Порой, когда комиссару удавалось урвать часок-другой сна, растянувшись в палатке или свернувшись клубком на гниющей подстилке окопа, он грезил о мире под названием Яго. Видения всегда оказывались яркими, наполненными скверной, неотступной болью.

Учитывая, что Гаунт перестал запоминать — даже не старался этого делать — названия мест, в которых несли изнурительную службу он и Призраки — верные и измотанные, измотанные и верные, — комиссар удивлялся, почему именно Яго так засел в его памяти и снах.

Сухой, пыльный, обдуваемый ветрами мир. Пыль проникала повсюду, ветра завывали так, словно сам воздух играл на черепах с отпиленными верхушками, дуя им во рты и глазницы. Сухим и мертвым — таким был Яго. Сухим и мертвым, а не сочащимся сыростью и жирной грязью, как Кому-не-по-фесу-вообще.

Порой приходили иные сновидения. Старик по имени Бонифаций иногда экзаменовал Гаунта по вопросам теологии и философии, сидя в старой библиотеке — покрытый шрамами, невероятно изуродованный ветеран в кресле, украшенном латунью. Во сне комиссар спрашивал Бонифация о своем отце, а старик отказывался отвечать.

В других грёзах появлялся некий дядюшка Дерций — этот всегда возникал неожиданно. Играя с резным деревянным фрегатом на открытой веранде, радостный Ибрам вдруг поднимал глаза и видел входящего гостя. Дядюшка Дерций со странным выражением лица передавал Гаунту подарок — кольцо с печаткой.

Иной раз комиссар встречал во сне кого-то по имени Колм Корбек — тот ждал его на лесной поляне.

Высокий, грузный, бородатый Корбек, одетый в чёрную танитскую униформу, улыбался при виде Гаунта. Пахло тягучим соком нал-деревьев.

Комиссар знал, что Колм — лучший из друзей, что были у него за всю жизнь. Лучший из друзей, когда-либо потерянных Ибрамом.

Ещё одно видение, рождающееся из воспоминаний о каком-то городе-улье, целиком посвящалось Мерити Часс из благородного Дома Чассов. Юная и прекрасная девушка, она оказалась ещё прекраснее, сбросив платье. Голос Мерити, нежный, как и её кожа, шептал…