда прозвучало два выстрела. Бакс упал на лежанку, поперек Тони. Она выскользнула из-под него, как змея. Пятак завалился на Олега. Голенев не мог пошевелиться, чтобы сбросить бандита. Но через мгновенье поверженная туша с него медленно сползла. Олег увидел рядом с собой лицо Кащеева:

— Подожди, браток. Я сейчас. — Кащеев кривым ножом быстро освободил его лодыжки, затем разрезал клейкую ленту на руках. Последним движением сорвал скотч с губ: — Встать можешь?

Голенев не смог. Ноги затекли и не работали. Кащеев поднял его за плечи и усадил на лежанку. Тоня забилась в угол, натянув себе простыню до подбородка. Ее била дрожь. Олег слышал, как стучали ее зубы.

Кащеев попытался успокоить жену Олега:

— Не мандражируй, крошка, все в порядке.

— Что ты здесь делаешь? — Сквозь зубы процедил Голенев.

— Я им запретил тут появляться, но козлики на тебя обиделись и проявили самодеятельность. Мне доложили, что они куда-то поехали. Я не пальцем сделан, понял куда. Вот и подоспел.

— Тебя благодарить? — Мрачно поинтересовался Олег.

— Благодарить не надо, но помочь с эвакуацией бывших работников было бы в жилу. — Ответил Кащеев и тактично вышел, дав возможность Тоне одеться.

Голенев обнял жену:

— Как они тебя нашли?

— Собака так страшно завизжала. Потом тишина. Я побежала к ней, а тут этот…

— Я же сказал, сиди в кустах, что бы не случилось. Почему ты меня не послушалась?

— Мне стало страшно.

— Теперь поняла, что надо слушать мужа?

— Поняла. Это я во всем виновата. Я больше не буду. — Тоня прижалась к нему и заплакала в голос.

— Оденься, простудишься.

— Тебе больно? — Она погладила синие кровоподтеки у него на запястьях.

— Со мной потом. Сначала надо ему помочь.

Олег с Кащеевым на одеяле сволокли тела бандитов к лимузину, на котором те и приехали. Запихнули на заднее сиденье. Кащеев уселся на водительское, Олег с Тоней устроились в его Мерседесе. Голенев за руль, жена рядом. Две иномарки медленно прокатили по проселку над рекой, свернули в город, быстро промчались по главной улице и выехали на московскую трассу. Через пять километров Кащеев свернул влево. Олег крутанул за ним. Еще через пятьсот метров они оказались на заброшенной городской свалке. Тоня ждала в Мерседесе, пока ее муж с бандитом, не загонят БМВ вглубь свалки и не подожгут. Когда они оба вернулись, сзади прогремел взрыв и столб огня осветил свалку.

— Предлагаю до утра прокантоваться у меня. Женушку устроим отдельно, а нам есть о чем побалакать. — Упрашивал Кащеев, выруливая назад в сторону города. Тоне хотелось домой.

Кащеев отговаривал:

— Зачем беспокоить родителей в три часа ночи?

— Ты бы лучше побеспокоился о моих родителях, когда бил по голове папу. — Не сдержалась Тоня.

— Во-первых, я к твоему отцу не прикоснулся. А во-вторых, он сам виноват. Его вежливо предупредили.

Олег положил жене руку на плечи:

— Сейчас не надо, Тонька, он сохранил нам не только жизнь. Придется выслушать, что он скажет.

Больше Тоня домой не просилась.

Кащеев подвез их к своему коттеджу. Когда они поднялись на крыльцо, автоматически загорелся фонарь под навесом. Гена позвонил в звонок. Дверь тут же раскрылась. На пороге возникла высокая, очень худая, но красивая и совершенно обнаженная женщина. Ее широко посаженные глаза смотрели на пришельцев не мигая, и без всякого выражения.

— Мака, уложи телку спать, а нам собери в каминной. — Распорядился Кащеев. Мака кивнула, и с тем же отсутствующим выражением взяла оторопевшую Тоню за руку и увела в глубины бандитского дома. В коридоре им навстречу попался парень. При виде незнакомой девушки он приложил палец к губам и ласковым шепотом попросил:

— Девочки, только без шухера. — И, шлепнув Маку пониже спины, проскользнул мимо.

Пока голая подруга бандита разжигала огонь и выставляла на низкий столик фрукты и алкоголь, Олег старался в ее строну не смотреть… Кащеев на Маку внимания не обращал. Он разлил виски и предложил тост:

— Давай вискарика за все хорошее.

— За хорошее, так за хорошее… — Согласился Голенев.